— Почему?
— Потому что дежурный не лазал под капот. Он передаст то, что слышал. А инженер отвечает за то, что видел.
Связь мы проверяем в тот же день, и проверяет её Тимка — теперь уже не «Тимка», а старший лейтенант Журавлёв, начальник связи полка, и я стараюсь при людях называть его как положено, хотя получается через раз.
Он появляется у меня в четыре часа, с блокнотом, и вид у него довольный.
— Провели три сеанса, — говорит он. — Утренний, дневной, контрольный. Прохождение нормальное. Но есть одна штука, и она мне не нравится.
— Говори.
— На второй точке дежурит человек, которого я не учил.
— Это плохо?
— Это не плохо, это опасно, — говорит Тимка. — Он передаёт правильно, но он передаёт длинно. У него сводка в эфире звучит сорок секунд.
— А должна?
— Двенадцать, — говорит он. — Товарищ майор, сорок секунд — это когда нас начинают слушать не только свои.
С первой Тимкиной фразы у меня уходит примерно десять секунд на то, чтобы вспомнить мальчишку с разбитым лицом, который в августе сорок первого не мог перевести взгляд без двоения, и сопоставить его с этим человеком, который сейчас на меня смотрит и ждёт решения.
— Езжай и учи, — говорю я.
— Мне бы туда завтра, а сегодня у меня...
— Тимофей. Езжай завтра. Сегодня не суетись.
Инженер приходит вечером с подтверждением, которого я ждал всю неделю.
Верещагин у нас человек скупой на слова, но сегодня он позволяет себе целых две фразы подряд.
— Мастерская на новой точке разгружена полностью, — говорит он. — Первый сокращённый комплект: подъёмное приспособление, ложементы, оправки, сверлильный станок и инструмент. Стапель и второй комплект идут следующей отправкой; за ними закрепили людей. Собрано, стоит под навесом, свет проведён. Работать можно с завтрашнего утра.
— С завтрашнего или уже сегодня?
— Сегодня они грели воду и мылись, — говорит Верещагин. — Товарищ майор, они трое суток не мылись.
— Правильно.
Задачу нам дают на следующий день, и дают в том виде, в каком задачи давались всю эту осень: быстро, коротко и с недосказанностью, которая обнаружится только при работе.
«Нарушить переброски противника к рубежу реки на участке...» — и дальше квадрат.
Я читаю квадрат, и мне сразу не нравится одна вещь.
— Литвинов.
Он приходит через три минуты, с картой под мышкой. Аркадий за эти два года стал штурманом полка и заметно раздался в плечах, а левая кисть у него так и осталась полусогнутой — он ею теперь довольно ловко придерживает бумагу, но писать ею не пишет.
— Смотри квадрат, — говорю я.
Он смотрит.
— Ну? — говорю.
— Что «ну»? Квадрат как квадрат.
— Аркадий, — говорю я. — Сколько в этом квадрате мест, где можно перейти реку?
Он наклоняется ближе, водит пальцем.
И через полминуты выпрямляется с тем самым лицом, которое я у него люблю больше всего: лицом человека, который только что сам себя поймал.
— Два, — говорит он.
— Вот именно.
— Точнее, два, о которых мы знаем. Может быть три.
Дальше мы сидим над картой полтора часа, и вот что у нас получается.
В квадрате река делает петлю. На выходе из петли, где берега сходятся ближе всего и где с обеих сторон подходят дороги, есть место, которое напрашивается для военной переправы: там и немцы, судя по всему, её и держат.
А в двенадцати километрах ниже по течению, у крупного села, есть старый постоянный перевоз. Он там был всегда: паром, лодки, мелкий брод для скота. Им ходили до войны и, судя по донесениям, ходят сейчас — местные, беженцы, подводы.
Двенадцать километров — это для нас, ночью, на высоте, примерно ничего. Это около двух с половиной минут на скорости выхода.
— Что в задаче? — спрашивает Литвинов.
— В задаче — «переправа в квадрате».
— То есть какая именно, не сказано.
— Не сказано.
Мы молчим.
Я знаю, что сейчас начнётся, потому что это всегда начинается. Сейчас кто-нибудь скажет разумную вещь: у нас приказ, квадрат обозначен, переправа там одна военная, вторая — так, крестьянская, и вообще не наше дело разбираться, ночью всё равно не видно.
— Я запрошу уточнение, — говорю я.
