– Как зовут-то красавца этого? – Левашов кивнул на коня.
– Да никак, – Гуриев пожал плечом. – Он же приблудный.
– Выбрал, значит? – Левашов подошел к Хаджи поближе.
– Хороший конь, – отозвался тот, продолжая разбирать спутанную гриву. Гребень замер, тонкие смуглые пальцы нырнули вглубь и через пару мгновений извлекли здоровенный, едва не с куриное яйцо, репейник.
– Как назовешь?
– Терек, – после короткой паузы сообщил Хаджи.
– Терек? – Левашов поглядел вправо, где сквозь дымку виднелся Владикавказ. И Терек был виден – гладкая поблескивающая лента, совсем не то что десятком верст выше. – Почему Терек?
– Наша Камбилеевка в Терек впадает, а он… Он хороший, сильный, но не досмотришь – и головы не сносить. И конь этот такой же.
– Да, Гуриев сказал, что жеребчик с характером, хоть и невелик. Но ты, смотрю, с ним уже поладил?
Хаджи только плечами пожал, продолжая разбирать конскую гриву, где в основной темной массе просверкивали почти белые пряди – точно как буруны на прорывающемся сквозь ущелья горном потоке. Лермонтов, вспомнил вдруг Левашов, сравнивал Терек с львиной гривой – гимназический преподаватель биологии усмехался: поэтам, дескать, и биология не указ, им что лев, что львица – один черт, главное – сочинить покрасивее. Уже на Кавказе Левашов это вспомнил: бурлящий в Дарьяльском ущелье Терек и впрямь напоминал спутанную ветром гриву. Только не львиную, конечно – та желто-коричневая, – а лошадиную…
– Что ж, красноармеец Мамсуров, и конь хороший, и ты хорошо начинаешь… Теперь ты боец отдельного отряда Терской областной чрезвычайной комиссии при Владикавказском совете народных депутатов, относимся мы к горской сотне одиннадцатой армии. Сотня – это не потому, что у нас всего сто бойцов, просто так называется. Ладно, потом и разберешься, и освоишься, парень ты, похоже, толковый. Вскорости нам и форму единую обещают, а пока так. Лебедь покажет, где что. Устраивайся, а завтра утром пойдем… Готов?
– Готов, товарищ Левашов, – и Хаджи, бросив взгляд на вздымавшиеся вокруг горы, улыбнулся. Скупо улыбнулся, едва заметно, отметил Левашов, Лебедь вон ухмылялся от уха до уха, а этот – совсем чуть-чуть, но – светло так, спокойно.
Отрекшегося от престола Царя Николая II арестовал 2 марта 1917 года генерал Михаил Алексеев – начальник его штаба. Царицу и семью Николая II арестовал 7 марта генерал Лавр Корнилов – командующий Петроградским военным округом. Славно начинали будущие герои-основатели Белого движения, что провозгласят себя русскими монархистами…
Большевики, пришедшие к власти в октябре 1917-го, предложили семье Романовых выехать из России – к родственникам (все европейские царские дома были более-менее родственниками). Романовы, оценив обстановку (Первая мировая война далеко еще не закончилась), выбрали Великобританию. Вот только его величество Георг V в разрешении въехать в Великобританию отказал. Хотя Николай, пусть уже и не венценосный, приходился британскому монарху двоюродным братом. И, что еще важнее, союзником в Первой мировой войне. Которая будет продолжаться еще год. Романовых расстреляют еще до ее завершения – в июле 1918 года.
Впрочем, Россия к этому моменту уже заключит с Германией сепаратный Брестский мир, формально выйдя из войны. Воевать Россия еще могла, вот только ни противникам ее, ни союзникам это было не нужно. Бог весть, что двигало на тех переговорах российской делегацией, но один из немногих профессиональных военных, русский генерал-майор Владимир Скалон после первого же закрытого ее совещания застрелился.
«Позорный» мирный договор был вскоре аннулирован – 13 ноября 1918 года, на фоне революционных беспорядков в Германии, – однако это мало что изменило.
