Сопля
Гектор Шульц
Конец девяностых. Провинциальный город N, в котором давно уже умерло все человеческое.
Забитая калека Сопля сбежала из детдома и пытается выжить на улице, пока её, однажды, не замечают люди, которых боится весь город. Им нужна незаметная девчонка, готовая выполнить то, что скажут, не задавая вопросов.
И Сопля соглашается, не догадываясь, что прошлая жизнь, оказывается, была не такой уж и плохой.
Гектор Шульц
Сопля
От автора:
Я не одобряю поведение героев, не пропагандирую насилие и выступаю против употребления всякой запрещенной дряни. Наркотики – это зло, которое превращает человека в животное.
Я лишь показал, как все было, и призываю взглянуть между строк и найти тот самый посыл, который я пытался вложить в эту историю. А вот получится его найти или нет — это уже зависит от тебя, читатель.
Глава первая. Бродяжка.
«Я начал жизнь в трущобах городских
И добрых слов я не слыхал.
Когда ласкали вы детей своих,
Я есть просил, я замерзал.
Вы, увидав меня, не прячьте взгляд,
Ведь я ни в чем, ни в чем не виноват».
Песню из фильма «Генералы песчаных карьеров» в нашем детдоме любили все. И малолетки, старательно выводившие тоненькими голосами незамысловатые куплеты, и старшаки, в чьих глазах давно уже умерло детство и поселилась звериная жестокость. Соберутся, бывает, в красном уголке, гитару со шкафа снимут и понеслась. Сначала эта песня, потом другие. Взрослые, злые, правильные. И так, пока воспитатель спать не погонит.
Но ночью мало кто спит. Кто-то тяжело ворочается на скрипящих кроватях, гоняя в голове не слишком радостные мысли. Кто-то из старшаков доебывается до слабых, а другие втихаря распивают бухло, пользуясь моментом, что воспитатели ушли спать. Ну а те, кому посчастливилось не стать объектом внимания пьяных уродов, тоже думают о своем. О матерях, которые их родили. О жизни, на которую их обрекли. О будущем, которого может и не быть.
Своих родителей я плохо помню. Мать давно спилась и в памяти остался лишь ее мутный образ. Вместо отца в моем свидетельстве о рождении стоит прочерк. По паспорту я Кривошеева Александра Михайловна, только уверенности в том, что моего отца звали Мишей, нет. Кто его знает, откуда взялось это отчество.
Мамка сдала меня в детдом, когда полезли осложнения после полиомиелита. Ей куда важнее было бухать и гулять, чем заниматься с больным ребенком. Это я потом узнала, из личного дела. Полиомиелит наградил меня вялым параличом нижних конечностей. Не таким сильным, как у других детей. Был в детдоме один пацан, так он вообще еле ходил, но ему, можно сказать, повезло. Нашлось жалостливое сердце, которое дало ему новый дом и новую жизнь. На меня же всем было похуй. И родной матери, и тем, кто решался взять ребенка из детдома. Даже воспитатели порой презрительно так посматривали, когда я ковыляла мимо них по коридору.
Я не помню, когда ко мне последний раз обращались по имени. Воспитатели обращались исключительно по фамилии. Нянечка, теть Люда, ласково звала меня Каличкой, и всегда покачивала головой, когда я неловко хромала по коридору. А те, с кем я делила спальню, дали мне другое погоняло. Сопля.
Могло быть хуже. Одного пацана прозвали Сракой. Он даже рта не раскрывал, когда старшаки, гогоча, тащили его в кладовку посреди ночи, чтобы поизмываться. Меня тоже пару раз таскали, как и остальных, кого определили в лохи. Пацанов, девчонок… Старшаки скидок на пол не делали. В кладовке, заваленной матрасами, тесной и пропахшей пылью, могли начать учить жизни. Могли избить. Могли и чего пострашнее сделать. Срака не зря после таких «посиделок» с ними под одеялом до утра трясся, пытаясь сдержать рыдания.
Мне же чаще всего везло. Калина, наш старшой, вмазавшись, мог об меня кулаки почесать. Или на колени поставить и со всей дури лося прописать. В его дурной голове не было места состраданию, а бухло и разная дрянь превращали его в животное. Собственно, из-за него Срака и вздернулся. Я не знаю, что с ним делали старшаки в кладовке, но вернувшись, он не отправился в кровать, как раньше. Только тоскливо осмотрел спальню, голову пригнул и в коридор вышел. Нашли его утром, за пожарной лестницей. В петле висел, высунув распухший язык изо рта.
- Сука бздливая! По-человечески уйти не смог, – ругался потом Калина, когда воспитатели снова и снова таскали в кабинет директора очередного счастливчика, чтобы узнать правду. Но правду им так никто и не озвучил. Не так страшен директор, как те, что всегда рядом.
