– Что? Откуда ты это знаешь?
– Я же тебе говорила: я – вселенная. Не хочу показаться нескромной, но я знаю все твое прошлое, включая то, которое еще не успело им стать… И то, что мы видим сейчас, – это воспоминания, которые ты не прожил, но которые существуют внутри тебя, факты, глубоко засевшие в тебе еще до того, как ты их услышал.
Самолет взорвался в небе и исчез. Уилбур искал его, но тщетно, и почувствовал его отсутствие, словно возродившуюся скорбь. Он представлял себе случившееся тысячу раз, в детстве проводил бесчисленные часы, глядя на облака, размышляя, гадая, о чем думал отец в последние минуты. Это было так странно – оплакивать того, кого он даже не знал. Человека, героически погибшего за несколько месяцев до рождения Уилбура. Видеть рябь на пруду, но не видеть булыжник, который вызвал ее. И еще страннее сейчас видеть, насколько мгновенной была смерть отца, учитывая, как долго он думал о ней.
Он почувствовал, что паника сдавливает грудь. Всепоглощающая, душащая, как будто это случилось только что.
Он рефлекторно зажмурился.
Агнес заговорила:
– Это тяжело переварить, безусловно. Я понимаю. Но ты должен смотреть в окно при любой возможности. Не хочется быть занудой, но весь смысл жизни, которая проносится перед глазами, в том, чтобы увидеть ее.
И Уилбур заставил себя смотреть.
Снаружи картинка становилась немного реальнее. Вырисовывались очертания города. Низкие крыши домов, плотно прижатых друг к другу. Вдали – шпиль. Часовая башня ратуши. Уилбур отметил, что пейзаж больше не колышется.
И тут, с механическим вздохом и хрипом, поезд остановился.
– Что дальше? – спросил Уилбур, а его сердце продолжало бешено колотиться от того, что он стал свидетелем смерти своего отца в небе.
– Ты сойдешь с поезда. А потом, когда снова услышишь его, сядешь обратно. Все очень просто.
За окном он увидел разрушенную стену и груду обломков. Сначала он больше ничего не видел.
Агнес улыбнулась, как встревоженная родительница у школьных ворот.
– Вперед, старина. Твое прошлое ждет. Но пообещай мне одно: ты вернешься в поезд, когда он прибудет. Обещаешь?
У Уилбура не было причин не возвращаться в поезд. В конце концов, он не хотел пропустить вечность.
– Обещаю.
И затем он подошел к двери в передней части вагона, готовый сойти.
Путешественник во времени
Он открыл дверцу вагона.
Теперь он оказался там, где было довольно светло.
Солнечный свет и красивые, похожие на вату облака. Он огляделся и увидел обломки. Акры пыли и кирпичей. Фрагменты стен, как потерянные кусочки гигантского пазла.
На одной стене висело рекламное объявление, почти целое. Старомодный плакат: замысловатое изображение лебедя, стоящего на коробке спичек.
Все было смутно знакомым, но он не мог вспомнить, откуда, пока не увидел ряд викторианских домов.
Он узнал улицу. Это Глоссоп-роуд. В его родном городе. В Шеффилде.
Он снова оказался на той улице на севере Англии, которую знал с детства. На той, которую бомбили немцы в начале войны и которая даже спустя годы походила на пустырь.
– Боже, – пробормотал Уилбур.
За всю свою жизнь он не смог осознать масштаб произошедшего или истину сложных эмоций. Поэтому даже сейчас его утешало собственное негромкое бормотание. Боже.
Затем раздался шум. Или, точнее, целая серия шумов. Какие-то мальчишки кричали друг на друга. Он посмотрел чуть вглубь улицы и увидел их.
Дети, одетые по моде другой эпохи – 1945 года, в котором он родился. Длинные серые шорты и высокие носки, рубашки, один из них – в майке, они орали и играли в футбол.