Германия и Великобритания, продолжая вяло воевать между собой, не замедлили тут же наброситься на молодое, но все еще богатое государство. Впрочем, не только они. На Советскую Россию накинулись и американцы, и австро-венгры, и турки, и чехи, и финны, и японцы – более десяти стран принялись грабить молодую республику, прикрываясь лицемерными лозунгами о «борьбе с большевизмом». Даже Австралия и Канада поучаствовали.
И пусть сегодня эта война – та, что следовала сразу за Первой мировой, – называется у нас Гражданской. Это справедливо лишь на первый взгляд: русские против русских, белые против красных. Однако белые, формально руководимые русскими офицерами, снабжались – и, судя по всему, руководились – и британцами, и американцами, и прочими, и прочими, и прочими.
Мундир английский,
Погон французский,
Табак японский —
Правитель омский…
Эта популярная частушка тех времен указывала на адмирала Колчака, однако с тем же успехом ее можно было бы адресовать и Врангелю, и Деникину, и Корнилову, и Юденичу. Британцы, американцы, французы, немцы, японцы – все они активно только снабжали «русских монархистов» оружием, и не только оружием – в «гражданской» войне активно участвовали и регулярные военные части. И английские, и французские, и немецкие… Их численность даже по самым скромным (их собственным) оценкам выглядит весьма внушительно.
Британцев – около двадцати восьми тысяч.
Американцев – около пятнадцати тысяч.
Две японские дивизии на Дальнем Востоке – около двадцати восьми тысяч.
А еще французские, итальянские, румынские, турецкие, польские войска. Даже австралийские и канадские.
И кинотрилогия о «неуловимых мстителях», и предшествовавшие ей «Красные дьяволята», и гениальный фильм Полоки «Интервенция», почти двадцать лет пролежавший на полке, и «Белое солнце пустыни», все они – вовсе не художественный вымысел. Так оно и было. На юге и на севере, на Дальнем Востоке и в Крыму, в Сибири и в Поволжье, в Средней Азии и в Заполярье.
На Кавказе «с большевиками» воевал барон Врангель…
Утро, согласно распоряжению Левашова, началось, когда ночная чернота едва-едва посветлела. Впрочем, лошади, привычные к ночным вылазкам, шли ровно, не спотыкаясь. Пока двигались через селение и дальше, туда, где дорога, наткнувшись на резкий подъем, сворачивала – темнота сменилась рассветными сумерками.
Спешились, оставив Гуриева присматривать за лошадьми.
Здесь еще видна была бывшая тропа, по которой когда-то и верхом можно было проехать. Теперь же чуть углубиться – и начинался хаос: кое-где ровные, хоть и крутые, участки, но больше – нагромождения камней, заросли дрока, барбариса и прочих колючек. Где-то карабкаться приходилось, где-то балансировать на неустойчивых каменных завалах, где-то и прыгать. И тут рассвет был весьма кстати.
Сам-то Хаджи и ночью прошел бы, но горцев в маленьком отряде было всего двое, оба ингуши, один из соседнего с Ольгинским села, другой незнакомый. Остальные же, начиная с Левашова, – явно равнинные жители. Может, из той, еще дореволюционной армии дезертировали, может, еще откуда… Сейчас было важно одно: кто за советы, кто – против. Кто защищает бедных, кто – грабит. Кто – свой, кто – чужой.
Возле Пустого родника, спрятавшегося в крошечной чашеобразной котловине, устроилась одна из лютовавших в округе банд. Не столько с новой властью боролись, сколько пользовались общим хаосом. Грабили – и убивали, да одиноких путников, не гнушаясь совсем невеликой добычи. Богатых-то среди местных было раз-два и обчелся, да они в одиночку и не ходят. Но и их грабили – налетая уже на селения. Ольгинское пока обходили, но надолго ли?
Хаджи это было непонятно. А ведь он даже отца понимал, понимал, почему тот так равнодушен и к революции, и ко всему прочему, что за пределами собственного небогатого хозяйства. Действительно, кто, кроме него, защитит и накормит женщин, а царь там наверху или Советы – да какая разница, не до них. Но банды-то? Ну да, большинство от бедности в грабители подались, но ведь именно в грабители! Разве нормальный мужчина пойдет отнять коня у соседа, потому что собственного волки задрали?
