Страница 27 из 28
— Меня — возможно, — отозвался я.
Гуш поднял голову.
— Господин, а звери при чём?
— Гуш, звери ни при чём.
— Ну и всё тогда, — определил он и вернулся к своей кружке.
* * *
Гретхен заговорила последней и заговорила про то, чего никто не ждал.
— Господин барон, я могу сверить.
— Что именно сверить?
— Все ваши отчёты в службу за шесть лет, — доложила она. — Господин барон, я их переписываю второй год и знаю, где что лежит.
— Гретхен, это месяц работы.
— Полтора, — уточнила она. — И я вам скажу зачем. Если вы сами найдёте все места, где написано неверно, и сами подадите список, это будет одно.
— А если найдут они?
— Тогда это будет совсем другое, — отозвалась Гретхен Веккель. — Господин барон, я три года ходила за отцом и одиннадцать лет жила при службе. Я знаю, как там читают бумаги.
Она сверяла их два месяца.
Нашла сто девять мест.
* * *
Мы пересмотрели записи за шесть лет и пересматривали их до весны.
Выходило вот что.
Монету кладут на камень.
Не мне в руку, не в ящик, не в кассу — на камень, и кладут её сами, и я к ней не притрагиваюсь, пока она не уйдёт.
Я шесть лет считал это обычаем.
А это была не форма уплаты, а суть: они отдавали не мне, и камень был не кассой, а получателем.
— Илария, вы понимаете, что это значит?
— Прекрасно понимаю, — отозвалась она. — Тобиас, это значит, что вы шесть лет числили в приходе то, чего никогда не получали.
— Илария, я получал. У меня восемьдесят две монеты в ящике.
— У вас в ящике восемьдесят две монеты, которые камень не взял, — не приняла она.
* * *
Вот это меня и подкосило.
Я поднял реестр и посчитал за шесть лет.
Проходов — четыреста с чем-то.
Монет положено — столько же.
Монет в ящике — восемьдесят две.
То есть три четверти монет камень забрал, а четверть оставил, и я эту четверть шесть лет складывал в ящик и сдавал по ней отчёт.
— Ксаверий, а почему он берёт не все монеты?
Не знаю.
— Ксаверий, ты сто десять лет при этом камне.
Сто десять лет я вёл книгу, в которой писал «внесено», и не смотрел, что осталось,— не принял он. — Реннел, монеты со мной не разговаривали. Я их считал.
* * *
Разбирался с этим Пим, и разбирался он три недели, и разобрался.
Он поднял реестр и сверил каждую оставшуюся монету с обстоятельствами прохода.
Вышло так.
Камень не брал монету в двух случаях.
Первый: когда проходящий шёл не в первый раз за один день. Второй человек той же ходки, вернувшийся за забытым, клал монету, и она оставалась.
Второй: когда монету клали за другого.
— Господин Тобиас, вот тут четырнадцать раз, — доложил он, водя пальцем. — Старший кладёт за мальчишку, который с ним. И монета остаётся.
— Пим, а если мальчишка кладёт сам?
— Тогда уходит, — уточнил он. — Господин Тобиас, я по реестру проверил. Одиннадцать раз мальчишки клали сами, и все одиннадцать ушли.
* * *
Я сидел над этим полдня и к вечеру записал в свод вывод, который считаю главным за шестой год.
«Камень берёт монету только у того, кто платит за себя и в первый раз.
За другого — не берёт. Второй раз за день — не берёт.
Вывод: берётся не плата, а первое добровольное действие лица.
Следствие: восемьдесят две монеты в ящике — не доход. Это отказы».
Илария, прочитав, дописала ниже своей рукой:
«И это, между прочим, объясняет, отчего у Тобиаса за шесть лет ни разу не вышло разжечь камень своими деньгами. Он платил за других».
* * *
К февралю в Урочище стало шестьдесят четыре головы и двадцать один вид, и это был предел, за которым Бернат отказался строить.
Он пришёл ко мне сам и пришёл с расчётом.
— Барон, я больше не буду.
— Бернат, что случилось?
— Ничего не случилось, — не принял он. — Барон, я вам за шесть лет поставил двести двадцать столбов, шесть отсеков, приёмный двор, два бурта, акведук и подвальную загородку.
Он положил лист.
— И я вам ещё поставлю, сколько скажете. Только сперва вы мне ответьте на один вопрос.
— Спрашивайте ваш вопрос.
— Сколько их будет? — уточнил Бернат.
Я не знал.
— Барон, вы не знаете, — не принял он мой ответ, которого я не дал. — А я строю. И я строю каждый раз на то, что есть, и каждый раз через год мало.
Он сел.
— Барон, давайте я вам построю не двор. Давайте я вам построю место, где можно ставить дворы.
* * *
Мы разбирали это три вечера и разобрали.
Он предлагал разметить всё поле за третьим двором — двенадцать десятин — под будущие постройки: провести воду, проложить дорожки, вырыть ямы под столбы и поставить столбы, а стены и кровли класть потом, по мере нужды.
— Бернат, это на годы.
— На четыре, — уточнил он. — Барон, я посчитал. Четыре года по три месяца в лето.
— И сколько это стоит?
— Столбы, лес, гвозди и труба, — доложил он. — Сто шестьдесят золотых за четыре года. По сорок в год.
Я посчитал своё.
Сорок в год мы вытягивали, но только при том, что тропа ходит и посетители идут.
— Бернат, а если тропа встанет?
— Тогда бросим на середине, — не принял он. — Барон, я вам честно: я в жизни ничего не строил на четыре года вперёд. Я всё строил на то, что есть сейчас.
Он посмотрел на меня.
— И мне пятьдесят четыре. Я хочу один раз построить вперёд.
* * *
В марте вернулся Кайрак, и я задал ему вопрос, который держал всю зиму.
Через Кешу и через Илмета разом, и это был первый разговор, который мы вели двумя переводчиками.
— Спросите: кому они отдают долю?
Ответ шёл долго.
Кеша перевёл: «камню».
Илмет записал: «тому, кто за камнем».
Сравнили при Кайраке, и Кеша, поняв расхождение, переспросил сам, без моей просьбы.
И перевёл во второй раз иначе.
Реннел, я ошибся, — доложил Ксаверий Аргентум Третий. — Он сказал «тому, кто считает».
* * *
Мы просидели с Кайраком три вечера, и три вечера он отвечал на вопросы, которых ему шесть лет никто не задавал.
Изложу то, что сложилось, и изложу честно: половину мы, вероятно, поняли неправильно.
Доля платится не за проход.
Она платится за то, что тебя внесли в счёт того, кто считает.
Платят раз в жизни — первый раз, когда проходишь. Дальше уже всё равно, потому что ты уже сочтён.
— Ксаверий, спроси: а зачем быть сочтённым?
