Олег Рой
Полковник Ксанти
© Рой О., 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Здесь не будет предупреждений о том, что все события и персонажи вымышленные, а совпадения с реальностью случайны. Потому что сюжет, перед которым блекнут фантазии самых изощренных сценаристов, – это невероятная жизнь невероятного человека.
Здесь все – взаправду: и люди, и события.
1910, сентябрь
Жандармов, не считая кучера повозки, прибыло трое. Один – похоже, главный – молодой, очень красивый, с тоненькими, как нарисованными усиками, в седле держался как влитой, хотя конь его, гладкий и тонконогий, не желал стоять на месте, пританцовывал, прядал ушами и всхрапывал, вскидывая точеную голову. Словно не терпелось ему в галоп! Вот бы Хаджи такого! Он бы не хуже этого красавца управился.
Еще двое в седлах – один седоватый, другой, помоложе, рыжевато-пегий – сидели грузно, мешковато, и синие мундиры смотрелись будто пыльными. И кони под ними были похуже. Сильно похуже: мосластый соловый меринок, довольно пожилой, как и его уже седоватый всадник, второй, под пегим, вовсе неопределенной масти и сам такой же мешковатый, как его жандарм.
Спешились подручные, однако, довольно ловко.
Но Хаджи уже не глядел. Проскользнул за углом дома в амбар:
– Дядь Саханджери, там… синие!
От задней стены амбара тянулась узкая, почти невидимая тропка – да что горцу те тропки, родные ж места! Миг – и нет тебя, горы укроют.
Дядя, оглянувшись туда, где одна из досок отодвигалась – гвоздь вылетел, а починить руки все не доходили, пролезть можно, – замешкался, словно колебался:
– А вы как? Обозлятся, могут и дом спалить…
Дверь громыхнула, в светлом проеме обрисовалась стройная фигура. Тот, красавец.
– Так-так-так. Кто это у нас тут? А это у нас тот самый бунтовщик… – красавец, усмехаясь, похлопывал стеком по блестящему голенищу. – Вяжите, – распорядился почти лениво, только посторонился чуть, пропуская в амбар подручных.
Те бросились на Саханджери с боков, обхватили, повалили – тот пытался отбиваться, да где там! Скрутили, вытащили, бросили в повозку, на козлах которой дремал унылый кучер. Вжавшегося в угол Хаджи не заметили.
В доме – как в любом горском доме – оружие имелось, конечно. Кинжалы, сабли, два ружья, даже пистолеты. Но то в доме…
Вилы, что стояли в углу, тоже при сноровке могли стать оружием. Вот только Хаджи с ними никак невозможно управиться – росту не хватит. Вот если бы ему было не семь, а хотя бы двенадцать!
Однако в углу прятались не только вилы…
Кинжал Хаджи нашел в горах. Бог весть, как погиб его прежний хозяин. А может, и не погиб, а, укрываясь от обвала или лавины, выронил клинок – и не нашел уже в сомкнувшейся трещине. Горы взяли свою дань. А потом камни, хранившие добычу, сдвинулись, показывая кинжал солнечному свету, вот Хаджи и заметил.
Оглядел все вокруг. Если бы от прежнего владельца кинжала осталось хоть что-то, он похоронил бы останки – как иначе. И клинок тоже похоронил бы вместе с хозяином.
Но ничего не нашел, нечего было хоронить. Только кинжал и прятался между кривыми каменными обломками. Мог ли Хаджи его не взять? Отчистил старательно, бережно выправил лезвие, завернул в кусок кошмы, припрятал в амбаре, в самом углу. Иногда открывал свое сокровище, любовался, примеривался даже…
Сейчас стиснул потертую рукоять, собираясь с силами… Там, в доме, остались женщины – две сестренки, мать…
На крыльце появилась тетка Амина – не чинно, как подобает горской женщине, почти бегом, за ней – мать.
– Отпустите! – два голоса слились в один.
Обе женщины, рыдая, кинулись к повозке – но жандармы-подручные не подпустили. Оттолкнули так резко, что Амина упала, пегий саданул пыльным сапогом – она свернулась в комок, крик пресекся… Мать упала возле сестры на колени, пегий и ее ударил…
Хаджи вылетел из амбара, в мгновение ока оказавшись возле повозки, встал твердо, заслоняя мать и тетку. Спиной чувствовал за собой дом, где таились две сестренки. Плачут, наверное…
Старый кинжал – слишком большой для него, от ладони до плеча, тяжелый – в тонкой мальчишеской руке не дрожал. Хаджи уже занес клинок – рассечь путы, стягивавшие дядины руки и ноги…
Пегий, мерзко осклабившись, выхватил шашку, взмахнул – показалось, что очень медленно…
…в голове словно взорвалось что-то – белая вспышка залила все ослепительным, невыносимым светом…
1918, июнь
– Племянник, говоришь? Лет-то ему сколько?
