Страница 26 из 28
Не знаю, — признал дракон. — Реннел, я его не спрошу: он ушёл до марта. И, честно говоря, я не уверен, что он сам различает.
Я записал оба значения в свод, рядом, и подчеркнул оба.
А ниже приписал то, что счёл важнее обоих:
«Переводчик выбрал страшное значение, потому что боялся. Переводчик это признал сам, через сутки, без принуждения.
* * *
Осень и зима вышли тяжёлыми, и тяжёлыми не по делу.
Девятого октября умер пеплогрив.
Ему шла пятая зима на настиле, и Илария два года подряд писала в дозировках приписку про его суставы, и я эту приписку два года читал.
Умер он утром, в своём дворе, лёжа, и умер без мучений — Илария осмотрела и сказала, что сердце.
Гуш нашёл его первым.
Он пришёл в кухню, постоял в дверях и сказал четыре слова.
— Господин, слепой не встал.
Мы вышли все.
* * *
Хоронили его в тот же день, за третьим двором, и копали вчетвером четыре часа, потому что яма нужна была на тридцать пудов.
Гуш копал молча и не дал никому себя сменить.
Когда закончили, он постоял над ямой и сказал ещё три слова, и это была вторая его речь за день.
— Двадцать два года.
— Гуш, ты его двадцать два года знал?
— С каменоломни, — доложил он. — Господин, я его первый раз видел, когда мне было двадцать. Его тогда сюда привезли.
Он воткнул лопату.
— Я тут потому и остался, — договорил Гуш.
Я про это шесть лет не знал.
* * *
Записывал я его в племенную книгу вечером и записывал долго, потому что не мог решить, что писать в графе причины.
В итоге написал «старость», и приписал ниже то, что считаю обязательным для этой книги:
«Слеп с восьми лет. При поступлении в Урочище имел клеймо Ловчего. Прожил тут двадцать два года.
Последние пять зим на тёплом настиле, устроенном в шестьсот тридцать девятом. До того зимовал на голом полу.
Умер в своём дворе, лёжа, не мучаясь. Нашёл Гуш».
А Илмет, читавший через плечо, спросил то, до чего я не додумался.
— Господин, а имя?
— Илмет, у него не было имени.
— Как это не было? — не принял он. — Господин, дядя Гуш его двадцать два года звал Слепым.
Я дописал.
* * *
В ноябре умерла одна из двух прозрачноперых.
Без причины и без болезни — просто утром не встала, и вскрытие не дало ничего, как не дало и в первый раз.
Вторая после этого перестала есть на девять дней.
Кормили мы её через рожок вчетвером посменно, и выходила её в итоге Ирма, потому что у неё оказались самые спокойные руки в доме.
Мы ее выходили и Ирма на десятый день пришла ко мне с вопросом.
— Господин барон, а она теперь одна останется?
— Одна останется, Ирма.
— И это уже насовсем?
— Насовсем, — подтвердил я. — Ирма, у нас вторая была единственная в королевстве.
Она подумала.
— Господин барон, а можно я к ней ходить буду? Не по работе.
— Ходи, конечно, разрешаю.
— А это не запрещено?
— Ирма, у нас в наставлении написано не давать имени в первый месяц, — уточнил я. — Про «ходить не по работе» не написано ничего.
Она ходила к ней шесть лет, до самой её смерти.
* * *
Второго переводчика мы искали полгода и нашли способ обойтись без него.
Придумал Илмет, и придумал он это не как решение, а как жалобу.
— Господин, я по-кайракски говорю хуже, чем раньше.
— Илмет, ты четыре года дома не жил.
— Я дома был дважды, — не принял он. — Господин, я про другое. Я слова помню, а как говорят — забываю.
Он подумал.
— И ещё я замечаю, что Ксаверий переводит не как отец говорит.
Я отложил перо.
— Илмет, а в чём разница?
— Ксаверий переводит гладко, — доложил он. — А мы..., - он сделал паузу. - Они так не говорят. Они говорят короче и оставляют пустое.
* * *
Из этой жалобы вышло вот что.
С октября мы стали переводить вдвоём.
Кеша переводил как раньше, а Илмет записывал то, что расслышал сам, — отдельно, своими словами, с пометкой, где не понял.
Сравнивали потом.
За зиму набралось одиннадцать расхождений.
Восемь оказались мелкими: дракон подставлял вежливые обороты, которых в оригинале не было, потому что сто десять лет назад так говорили.
Два — существенными.
И одно оказалось таким, что мы потом полгода пересматривали старые записи.
* * *
Расхождение было в слове «пошлина».
Кеша переводил его этим словом шесть лет, и я шесть лет писал в реестр «пошлина», и служба шесть лет принимала.
Илмет, услышав это слово в ноябре, записал иначе.
«Доля».
— Илмет, это одно и то же.
— Не одно, — не принял он. — Господин, пошлину берут. А долю отдают.
— И что от этого меняется?
— Всё, — уточнил он. — Господин, если это пошлина, то вы её с них берёте, потому что земля ваша. А если доля, то они её отдают, потому что так положено.
Он посмотрел на меня.
— И отдают не вам.
* * *
Мы позвали Кешу, и Кеша признал сразу.
Он прав.
— Ксаверий, ты шесть лет переводил «пошлина».
Шесть лет,— согласился Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, и я тебе сейчас объясню почему, и объяснение мне не делает чести.
— Объясняй, я выслушаю.
Потому что я вёл приходную книгу этого поместья сорок лет, — доложил дракон. — И в этой книге есть статья «пошлина тропная». Она заведена в четыреста восемьдесят втором. Я переводил в ту статью, которая у меня была.
Я сидел и очень медленно понимал, что мы шесть лет вели реестр не того.
— Ксаверий, а кому они отдают?
Вот этого я не знаю, — отозвался он. — И, Реннел, теперь я думаю, что не знал никогда.
* * *
Прежде чем пересматривать шесть лет, я сделал то, чего не делал ни разу: созвал всех и признал ошибку вслух.
Не «мы ошиблись» — «я ошибся», потому что реестр вёл я и подписывал я.
Говорил я минуты три и говорил плохо.
— Я шесть лет писал в реестр слово, которого не понимал. И шесть лет отчитывался по нему в службу.
В кухне помолчали.
— Господин Тобиас, а нас за это накажут? — уточнил Пим.
— Этого я не знаю.
— А вас самого накажут?