Или Хаджи чего-то не знает? Может, и не в бедности вовсе дело?
Мысли не мешали ему идти, он и правда здесь и глухой ночью прошел бы.
Сейчас только останавливался время от времени, оглядывался, предупреждая о самых сложных участках. Но бойцы шли аккуратно. Карабкаясь, цеплялись за те же камни, что и он сам, понадежнее, чтобы не пошатнулась опора, сталкивая тело вниз. Серьезных провалов тут не было, но и соскользнуть на пару-тройку метров радости мало. Каменная осыпь и вовсе может утащить за собой, если неосторожен. Но шли и вправду хорошо. И прыгали с камня на камень уверенно. Зря он, наверное, про равнинных-то жителей подумал, все же не первый день эти люди в здешних местах, по горам не в первый раз идут. А он о том и не подумал. Нехорошо. У самого-то выданная из отрядного арсенала винтовка болтается, бьет по спине, как ни прилаживай. А у Лебедя того же – как приклеенная. И у беловолосого с чудной фамилией Линц – тоже. Может, они и стреляют лучше, он-то к обрезу привык. Но он выучится. В этом ничего сложного нет: смотри, запоминай, повторяй. Не стыдись спросить у тех, кто умеет. Десять раз, двадцать повторишь – так и научишься.
Следы он когда-то тоже читать не умел. Выучился. И не только на земле – и в зарослях, и в воздухе. Сейчас вот почуял в рассветном холодке дымный привкус…
– Далеко еще? – Левашов оказался совсем рядом. Тоже хорошо ходил – хоть и не горец.
– Мы рядом, – так же тихо ответил Хаджи, махнув остальным, что пора остановиться.
Остановиться – и, собравшись, окружить бандитское логово. Половине маленького отряда надо подняться выше, где скалистый склон густо зарос колючим барбарисом и плетями ежевики… Но пробраться можно: и логово оттуда как на ладони будет. Остальные…
К дымному запаху добавился еще один – кисловатый, напоминающий пропотевшее седло, но не совсем…
Гимнастерка у вывалившегося на прогалину мужика зияла распахнутым воротом и болталась поверх штанов, и рука лезла под нее, собираясь эти самые штаны расстегнуть… Видать, по нужде выбежал. Совсем чужак. Разве можно в горах вот так вот гадить где попало?
Сам Хаджи стоял в густой тени, а вот белая голова не успевшего спрятаться Линца сияла что твой фонарь.
– Комиссары! – заорал расхристанный чужак, но штаны спустить не успел.
И отшатнулся, и скрылся мгновенно за торчащей среди зарослей скалой…
– Вперед! – негромко скомандовал Левашов.
Хотели-то подобраться незамеченными и перестрелять всех, пока бандиты опомниться не успели. Но у тех даже часовые были выставлены, не все, как этот расхристанный, спали…
Хаджи даже винтовку с плеча сорвать не успел.
И первая его схватка получилась совсем короткая. Или, может, длинная – он просто не запомнил. Вот ухмыляется, поднимая обрез, бандит – и вот он уже лежит с кинжалом в горле.
Оглянулся, не нужна ли кому из отряда помощь…
Но закончилось все на удивление быстро. Все-таки не ждали бандиты нападения…
И теперь были мертвы. Кажется, все. Как и тот, чей обрез почти ткнулся в грудь самого Хаджи…
– Первый твой? – от Левашова пахло стрельбой и кровью. С левого виска вниз спускалась царапина – длинная, но не опасная. – Людей, говорю, раньше убивать не приходилось?
Хаджи помотал головой.
– Ничего, – усмехнулся Хаджи. – Отлично справился. И… Ну чтоб ты потом не думал лишнего. Они… Они на прошлой неделе два селения вырезали. От младенцев до стариков. Поголовно. Как бешеные волки. Встречался с бешеными волками?