Зачем Саханджери привел племянника к этому вот? Загар делал мужчину похожим на горца, но выгоревшие чуть не до белизны волосы и непривычно светлые глаза были совсем чужие, нездешние. И кто он такой, чтобы окидывать Хаджи оценивающим взглядом?
Но, покосившись на дядю, юноша только глазами сверкнул, смолчал – не его спросили. Неприлично встревать, когда взрослые разговаривают. Но ведь он теперь тоже – взрослый? У него и папаха есть, только летом в ней жарко, поэтому Хаджи, как полагается, носит войлочную шапку – чужаки думают, в ней тоже жарко, а на самом деле ничего подобного. И от солнца защищает, и от дождя. И воды в нее можно набрать, войлок плотный, не промокнет. Даже спешиваться для этого не обязательно. Хаджи умел, наклонившись из седла, зачерпнуть из самого мелкого ручья. А этот беловолосый, которому кажется, что Хаджи – еще ребенок, он так сумеет? Да что он вообще знает про горы?
Дядя же, потрепав его по плечу, усмехнулся беловолосому:
– Пятнадцать ему… почти, – и добавил без улыбки: – Семь было, когда за мной жандармы пришли, так он им противостоять пытался. С кинжалом чуть не в половину своего роста. Ну один его шашкой и приголубил. К счастью, плашмя, но несколько суток мальчишка без сознания пролежал. Мать тогда поседела, у нее и так из двенадцати трое выжили. Так что сейчас он уже не мальчишка. Взрослый воин. Стреляет, шашкой работать умеет, кинжалом, любого коня покорит…
Беловолосый зачем-то сунул большие пальцы под ремень и провел ладонями, словно убирая назад складки гимнастерки. И не было там никаких складок, рубаха и без того сидела ладно, привычно. И глаза смотрели, хоть и оценивающе, но не свысока, почти уважительно:
– То понятно, – кивнул, – тут у вас с лошадями и кинжалами чуть не младенцы управляются. Да и не привел бы ты недостойного. Извини, Сокол, коли что не так, не в обиду я спросил. Что смотрится мальчишкой, оно, может, и хорошо. Места-то здешние тебе ведь знакомы? – теперь он взглянул прямо на Хаджи.
Глаза – странно круглые, очень светлые, как ледок на овечьей поилке ранним предзимним утром – встретились с темными, почти черными. Нет, подумал Хаджи, не свысока смотрит. Тот давнишний красавец-жандарм на сказочных статей жеребце – да, тот чуть ли не щурился свысока – надменно, высокомерно, пренебрежительно. Этот же глядит в упор, как на равного. Без вызова глядит – спросил и ждет ответа.
Какого?
И Хаджи просто кивнул: да, мол, знакомы. Не хвастаться же, недостойно это мужчины.
– Нам бы к Пустому ручью незаметно подобраться… Знаешь, где это?
Вот сразу ясно – чужак этот беловолосый. Пустой ручей ему нужен, видите ли.
– Он длинный, – равнодушно сообщил Хаджи.
Однако беловолосый и не подумал устыдиться. Хотя спросил-то глупость. Вроде как «знаешь ли, где Козье ущелье». А вдоль того ущелья часа полтора идти надо. А вдоль Пустого ручья и того дольше, он теперь и не ручей вовсе, потому и зовется Пустым, не везде и поймешь, где он, этот ручей. Ну и пройдешь не везде.
То есть Хаджи-то пройдет, но он везде пройдет.
Чужак же кивнул едва заметно – словно не выставил только что себя неопытным новичком, а наоборот, сам что-то проверял.
Непонятно.
И дяде Саханджери промах беловолосого промахом вовсе не показался. Смотрел на племянника тоже непонятно, тоже вроде испытывал. И доволен результатом.
Беловолосый же уточнил:
– А Пустой родник? – словно первый вопрос был вовсе не ошибкой чужака.
