– Это «Герцог Глостерский»! Величайший поезд всех времен! Трехцилиндровый пассажирский экспресс! Первый в мире!
Малыш тихонько вскрикнул и сжал крошечные кулачки, лицо покраснело. Вероятно, колики, но они быстро прошли.
– Не плачь! – сказал Даги. – Все хорошо, честно.
Всю свою жизнь Уилбур думал, что мать на этот поезд просто накопила, потому что, естественно, не мог помнить ни этого дня, ни последовавших признаний своего брата.
– Я раздобыл его в «Редгейтсе»! Это огромный магазин игрушек. Увидел в витрине, потому что он как раз по пути в школу. Я в курсе, что воровать плохо, но еще плохо, когда один маленький ребенок, в отличие от остальных, не получает игрушку только потому, что Адольф сбил его отца в небе. А маме я сказал, что одноклассник переезжает и раздает свои игрушки. Вряд ли она поверила, но разрешила его оставить.
Дух смотрел на свое полугодовалое личико, на широко раскрытые глазки, из которых струилась любовь к Даги и поезду.
– Улыбнулся! – сказал Даги с нежностью, удивившей Духа. – Уилбур, да ты улыбаешься!
Момент прервал громкий стук в дверь, Даги положил поезд на пол, а малыша вернул в кроватку.
– Мигом вернусь, Уилбур! Только узнаю, кто там!
А это был тот, кого Даги ненавидел больше всех на свете.
Мистер Паркин
У двери стоял высокий стройный мужчина в элегантном костюме и с выражением сурового безразличия на лице.
Дух тут же его узнал.
Мистер Паркин, домовладелец.
В те дни ему принадлежали не только все дома на Глоссоп-роуд, но и многие другие. А после окончания войны он повышал арендную плату за уцелевшие здания, чтобы компенсировать убытки от разрушенных при бомбежке. Мать Уилбура считала это крайне несправедливым. Потому что Гитлер не только убил ее мужа, лишив семью кормильца, но теперь даже из загробного мира повышал арендную плату.
И тут младенческое «я» Уилбура в другом конце комнаты снова заплакало, да так сильно, что Дух не сразу уловил пронзительный, но отдаленный свист и механическое пыхтение поезда.
Уилбур услышал стук колес и увидел, как состав остановился на улице позади ничего не подозревающего мистера Паркина. Клубы пара устремились в небо. Это видение было для Уилбура таким же четким, каким невидимым для живых. Но он остался, чтобы досмотреть разворачивающуюся перед ним сцену.
– Мамуля твоя дома? – спросил мистер Паркин.
В его голосе слышалось что-то жутковатое, или, по крайней мере, Дух всегда так это воспринимал. Словно пантера кралась сквозь заросли.
– Нет, она на работе.
На лице Даги читалась дерзость. Дух подумал, каково ему чувствовать себя защитником, будучи еще совсем юным.
– Что ж, настала пятница. Она оставила для меня деньги?
– Кажется, нет, – пожал плечами Даги.
Мистер Паркин поднял брови.
– Тебе кажется, нет. Очень важно, маленький Дуглас, чтобы люди сдерживали свои обещания… А твоя мать, боюсь, очень плохо с этим справляется. Не бери с нее пример. Ведь в Священном Писании так и говорится: не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои[10].
– Мне Писание не очень нравится, – сказал Даги с привычным бесстрашием. – Только история о ковчеге ничего. Мне нравится, что Ной спас животных.
– Мне тоже по душе история о ковчеге, – улыбнулся мистер Паркин, и в нем как будто бы на мгновение проступила доброта. Дух, конечно, не помнил его добрым. Он всегда был просто строгим и беспринципным, злобным домовладельцем, но нельзя прожить больше восьми десятилетий и не осознать, что люди – существа сложные. Или что внутри них есть что-то, что противоречит тому, как они воспринимаются внешне. – Мне нравится, что Ной принял вызов и своевременно построил ковчег. Кстати, о своевременности: передай матери, что я – человек щедрый, но моя щедрость имеет предел. И что завтра утром я вернусь… Передай ей, что благотворительностью я не занимаюсь.
С этими словами он развернулся на каблуках и сделал буквально два шага до соседнего дома, в который тоже постучался за арендной платой.
Даги закрыл дверь, Уилбур увидел тревогу на лице брата – девять десятых ярости, одна десятая страха – и ему захотелось успокоить его.
– Все хорошо, Даги.
Прозвучало бессмысленно, даже для духа.