Но история Сраки быстро забылась и детдом вернулся к привычной жизни. Снова заскрипели по ночам кровати, снова загорелся в кладовой неяркий, холодный свет, где снова за закрытой дверью старшаки ломали очередного счастливчика.
- Неудивительно, что все свалить отсюда пытаются, - фыркнула Куля, когда мы сидели на крылечке, наслаждаясь еще теплой осенью. Воспитатели тогда выгнали весь детдом на улицу: листву опавшую убирать, деревья окапывать, дорожки подметать, да краску обновлять там, где это необходимо. Меня отрядили в помощь Куле. Таскать за ней большое ведро на колесиках, куда сваливали мусор, собранный на территории. И пусть Куля была постарше меня, она, наверное, единственная, кто называл меня по имени, игнорируя погоняло. – Не свои тебя забьют, так воспитатели.
- Это да… - неопределенно протянула я и, попытавшись подняться, плюхнулась обратно на крыльцо, когда Куля потянула меня за плечо.
- Куда ты торопишься, Санька? – рассмеялась она, протягивая мне пачку сигарет. – На, покури лучше. Никуда мусор этот не денется. Ты лучше вот что скажи… Потише у вас там стало-то?
- Куда там, - скупо ответила я.
- Ты же в третьей группе, да? – спросила Куля и, дождавшись кивка, хмыкнула. – Калина у вас там за старшого, значит. М-да, не повезло. Я знаю, что это он до края пацана того довел. Срака, да? Так его кликали?
- Ага.
- Ага, - повторила она, выпуская в осеннее небо аккуратное колечко дыма. – Так, чисто между нами. Чо там стряслось, Сань?
- Сломали его, - пожала я плечами, оглядываясь по сторонам. Куля смеяться не стала, только понимающе кивнула. – Совсем сломали.
- И не впрягся никто, - Куля сплюнула на землю и помотала головой. – Бляди дурные.
Кулю старшаки не трогали, так как она находилась на особом положении у воспитателей и директора. А все потому, что она была звездой на сборных концертах, которые администрация устраивала для нечастых гостей. Преимущественно для проверяющих из различных отделов. Ну и на пьянки ее частенько таскали, чтобы на гитаре поиграла. Стоило Куле струн коснуться, как мигом со всех слетали маски, обнажая то, что люди прятали глубоко внутри себя. Ну а если романс какой, так тут и Калина украдкой слезу пускал, настолько велик был талант этой круглолицей, вечно улыбающейся девчонки.
Честно говоря, я ей завидовала. Завидовала, что ее никто не бил после отбоя. На нее не ссали потехи ради. С ней здоровались за руку и старшие, и воспитатели. Даже пацаны из соседнего корпуса всегда смотрели на Кулю с любовью. Она располагала к себе каждого. Была в ней искорка того тепла, которое давно погасло в наших сердцах. И эта искорка никогда не угасала, какой бы тяжелой ни была ее жизнь. Пожалуй, только Куле я и могла рассказать самое сокровенное, не боясь получить в ответ жалящий смех. Она понимала. Все понимала. И старалась помочь. Хотя бы советом.
- Тут как, - Куля, улыбнувшись, сплюнула на землю. – Либо до конца дотянешь, комнату получишь и в жизнь уйдешь, либо свалишь, не дожидаясь, пока тебя в кладовке старшаки по кругу пустят.
- Ты про Черную? – осторожно спросила я.
- Ага, - кивнула Куля. История Ольки Черновой все еще была на слуху, а новый директор нашего детдома сразу бледнел, когда кто-то вскользь упоминал об этом. Как-то Ольку бухие старшаки из первой группы в кладовку затащили и всю ночь насиловали. А когда выдавили из себя все до капли, пустили в ход бутылки и обломанный черенок от лопаты. Олька неделю после этого в кровати провалялась, а потом вены расписала. И записку оставила, где обстоятельно рассказала о том, кто и как ее насиловал. Из первой группы трое на малолетку уехали. Еще двоих перевели куда-то, от греха подальше, и директору статью приписали. Да толку-то. Как собирались уроды в кладовке ночами до этого, так и продолжили, насрав и на воспитателей, и на нового директора. Конечно, пацанов и девчонок после этого по разным корпусам раскидали, да всем похуй на это было. Дешевое бухло и дрянь быстро стирали грани реальности, превращая человека в животное.
- После Ольки многих в кладовку таскали, - вздохнула я, когда Куля замолчала. – Не все, знаешь ли, могут отбиться.
- Все так, сестренка, - снова кивнула Куля. – Хули еще нам остается. Либо терпи, либо беги.