— Это дня три, — говорит Литвинов.
— Может, и три.
— А если они нам скажут: работайте по квадрату?
— Тогда мы будем работать по тому, что сами опознаем, — говорю я. — И в донесении я напишу, что именно опознали и по каким признакам.
Литвинов кивает и начинает собирать карту.
— Аркадий.
— Что?
— Ты сейчас подумал, что я перестраховщик.
— Я подумал, что ты опять за своё, — говорит он спокойно. — И что ты прав. Это, к сожалению, у тебя часто совпадает.
Уточнение я запрашиваю в тот же вечер, а на следующий день приходит связной от передовых наблюдателей.
Он приходит пешком — последние восемь километров пешком, потому что его полуторка села в грязь, — и появляется у нас в половине девятого утра: сержант лет двадцати трёх, весь в глине по пояс, с планшетом под шинелью и с лицом человека, который спал последний раз позавчера.
Фамилия — Гапоненко.
Он передаёт донесение в штабе, коротко, как учили: военная переправа работает ночью, рывками, с двадцати трёх до четырёх; днём не работает. Гражданский перевоз у села — днём и вечером, до темноты.
Тищенко записывает, я слушаю, Литвинов делает пометы на своей карте.
— Всё? — спрашивает Тищенко.
— Всё, — говорит Гапоненко.
— Свободны.
И он идёт к двери — мокрый, грязный, шатающийся, — и вот тут я делаю то, что в этот день окажется полезнее всех наших карт.
— Сержант.
— Я.
— Ты когда ел?
Он думает.
— Вчера.
— Бабенко! — кричу я в окно. — Накорми человека! И место у огня дай, пусть сушится!
Кухня у нас за хатой, под навесом, и Бабенко — тот самый южанин, который прошёл с нами Дон и Кубань и который кормит полк уже второй год, — устраивает его в лучшее место: на чурбак у самого очага, где подсыхают дрова.
Через двадцать минут я прихожу туда с двумя кружками.
Гапоненко сидит босой, в одной гимнастёрке, сапоги и шинель висят на жердях и парят. Перед ним пустой котелок. Лицо у него стало на десять лет моложе.
— Ещё? — спрашиваю, кивая на котелок.
— Не, спасибо, товарищ майор. Больше нельзя, я потом усну.
— Ты и так уснёшь.
— Мне назад идти.
— Пойдёшь после обеда, с нашей машиной до развилки.
Он молчит, глядя в огонь, и я сажусь рядом, и мы минут пять не разговариваем вообще. Это, между прочим, самое важное в таких разговорах: не начинать сразу.
— Сержант, — говорю я потом. — Расскажи мне про эту переправу просто так. Не донесение. Просто что видел.
— Как это — просто так?
— Ну вот сидишь ты в своём наблюдении. Что перед тобой?
И он начинает рассказывать.
Сначала скованно, потом всё свободнее: как они лежат на гриве в двух с половиной километрах от реки, как у них там оборудовано, как немцы их пару раз чуть не нащупали, как холодно ночью и как тяжело не заснуть под утро.
Про саму переправу он говорит охотно, потому что она у него перед глазами третью неделю.
— Они её ночью собирают, — рассказывает он. — Не всю, а среднюю часть. Днём у них середина разведена и растащена к берегу, замаскирована.
— То есть днём её вообще нет?
— Днём её нет как моста, — говорит Гапоненко. — Днём там пусто. Ну, то есть, — он хмурится, вспоминая, — почти пусто.
Вот на этом «почти» я внутренне подбираюсь, но не тороплю.
— Почему почти?
— Ну потому что они там ремонтируются иногда, — говорит он и трёт лицо ладонями. — Вот на этой неделе, во вторник кажется... нет, в среду. У них ночью что-то оборвало, течением понесло два звена. И они потом весь день там возились. Днём. Катер ходил, люди на понтонах, машины на берегу стояли.
Я поворачиваю голову и вижу, что Литвинов, который подошёл незаметно и стоит за нами с кружкой, уже достаёт карандаш.
— Сколько времени возились?
— Часов до трёх. Может, до четырёх.
— И движение по ней было?
— Нет, движения не было. Они чинили. А вот техника на подходе стояла и ждала.
— Днём? Открыто?
— Не, — качает головой Гапоненко. — Они у них там в балочке стоят и под сетями. Но с нашей гривы видно.
Литвинов садится на корточки рядом, кладёт карту на колено.