Чуть поодаль от футбольного поля стоял мужчина с мешком угля за спиной.
Прошлое. Подлинное прошлое там прямо перед ним. Такое же реальное, каким оно было, когда он проживал его.
Уилбур ступал по обломкам. Идти было приятно. Его ноги, бедра и спина снова такие молодые и подвижные.
Приближаясь к улице, он узнал одного из мальчишек. Самого мелкого, стоящего на воротах без особого желания. Знакомая хмурая гримаса на лице Даги. Худой, как шпала. С острыми коленками. На одном ботинке спереди отклеилась подошва. Ему, должно быть, лет семь.
– Даги?.. Даги…
Он был уже близко. Достаточно близко, чтобы брат увидел его.
– Даги… Даги… это я, Уилбур… Даги, дружище!
Даги дернул за нитку на своей потрепанной майке. Даже не отреагировал.
Да он же меня не видит. Я и правда дух.
Эта мысль подтвердилась, когда кто-то пнул футбольный мяч, и Уилбур вздрогнул, потому что тот направился в его сторону по низкой дуге, прямо сквозь грудь и выскочил через спину, а он ничего и не почувствовал.
Здесь, в мире живых, он был всего лишь наблюдателем.
Высокий парень тоже пробежал сквозь него и столкнулся с Даги. Даги полетел на землю. И Даги отреагировал, как всегда.
– Эй, Бобби, осторожнее! Идиот!
– Сам ты мерзкий маленький придурок.
Бобби Томас. Через тринадцать лет тебя арестуют за серию краж на Эклсолл-роуд и отправят в тюрьму города Лидс.
А что касается Даги…
Остальные мальчишки стояли рядом и хихикали. Даги поднялся на ноги и врезал Бобби, мальчику почти вдвое крупнее его. Даги яростно набросился на него, и какое-то время бой был равным.
– Ах, Даги, дружище, – вздохнул Уилбур. – Ты ведь всегда был таким, да?
– Бобби, слезь с него, – сказал один из мальчишек. – Слезь, вон его мама.
И тут он увидел, что это правда. По тротуару шла женщина и толкала коляску.
Мама Даги. Мама Уилбура. Эдит.
На ней было летнее платье с цветочным принтом, которое она, вероятно, сшила сама. Она раскраснелась и выглядела растерянной, словно в трансе. Затем она увидела, как Даги дерется, и лицо ее изменилось. В мгновение посуровело. Она оставила коляску и подошла, решительно, как собака у мясной лавки.
– Даги, ах ты негодник, немедленно иди сюда!
К этому моменту Бобби уже отступил, а Даги так и размахивал руками. Уилбур наблюдал, как Даги поморщился, когда их мать быстро схватила его за ухо и оттащила.
– Мам, – сказал Уилбур, но она прошла прямо сквозь него.
Ребенок заплакал до того, как она дошла до коляски.
Только тогда он осознал, что плач ребенка – его собственный.
Мертвые, взирающие на свое прошлое
Странным образом звук плача успокаивал. Он не до конца понимал, почему. Может, потому что младенчество – самый оптимистично чистый этап жизни; ты плачешь, когда тебе плохо, и ожидаешь решения.
– Мам, отстань… – сказал Даги, а остальные мальчишки вернулись к игре.
Уилбур следовал за ними по улице до дома номер 77. Он помнил, что краска на двери когда-то облупилась и потрескалась, но пока до этого не дошло.
– Ох и досталось бы тебе от отца, если бы он был с нами.
– Папа мертв, мам. Гитлер его укокошил.
Она дала Даги легкий подзатыльник.
– Прекрати такое болтать на улице.
– Но так и есть.
– Думаешь, я не знаю? Оставил нас ни с чем, так еще и дополнительный голодный рот добавил.
И она смотрела на малыша Уилбура, как будто он – очередная проблема, без которой ей и так приходилось несладко. Она нашла способ справиться с горем: заменила его обидой.