Затем раздался другой голос.
– Ох, старина. Спотыкаешься на первой же кочке…
Она оказалась прямо там, рядом с ним, такая же незаметная для живых, как поезд.
– Агнес.
– Ты же обещал направиться к поезду, как только услышишь его… – раздраженно сказала Агнес. – Что время тянешь? Давай уже на борт.
Уилбур в последний раз взглянул на Даги и попрощался, прежде чем пройти обратно сквозь кирпичи и подняться по металлическим ступенькам в головной вагон. При этом он заметил, что рельсов тут нет, в отличие от той заброшенной станции. И все же, когда поезд начал медленно отъезжать от этого дня, он двигался плавно, прямо и уверенно, как будто шел по рельсам.
– Я видел себя.
– В этом и весь смысл.
– Нет. Я имею в виду, что моя младенческая версия могла видеть… – сказал он, помахивая руками.
– Что ж, вполне возможно, – равнодушно кивнула Агнес. – Младенцы – величайшая загадка Вселенной, их никто не понимает.
– Так что же, когда я встречу более взрослые «я», они меня тоже увидят?
На мгновение ее взгляд стал угрюмым.
– Нет. И даже если, что маловероятно, они смогут тебя увидеть, не пытайся привлечь их внимание. Не вмешивайся, Уилбур. Ты в стадии принятия. Это путь к вечности. Единственный путь. И тут есть свои правила. Ты садишься в поезд и сходишь с него тогда, когда нужно. Никогда не пытайся заговорить с собой. И никогда не находись рядом в тот момент, когда ты засыпаешь. Раз, два, три. Понял?
Но он не понял. Как и то, к чему такая бескомпромиссность.
– Послушай, я благодарен, что ты решила стать моим проводником. Но мне не ясно, почему все должно быть именно так. Я уже мертв. К чему вся эта строгость? Когда я маленьким заходил в книжный магазин, ты была добра ко мне. Рекомендовала, какие книжки почитать…
Она посмотрела на Уилбура так, словно он ничегошеньки не уловил.
– Было бы неправильно с моей стороны быть не настолько строгой, Уилбур. Ты говоришь о книжках. Но что они такое, если не продукт правил, которым следуют? Даже мой любимый автор, великий мистер Рэймонд Чандлер, известный скорее своим стилем, чем сюжетами, говорил, что его стиль – это «продукт дисциплины, тщательно натренированной восприимчивости». И с жизнью так же, как с книжками. Как и – нет, особенно – со смертью. Без дисциплины ты не поймешь свою собственную историю; без дисциплины ты собьешься с курса; без дисциплины ты не доберешься до вечной цели в конце пути. Следовать правилам скучно. Но это также единственный вариант.
– Но ведь писатель волен что-то менять. Писатель редактирует.
Агнес смутилась и даже слегка выпятила нижнюю челюсть, обдумывая сказанное.
– Должна признать, в этом что-то есть. Очень незначительное, но все же. Однако главное то, что я пытаюсь уберечь тебя.
Прозвучало странно: уберечь его. В конце концов, он мертв. И все же нельзя было не признать, что ему это даже понравилось. Понравилась старомодная и какая-то непреклонная манера Агнес. Последние несколько десятилетий его жизни были довольно бессистемными и одинокими. Он дрейфовал, как семечко смоковницы. И предполагал, что для того, чтобы справиться с чем-то настолько диким, как смерть, нужен кто-то знающий правила. Особенно если в деле замешан поезд. И все же оставался еще один вопрос.
– Но если есть что-то, что я сделал не так?
Лицо Агнес внезапно смягчилось. Проступила улыбка, за которой последовал ласковый смех.
– А это, старина, означает, что ты жил.
Проносится так быстро
За окном проносились обломки его детства:
кусочек кованых школьных ворот;
он сам, лежащий на кровати с библиотечной книгой «Веселые приключения Робина Гуда»;
галантерея, где в детстве он проводил многие часы, пока его мать выбирала ткани для одежды или занавесок;
вот он вышел из книжного «Багдейл» с пустыми руками и направился обратно в сторону библиотеки.
Он встал и прошел по поезду, который катился по невидимым рельсам. Наконец он сел на одну из длинных, обитых зеленым бархатом скамеек.
Уставившись в окно, он заметил лежащий на кухне зонтик мистера Паркина.
Мать он видел лишь сердитую на Даги или глядящую на маленького Уилбура так, будто тот был очередной проблемой.
Затем что-то более радостное.