- Тебе проще, - ответила я. – За тобой директор, воспитатели. Только кто косо посмотрит, сразу в карцер отлетит.
- Выше нос, Санька. Да, дерьмовая у нас жизнь, да у других похуже. Вальку Сологубову помнишь?
- Ага.
- Она ж два года как на воле. В город выбиралась как-то и ее встретила. Прикантовалась она к компашке одной с Речки, как с детдома сбежала. С ними сейчас и трется на постоянке. Голодно, говорит, но весело. Они Вальку в бабку обряжают, а потом у церкви сажают. За день, говорит, неплохо выходит. Но бывает, что и голодными спать ложатся.
- Всяк лучше, чем здесь, - хмыкнула я. Куля, чуть подумав, улыбнулась.
- Как сказать, - ответила она. – Валька говорила, что зимой у них двое пацанов откинулись. Морозы стояли сильные, а одежа у них худая. Один от пневмонии помер, а второго на теплотрассе нашли. Трубы тогда отключили из-за прорыва, он ночью и замерз. В стекловате его нашли. Скрюченного. Согреться пытался. Вот и гадай, Санька, где лучше. Там, где околеть можно, или здесь?
- Кажется, что везде лучше, чем здесь, - обронила я. – Замерзнуть куда проще, чем раз за разом проживать кошмар, где тебя ебут пятеро обдолбанных уродов.
Куля не ответила. Только понимающе кивнула и, затушив окурок, стрельнула им в ведро. Тогда я еще не знала, что мне очень скоро предстоит выбрать: разделить участь Ольки или сбежать из этого Ада в другой Ад.
Случилось это тридцатого декабря девяносто восьмого. Воспитатели уже готовились залить глотки водкой и встретить новый год, как подобает, а старшаки приводили в порядок кладовку, таская туда не только бухло, но и жратву, которую удалось добыть на воле. Казалось, что встреча нового года пройдет так же, как и всегда. Старшаки выцепят пару лохов, поглумятся над ними, потом нажрутся и уснут. Но сердце предательски екнуло, когда в нашу спальню вошел, пошатываясь, Лук – один из вечных шестерок Калины, готовый на все ради доброго слова своего покровителя. Его мутные голубые глазенки остановились сначала на мне, а потом на Верке Безугловой. Лук улыбнулся и, небрежно махнув рукой, подозвал нас к себе.
- Короче, после отбоя в кладовку загляните, - протянул он и, посмотрев на меня, улыбнулся. – Не бзди, Сопля. Тебе понравится. Шампусика нальем, пожрать дадим. Все, по-человечески.
Но уродам вроде него все человеческое чуждо. Мы с Безугловой это прекрасно понимали, как понимали и то, что отказываться было нельзя. Если старшаки звали в кладовку, надо было идти. Или к ним, или в петлю, как Срака. Иного не дано.
Я же, когда вошла в кладовку, сразу поняла, что сегодня все будет иначе. Помимо Калины и других старшаков, там была и Бурка – Ленка Буркова, отвечавшая за порядок в женской части детдома, и ее лепшая подружка Света Гаврилова. Что Бурка, что Гаврилова больше походили на пацанов. Даже стриглись на мужской манер, и так же себя вели. Калина их уважал и не трогал, как остальных старшаков. Но мы с Безугловой были совсем другими. Лошками, цель жизни которых – это ублажать таких, как Калина и Бурка.
- Соплю-то нахуя позвали? – недовольно протянула Гаврилова.
- Тебя это ебсти не должно, - резко осадила шестерку Бурка.
- Говорят, у паралитиков пизда от судорог узкая, - гоготнул Лук, а Калина неприятно улыбнулся, заметив, как я побледнела. – Слышь, Сопля. У тебя там как между ног?
- Нормально, - тихо ответила я. – Как у всех.
- Ну, это мы еще проверим, - кивнул он и, подойдя к Верке, сильно ущипнул ее за грудь. Безуглова вскрикнула, но старшаков ее жалобный крик лишь повеселил.
- Ладно, садитесь, - скупо обронил Калина. Он посмотрел на Верку и похлопал ладонью по табуретке, рядом с собой, а когда Безуглова села, подвинул к ней стакан с водкой. – Пей.
- Я не хочу…
- Пей, блядь, когда старшие говорят, - огрызнулся Лук. Верка кивнула и, махом опрокинув в себя водку, скривилась. – Чо, ништяк?
- Конечно, ништяк. Нормальной водяры хуй найдешь, - проворчала Бурка, злобно смотря на Безуглову. – Ебало не криви. Угостили, так порадуйся.
Верка порадовалась, как могла. Даже выдавила из себя жалобную улыбку, которая особенно повеселила старшаков. И лишь после этого водку предложили мне.