Хаджи опять кивнул. Года три назад загоняли одного. Бешеные-то волки стаей ведь не ходят. Но и одного поди загони, умные они. Или нет, не умные – хитрые. Изворотливые. И при том – безумные. Будто кровь их с ума сводит. Простые волки таскают овец, чтоб насытиться. Или самку щенную накормить. А бешеные – просто режут всех подряд. И не только овец…
И все же в валяющихся вокруг старой хижины телах было что-то неправильное.
– Так и оставим их тут?
– Они-то всех, кого убили, бросают… да и своих, бывает… – Щека Левашова дернулась, словно у него внезапно заболел зуб. – Но ты прав. Они ведь, как ни крути, такие же люди, как и мы. По крайней мере родились-то точно людьми…
Такие же? Хаджи напряженно вглядывался в мертвые тела. Пытался увидеть те отличия, что гнали нынешних мертвецов как то безумие, что гонит бешеного волка. Искал – и не находил…
Одеждой мертвые от маленького отряда и вовсе не отличались: кто-то в защитных галифе и гимнастерке с темными следами от погонов, кого-то не отличить было от самого Хаджи. Но таких – местных по одежде – было всего трое.
– Они не наши… Пришлые… – выговорил он наконец.
– Пришлые не пришлые, но… Не буду говорить, про более-менее регулярные белые войска, Деникин, Врангель, Шкуро… Красная армия с ними бьется, вот Оренбург недавно освободили. Но и у нас тут – такая же война. Вот представь: разгромили мы белую дивизию. Но это ж не значит, что всех убили. Кто-то бежал, а кто-то сбивается в стаи и продолжает воевать. Потому что советскую власть ненавидят люто, хотят старые порядки вернуть. А кому-то вовсе наплевать, какая там власть, просто пограбить хочет, кусок пожирнее захапать. Советская власть молодая, порядок пока еще не навела, вот и бесчинствуют…
– Саханджери мне говорил, я потому и…
– Ну тогда чего я тебе объясняю. В Средней Азии вон басмачи орудуют, у нас тут бичераховцы и прочие белоказаки. Жандармы опять же бывшие… Хотя тоже, знаешь, по-всякому бывает. Вон в Екатеринодаре один жандармский полковник в первые же дни явился в реввоенсовет – давайте, говорит, работать. Бандитам-то, пока власть меняется, самое раздолье. Обычным бандитам то есть – которым лишь бы награбить вдоволь.
– И ему поверили?
– Илье Семенычу-то? Сперва не поверили, но… В общем, работает. Потому что на жандармах грехов изрядно, но ведь и вовсе без них невозможно. И теперь у нас народная милиция. Кто-то же должен грабителей ловить и убийц. И этих вот бандитов…
– Этот совсем странный…
Странность была не только в одежде – песочная не то куртка, не то рубаха и такие же штаны, – но и лицо как-то неуловимо отличалось.
– На британца похож, – Левашов, кажется, и не удивился. – Форма как раз их… ага, и бумаги при нем очень любопытные… – Он вытащил из-под тела планшет, в котором обнаружилась потрепанная карта и еще какие-то листки. Один, рукописный, был похож на обычное письмо, только буквы в нем были незнакомые… – Э-эх, жаль, что убили… – вздохнул Левашов.
– Жаль? – удивился Хаджи.
– Конечно. Его бы допросить… Да что уж теперь.
– Откуда в наших горах британец…
– Оттуда же, откуда и все прочие. Очень, видишь, многим молодая Советская республика как кость в горле. Вот и лезут. Белогвардейцам помогают, и не только регулярным частям, но и таким вот… отрядам. Видишь, у того и того винтовки английские. Больше десятка государств своих шлют. Помощнички! – Левашов сплюнул. – Бриташки, румыны, даже американцы. Те, правда, вроде на Дальнем Востоке орудуют. Большинство как регулярные части, но по-всякому бывает, этот вот откуда-то взялся. Должно быть, обучал, как вернее с комиссарами бороться. Не нравимся мы им, понимаешь? А главное – чем больше бандитов, тем больше беспорядка, а чем больше беспорядка в стране, тем проще у нее кусок отгрызть…
– Так банды, получается, не сами по себе…
– Кто-то сами, кто-то не сами… Эх, учиться тебе надо, парень, в корень зришь. Но сперва надо сволочь всякую ликвидировать. Наш отряд затем и нужен, чтобы от банд этих и духу не осталось. Но оставлять убитых вот так вот валяться… действительно… нехорошо…
– Нехорошо… – эхом отозвался юноша.