Дом с незримыми стенами. В том доме он никогда не жил. Но будучи юным худощавым мальчишкой стоял там посреди переполненной взрослыми и детьми гостиной и впервые смотрел телевизор.
– Второе июня 1953 года, – произнес он вслух, словно отвечал на вопрос в викторине в пабе, а не сидел одиноко в вагоне.
Он вспомнил, что это коронация. Дом миссис Йелланд. Под номером 40. Первый на их улице, в котором появился телевизор. Еда – единственное, что он хорошо запомнил об этом дне. Это был тот редкий день его детства, когда у него ни разу не заурчало в животе. Сэндвичи с рыбным паштетом и коронационный цыпленок[11].
А потом, когда поезд двигался сквозь время, все исчезало.
Она тревожила его. Скорость, с которой он ехал. В его детстве было не особо много исключительно замечательных дней, но этот был как раз таким, поэтому он удивился, что поезд не сделал остановку. Может, их больше не будет до самой его смерти. Может, в этом и дело. Может, ты видишь себя младенцем, видишь себя умирающим, а все остальное проносится между этими двумя точками. Возможно, были только форзацы.
Но нет, он почувствовал, как поезд снова начал замедляться, и увидел себя читающим на кровати.
Он посмотрел в окно на другой стороне.
Пластинка Элвиса Пресли крутилась на старом проигрывателе в «Молочном баре», куда Даги привел его в одну из суббот.
Затем и это растворилось, превратилось в ничто, как все остальное, и в мгновение ока Полночный поезд остановился.
Пыль
Он находился внутри книжного магазина «Багдейл».
Было довольно темно, темнее, чем ему помнилось, а в воздухе, в лучах солнца, висела пыль.
Мальчик лет тринадцати штудировал книжную полку. Высокий, на вид слегка напряженный, он вытаскивал томик с заголовком «Старик и море».
Дух стоял и наблюдал, как мужчина в кардигане и очках с толстой оправой заметил мальчика и поковылял в его сторону.
– Мистер Багдейл, – пробормотал Дух, когда мужчина прошел сквозь его призрачное тело, словно одержимый какой-то яростной миссией.
Владельцу магазина было всего-то лет сорок, но выглядел он на все двадцать старше. Он прихрамывал и разговаривал хриплым голосом из-за курения трубки и возлияний виски.
– Ты! – сказал мистер Багдейл.
Но юный Уилбур открыл уже первую страницу и увлекся простотой стиля.
– Я сказал: эй, ты!
Дух помнил этот момент. Или, по крайней мере, ему так казалось. Но такое случилось не единожды. Это происходило постоянно.
Уилбур обернулся.
– О. Здравствуйте, сэр.
В конце концов, в то время каждый взрослый мужчина с сердитым выражением лица – а их было множество – автоматически становился «сэром».
– Есть ли хоть один-единственный шанс, что ты купишь эту книгу? Ту, которую ты треплешь?.. Или это обычай у тебя такой: заваливаться сюда по субботам без гроша в кармане?
Книжный магазин «Багдейл» теперь был совсем не таким, как во времена, когда им заведовала миссис Агнес Багдейл. Юный Уилбур этого не застал, но слышал, что говорили люди. Его новая учительница литературы, мисс Грэм, например, вспоминала, как «раньше можно было зайти, споткнуться о собаку и приземлиться на счастливую стопку детективных романов». Теперь же все более официально, а книги стоят на полках. Хаос исчез, но вместе с ним и клиенты.
В отличие от матери, мистер Артур Багдейл особо не любил книги – как и читателей с авторами – и руководил магазином как любым другим делом. Здесь с читателями не считались, если те не тратили деньги. А Уилбуру, конечно же, тратить было нечего.
– Убирайся отсюда, пацан, если не собираешься ничего покупать.
Затем из-за прилавка послышалось недовольное цыканье. Уилбур обернулся – его дух вместе с ним – и увидел хрупкую старушку, которая сидела и читала роман под названием «Долгое прощание»[12].
– Артур, да отстань ты от мальчика, – сказала она.
– Агнес, – произнес Дух, узнав ее.
– Не лезь, матушка, это уже не твой магазин.
Агнес хитро улыбнулась и сказала:
– Знаю, потому что в мой покупатели захаживали.
Мистер Багдейл потянулся в карман за плоской фляжкой. Сделал глоток.
– Этот мальчишка – не покупатель. Он просто халявщик. Вот почему я убрал стулья, матушка. Мы же не хотим, чтобы люди просто сидели и читали…