Первыми, ожидаемо, накидались Лук с Гавриловой. Калина тоже был пьян, но его глаза, хоть и мутные, настороженно блестели, когда он переводил взгляд с меня на Верку. Бурка, не обращая на нас внимания, жрала квашенную капусту, которую мы частенько воровали из столовки. Капусты было так много, что ни няньки, ни повара, ни воспитатели попросту не обращали внимания, когда ловили кого-нибудь возле тяжелой деревянной бочки, где она лежала. И пусть Бурка, казалось, была целиком поглощена едой, я все же замечала ее взгляд, в котором сквозила насмешка, когда она видела, как бледнеет Вера, которой Калина положил ладонь на бедро, и как трясутся мои губы, когда воняющий блевотиной Лук садится рядом со мной.
- Да не трясись ты так, - прошептал он мне на ухо, когда я напряглась, почувствовав, как его дрожащие пальцы жадно сминают мою грудь.
- Не надо, Илюш, - еле слышно ответила я, заставив его рассмеяться.
- Ты сама посуди, Сопля. Ну, у кого на тебя без синьки встанет, а? А так хоть нормального пацана попробуешь, м?
- Не надо, Илья. Я не хочу.
- Да кого ебет твое «хочу-не хочу»? – вспылил он, уже без стеснения запуская руку мне под футболку. – Вон, на Безуглову смотри. Сидит и молчит.
Вот только Верка не молчала. Слишком уж красноречиво «орали» ее глаза, в которых застыла и боль, и унижение, и страх. Этот страх парализовал ее, как и меня. Поэтому Вера молчала, пока пьяный Калина, склонив голову, елозил рукой у нее между ног.
Старшаки перекинулись неожиданно, но я это сразу заметила. Их выдал взгляд – стеклянный, как у зверя, который напрочь утратил связь с реальностью. Снова вскрикнула Верка, которую Калина перегнул через стол и задрал юбку. А потом вскрикнула я, когда Лук, схватив меня за шею, нагнул так, что затрещал позвоночник.
- Не бзди, Сопля, - прошептал он. – Тебе понравится. Бля буду…
Меня мутило от водки, страха и отвращения. В животе противно заныло, когда я почувствовала на шее вонючее дыхание. А потом нутро свело от такой боли, словно между ног кипятком плеснули. Довольно заржала Бурка и эхом откликнулась Гаврилова, а я корчилась от судорог, напрочь утратив способность сопротивляться. Где-то там, позади меня, плакала Верка и ее плач перебил звук удара, а потом ругань Калины. На миг мелькнула мысль, а не сон ли это? Кошмар, от которого невозможно очнуться, как бы ты сильно не желала проснуться. Но это был не сон, о чем говорила боль между ног и зловонное дыхание Лука, сжимавшего мою шею стальными пальцами.
- Это чо такое?! Чо у вас тут происходит, а?
Мои губы затряслись, когда я услышала голос тети Люды. Няньки, мывшей у нас в спальне полы и порой дававшей оголодавшим девчонкам конфеты-долгоиграйки. Хватка Лука ослабла, а сам он глумливо засмеялся и отпихнул меня. Резко вытерев слезы, я повернулась на голос и увидела, что в дверном проеме стоит наша нянечка, открыв рот и держась за сердце.
- Нехристи! – рявкнула она, когда к ней вернулся дар речи. – Вы штош такое делаете, а? Вы што устроили?
- Да ладно, теть Люд. Ну, посидели, выпили, - осоловело протянул окосевший от водки Калина. Рядом с ним тихонько подрагивала Верка, стыдливо прижимая руки к животу. Ее глаза тоже были полны слез, вот только никому до этого не было дела.
- А ну, брысь в кровати! А то… а то… директору все расскажу. Ишь, устроили тут блядюшник! А вы, а? – тетя Люда повернулась в мою сторону, и я с удивлением увидела в ее глазах злость. – Гнутая, сопливая, а туда же? У, я вам задам…
Она вытолкала нас из кладовки и, заперев ее на ключ, ушла, покачивая седой головой. Рядом со мной гоготнула Бурка и расслабленно выдохнул Лук. Почесав яйца, он игриво шлепнул меня по заднице.
- Сука старая, - проворчал он. – Кончить не дала.
- Хуй она куда пойдет, - отмахнулся Калина. – Чо, первый раз что ли засыпались. Ладно, чешите в спальню. Если воспитатели придут, молчок.
-Слыхали, уебища? – процедила Гаврилова, обращаясь ко мне и Верке. Мы синхронно кивнули и, пригнув головы, помчались рысцой по коридору. Вслед нам донесся жалящий смех старшаков. Вот только мне было не до смеха. Последние остатки детства стекали по бедрам обжигающе-стыдными ручейками, а на шее наливались синяки от пальцев Лука.