Когда родник был еще не Пустым, там и ручей был, и овец пасли. Но очередной обвал убил и родник, и ручей, когда Хаджи еще не родился. Только хижина пастушья и осталась, каменная, но никому не нужная, разве что путнику, которого застигла в горах непогода, пригодится.
Неподалеку от прежнего родника вода пробила себе путь, но молодой источник был слаб, не чета прежнему. И травы не стало, даже коз не накормишь, не то что овец. И тропы, ведущие туда, исчезли…
Для недобрых людей – подходящее укрытие. Хаджи и сам не знал, почему вдруг подумал про недобрых людей.
– Люди туда пройдут? – в голосе беловолосого послышалось легкое нетерпение. – Двое, трое, пятеро – сколько?
Дорога, и даже вполне удобная, и конному пройти – имелась. Не прямо к Пустому роднику подходила, но – близко. Если обогнуть – понизу обогнуть, – есть немаленький кусок гряды, близ вершин которой пряталась та хижина. День потратить придется, а то и два.
Если беловолосому нужно туда людей провести, значит, в хижине действительно укрываются те самые недобрые люди. Не пешие же они. И, значит, точно добираются до места по той дороге, что в объезд. И, значит, по ней ехать нельзя, не потому что долго, а – заметят.
Чтоб сложить все «значит» воедино, понадобился миг. Ну, может, два-три, не больше. Только желторотые несмышленыши торопятся с ответом. А Хаджи – взрослый, цену словам знает.
– Проведу. Десять проведу. Больше – не знаю.
– Восемь бойцов да я с ними.
Теперь юноша только кивнул.
– Проведет, – подтвердил Саханджери. – Он горы наизусть знает, лучше меня.
– Что ж, – беловолосый кивнул. – Звать меня, если дядя тебе не сказал, товарищ Левашов. Когда-то Филином кликали. Когда сам Саханджери Соколом звался.
Даже не оглянувшись, позвал негромко:
– Лебедь! – и вдруг улыбнулся: – Лебедь – это фамилия, такой вот у нас тут птичник образовался.
Он засмеялся, но Хаджи совпадение – Филин, Сокол и Лебедь – смешным не показалось. Может, потому, что не до шуток ему сейчас было. Сперва – стычка с отцом, от которой внутри до сих пор что-то больно саднило и вздрагивало: близки они никогда не были, но он же – отец! И Хаджи у него – единственный сын, остальные – девчонки. А он вот пошел против отцовского слова.
Потом здесь: возьмут – не возьмут? Пусть дядя Саханджери сразу не велел сомневаться, Хаджи чувствовал себя скверно. Хотя виду старался не показывать.
Теперь, наверное, следовало уже и успокоиться – но что, если это еще не все? Если происходящее – еще одна проверка?
Какие уж тут шутки. Лебедь так Лебедь, да хоть бы и Гусь – все равно смеяться не над чем.
Парень, сидевший неподалеку, привалившись к низкой каменной ограде, после оклика вскочил резво. Невысоким оказался, но крепким. Почти квадратный, из него одного двое таких, как Хаджи, вышли бы. Стрижен коротко-коротко, отчего голова казалась совсем круглой. И глаза круглые. И щеки. Вот кому прозвище Филин подошло бы в точности. А он – Лебедь. Вскочил – и в два прыжка оказался рядом:
– Тут я, товарищ Левашов! – на командира он глядел с нескрываемым почтением, с явной готовностью «бежать и исполнять».
– Вот тебе новобранец, зовут Хаджи Мамсуров, отведи в конюшню, пусть выберет себе лошадь, ну и после все, что положено… – распорядился Левашов. – Да пригляди, чтоб клячу не подсунули, а то Гуриев вечно жадничает, как будто на черный день бережет…
– Такому подсунешь, – хмыкнул Лебедь, оглядывая Хаджи.
Такому… Глядя вслед двум, таким непохожим, фигурам, Левашов погладил скальные обломки, из которых когда-то сложили изгородь. В родных-то его краях все больше частоколы да плетни, а тут и вот такие встречаются. Дом, где когда-то квартировал один из нижних жандармских чинов, а теперь – он, Левашов, – небольшой, словно в землю вросший, хотя тоже каменный, не саманный, а изгородь и вовсе солидная. Впрочем, немудрено: деревья тут не то чтоб вовсе не растут, но не столько, чтоб тратить на заборы. Камень же – вот он, везде.
И люди, как из камня вытесанные.