– Ладно, сейчас что-нибудь придумаем…
– У них штаны вытерты, и у этого, и у других, – Хаджи показал на бриджи «британца», вытертые на внутренней стороне бедер до кожаного блеска.
– Вижу, – Левашов нахмурился. – Верхом много ездил… Да все они… Как думаешь, где они лошадей своих держали? В селении каком-нибудь или поближе?
– Ближайшее селение с той стороны Михайловское… – начал Хаджи.
– Михайловское? – командир вдруг засмеялся. – Может, там и Арина Родионовна имеется? – и, бросив быстрый взгляд на Хаджи, пояснил. – Няню Пушкина так звали, а в Михайловском было его имение, где как раз она и жила. Про Пушкина-то слышал?
– Конечно… – не глядя на Левашова, он медленно проговорил: – «Кавказ подо мною. Один в вышине, стою над снегами у края стремнины. Орел, с отдаленной поднявшись вершины, парит неподвижно со мной наравне…» – и едва заметно дернул плечом, все же реплика командира его задела. – Я в школу ходил, ты думал, мы тут дикие…
– Извини, – Левашов помотал головой, словно прогоняя неуместную смешливость. – И не думаю я такого, и смеялся не над тобой. Это рефлекс, понимаешь: раз Михайловское – значит, Пушкин и Арина Родионовна. Сто лет как из гимназии сбежал, а в голове сидит. Глупость, конечно. Михайловских по России – ого-го сколько. Хотя вот тут, у вас… Твое – Ольгинское, там – Михайловское, диковинно как-то.
Ничего диковинного в том Хаджи не видел, но пояснил:
– Ольгинское – в честь великой княгини Ольги, она тут и церкви строила, и русские школы… А Михаил, по-моему, муж ее, в честь него тоже переименовывали, это у дяди Саханджери спросить надо или…
– Ладно, это неважно, – прервал его Левашов. – До этого селения далеко? Они туда пешком спускались?
– Да нет. То есть вряд ли туда. Тут совсем рядом, если в ту сторону, – Хаджи мотнул головой, указывая направление, – еще хижина старого Кермена, брошенная, сыновья его в Тулатово спустились давно, он один оставался, потом умер, сейчас, наверное, там никого. К Михайловскому оттуда хорошая тропа, отара пройдет, не то что всадники.
– Может, сходишь с… – Левашов огляделся. – Вон с Айдаром и… да еще Егора возьми, он, хоть и из Екатеринодара, по горам неплохо скачет. Справишься?
– Не знаю, – честно ответил Хаджи. – Может, там еще десяток… таких же. Но… – он прикрыл глаза, не то прислушиваясь, не то принюхиваясь к чему-то. – Нет, вряд ли.
– Ну-ка, ну-ка, почему так думаешь?
– Мы тут уже почти час, а до той хижины не то чтобы рукой подать, но… услышали бы нас. Или учуяли.
– Ну это ты такой чутьистый, а они, может…
Хаджи покачал головой:
– Даже если не из здешних мест, горы они знают. И тут в самом деле недалеко, они же, спешившись, не по полчаса сюда карабкались. И я бы учуял или услышал… Наверное. И… Здесь их было…
– Тринадцать, – подсказал Лебедь, глядевший на новичка уже почти с уважением. Молодой-то молодой, но голова-то варит.
– А хижина невелика… Вряд ли их тут больше было.
– Думаешь, такая маленькая банда?
– Может, банда маленькая, может, поделились. Хижин в горах немало, есть где лагерь устроить… Но что там, у кошары Кермена, не знаю. Трудно сказать. Хижина там крошечная, может, и нет ее уже, а вот для лошадей места много…
– Решай, боец. Нужно тебе усиление или втроем управитесь?