Она открыла дверь. Наклонила коляску и втолкнула малыша Уилбура внутрь. Даги последовал за ней, опять теребя майку. Дверь захлопнулась. Уилбур попытался ее открыть и обнаружил, что прошел ее насквозь.
Он снова был в доме, в котором родился. Снова в крошечной гостиной, которая казалась еще меньше из-за коричневых обоев, белья на сушилках, которое не помещалось на кухне, и до смешного огромного стола.
Насколько он помнил, это был не совсем стол, а стальное укрытие от падающих с неба бомб, которое правительство выдало жителям, у которых не было сада и, следовательно, кто не мог построить более крупные и безопасные бомбоубежища вне стен дома. Когда он был маленьким, ему нравилось сидеть под ним. Там он чувствовал себя безопасно, словно отец, которого он не знал, все еще был рядом.
А может, он и был рядом. Может, в этом и есть суть духов. Мертвые, взирающие на свое прошлое.
До него начало доходить: он действительно вернулся сюда. Быть мертвым – значит не столько выйти из времени, сколько выбраться за его обычные рамки.
Он вошел в комнату.
Даги сидел, насупившись, в кресле, а мать достала малыша Уилбура из коляски. Она закинула его себе на плечо, а Уилбур подошел ближе. Он внимательно посмотрел на себя.
– Привет, я, – сказал он.
Потом он осознал кое-что. Кое-что совершенно удивительное. Взгляд младенца блуждал, а потом замер. Младенец смотрел на него. Этот маленький живой Уилбур почему-то уставился на мертвого себя.
Дух
– Привет? Уилбур? Это я… ты, – он помахал рукой своему младенческому «я», а затем шагнул немного в сторону. Младенец следил за ним глазами, в этом не было никаких сомнений. – Я – дух тебя. Да. Ты – это я, и я… Дух.
Он больше не мог воспринимать себя Уилбуром, а думал о себе как о духе, которым являлся.
– Когда-то я был тобой… Теперь моя жизнь прошла. И, оказывается, в ее конце тебе достается возможность путешествовать сквозь нее.
Дух широко улыбнулся. А младенец заплакал.
– Прости, – успокаивал его Дух. – Прости, пожалуйста.
Его мать пошла на кухню и вытряхнула содержимое кошелька. А затем, с большой тревогой и осторожностью, она дрожащими руками тщательно разложила все монетки, даже полпенни и фартинги, по отдельным кучкам, чтобы сосчитать. Дух стоял рядом и напрасно говорил ей, что однажды купит ей дом.
– Ох, Джордж, – сказала она тихонько, переполняемая нежностью, – как же мне жаль, что ты не рядом. Как жаль, что оставил меня одну с еще одним голодным ртом.
Она постояла так некоторое время, потонув в эмоциях, а затем снова обратила внимание на Даги.
– Послушай. Я пошла. Вернусь в девять, когда закончу в «Портрете королевы»[9]. А ты присмотри за Уилбуром.
– А если он захочет есть?
– Не захочет.
– А если я захочу есть?
– Даги, ты уже поужинал.
– Я ел пюре! А у Джимми Гоуэра будет пирог с мясом и почками.
Эдит вздохнула.
– Повезло Джимми Гоуэру…
Через две минуты после того, как Эдит вышла из дома, Дух наблюдал за тем, как его брат пытается справиться с плачущим младенцем.
– Погоди-ка, Уилбур, – ласково сказал он малышу. – Сейчас я тебе кое-что покажу.
И он с топотом взбежал по узкой лестнице. Дух оглянулся и увидел ботинки Даги на кухне: у одного отошла подошва, а кожа потрескалась и была вся в пыли.
Через несколько секунд Даги аккуратно спустился по лестнице с игрушечным поездом, не очень надежно придерживая головной вагон и три задних, а два посередине покачивались в воздухе.
– Знаешь, что это?
Дух смотрел на растерянного маленького себя.