Саханджери вон сколько били и ломали – а он не сломался, и до революции дожил, и власть советскую теперь защищает, как не каждый профессиональный вояка сумеет. И племянника, похоже, достойного воспитал…
– Может, ты бы его к себе в отряд лучше взял?
Тот, кого когда-то звали Соколом, только головой покачал:
– Сам знаешь, у меня больше стычки прямые, рубка, да и люди у меня все здешние. Почти все. Горы нам не чужие. А тебе проводник нужен. Да и большой уже парень, чего ему под моим крылышком прятаться.
– Тоже верно, – кивнул Левашов. – А парень, видно, хороший. Горячий, а держать себя умеет, как не все тридцатилетние могут…
– Ты специально его про Пустой ручей спросил? – Саханджери чуть прищурился.
– А ты как думал? – ответил Левашов с коротким смешком. – Третьего дня приходил один проводником проситься. Да я, говорит, да везде пройду, да к Пустому ручью – пожалуйста! А твой мало того что действительно знает, но только глазами сверкнул – а ведь наверняка хотелось меня осадить: мол, ты тут чужак и ничего не понимаешь, глупость ляпнул… А он ответил ровно по делу.
– Говорю же – взрослый уже.
– Ну да, – согласился Левашов. – Думает, прежде чем сказать, надеюсь, что и прежде, чем сделать, тоже подумает. Остальному научится. Так что не переживай, Сокол.
Левая бровь Саханджери взлетела, словно удивился он словам Левашова:
– Да я-то не переживаю, с чего бы? Вот сам он переживал – как же пешему-то.
– Вроде у вас тут даже у десятилетних пацанов свой конь имеется. Или совсем уж бедная семья?
– Семья небогатая, это верно. Как принялись нас в долины переселять – это еще до моего рождения было, – многие старые рода обеднели. Только и звания, что алдары… Но не настолько Мамсуровы бедны, чтоб парень вовсе безлошадный был. Да только, видишь… с отцом его… сложно. Он такой… хозяйственный. Как можно коня куда-то отдать? И то сказать, семью кормить надо, а все прочее побоку. Так что про коня для Хаджи я и не заикался, только поссорились бы лишний раз.
– Ничего, по лошадям у нас пока недостатка нет, – Левашов улыбнулся. – Сколько-то от жандармов осталось, ну и когда с бандюками схлестываемся, стараемся коней поберечь. Да и сам знаешь, пристрелить-зарубить всадника проще, чем его лошадь. Потом ловим… Как он сына-то отпустил? Отец то есть?
Саханджери только плечами пожал, едва заметно поморщившись: явно не желал обсуждать лишние семейные подробности с посторонним. Хоть и свой Левашов-Филин, а – не родич, не подобает внутрисемейные дела наружу вытаскивать. И Левашов, конечно, понял:
– Ладно, пойдем глянем, как твой парень осваивается.
Конюшня бывшей жандармерии смотрелась внушительно. Здание жандармерии, к которому она примыкала, казалось скромной пристройкой. С фасада все выглядело иначе, но с тыла конюшня главенствовала.
В темном проеме дверей, привалившись к косяку, стоял невысокий чернявый боец, одетый с бору по сосенке: традиционный бешмет – зеленовато-серый – дополнялся белесыми, но крепкими галифе, заправленными в мягкие и, кажется, новые ичиги. Черкески на чернявом не было вовсе, а бешмет он носил не навыпуск, а заправленным в эти самые галифе.
Хаджи нашелся рядом. Сосредоточенно хмурясь, расчесывал гриву некрупного, но ладного конька. Тот косил глазом, пофыркивал, мышцы ходили под гладкой шкурой, так что та переливалась на солнце от золотого до почти черного.
– Откуда ж такой красавец? – искренне удивился Левашов. – Гуриев, это пополнение добыли, что ли?
Саханджери же только кивнул одобрительно – правильно племянник с конем знакомится.
– Откуда ж пополнение, товарищ Левашов? Наш это, подменный, из дальнего денника, – зачастил чернявый. – Еще весной, когда жандармов последних добивали, прибился. Но был как бы ничей, на подмену брали. Некрупный, не каждому подойдет, а сам злой, не всякий с ним и управится. Я бы и не предлагал, но Лебедь сказал, пусть новый боец сам выберет, а я чего? Разве мне жалко? Он по всем прошел и вот этого вывел, яблоко подсохшее ему скормил и давай чистить, потом вот гриву и хвост чесать… Скребок я выдал, а гребень у него свой.
