Тем временем юный Уилбур был мгновенно заворожен смехом Мэгги.
– Девятнадцать мальчиков и одна девочка, – продолжила Дорин. – Назову ее Жаклин. Маленькая Джеки. Прямо вижу ее косички. И вообще, я думала, ты хочешь стать художницей.
Мэгги тут же смутилась.
– Не то чтобы…
– Ей нравится рисовать, – объяснила Дорин. – У нее хорошо получается. Даже лошади.
Мэгги сменила тему.
– Мы идем в центр. Хочешь с нами? В «Молочный бар».
– Да уж, – сказала Дорин. – Похоже, молочный коктейль тебе не помешает.
Уилбур задумался. Мать возражать не будет. Она все равно скоро уйдет на смену. Но у него совсем не было денег, не считая нескольких фартингов в банке из-под варенья наверху, и он сомневался, что этого хватит даже на один стакан.
– Не знаю, – сказал он.
Мэгги посмотрела на его ботинки. На маленькую дырочку на носке. Его обуял стыд.
– Угощаем, – сказала она, глядя ему в глаза.
И что-то в ее взгляде успокоило его, словно она нисколечко его не осуждала. И, возможно, именно это и было тем самым зернышком, посеянным в его сознании, которое спустя годы расцветет смелостью, столь необходимой, чтобы пригласить ее на свидание.
– Хорошо, – сказал он. – Я с вами.
Но затем, как это часто бывало, когда юный Уилбур стоял на пороге счастья, реальность явилась за данью. Словно у него был ангел-хранитель, только наоборот, который испытывал его, портил ему настроение и заранее озлоблял его.
Осколки
– О нет, – пробормотал Дух самому себе. – Это я помню.
Он первым увидел машину, которая вскоре подъедет и остановится прямо рядом с ними.
Причем не просто какую-то старую развалюху.
Сверкающий, элегантный черный «уолсли», крадущийся по дороге угрожающе, как пантера. Машина, которую в XXI веке можно представить только на свадьбе с сидящей внутри невестой. Но у этой над лобовым стеклом красовалась сине-белая табличка с надписью «ПОЛИЦИЯ». Уил-бур встал, сгорая от стыда, и поплелся по улице.
– Погоди, – сказала Мэгги.
Уилбур не знал, что делать, поэтому остановился и просто стоял, глядя на машину и двух полицейских на передних сиденьях.
– Они за тобой? – прошептала Дорин, стараясь звучать шутливо. – За то, что читаешь скучные рыбные книги на улице?
– Нет.
Уилбур уже видел своего брата на заднем сиденье. Из машины вышел полицейский. У него было вытянутое, серьезное лицо, и он пронзительно смотрел на Уилбура.
– Ого, – произнесла Дорин, когда полицейский открыл заднюю дверь, и оттуда вышел Даги.
Это был Даги образца 1958 года. Даги-бунтарь. Зализанные волосы, туго застегнутая рубашка, узкие джинсы, белые носки и огромные броги, которые он прозвал «жукодавами». Тот самый, который пригвождал Уилбура к стене во время их стычек и воровал у него еду, когда мама не видела.
– Что за отщепенец? – спросила Дорин намеренно громко, чтобы все услышали.
Уилбур пожал плечами. Он быстро повернулся к девочкам, но недостаточно быстро, чтобы избежать взгляда Даги.
– Без понятия.
Когда ему было надо, Даги проявлял проницательность. Он все услышал. Дух заметил боль на его лице.
– Очень приятно, Уилбо.
Дорин рассмеялась. Мэгги поморщилась от неловкости. Юный Уилбур повернулся лицом к разворачивающейся сцене.
– Мать дома? – спросил его офицер.
– Не знаю, – вздохнул Уилбур.
– Еще как знаешь, – сказал его Дух. – Не ври полиции.
Но, конечно, это было неважно. Случится то, что должно, и ему не остается ничего другого, кроме как наблюдать. Большее духу было неподвластно.
Уилбур уставился на Мэгги и хотел телепатически передать ей, что он не просто плохой младший брат, который стыдится своего старшего родственника. Что его жизнь сложнее.
И каким-то образом взгляд Мэгги дал ему почувствовать, что она поняла его. Это была одна из ее особенностей – способность прочитать чью-то книгу лишь по одной странице.
Тем временем на лице Даги появилась редкая улыбка. Уилбур тогда ее не уловил, а его Дух теперь заметил. В его характере была такая интересная черта: Даги приходил в равновесие только тогда, когда проблемы внутри его головы совпадали с проблемами, которые он создавал во внешнем мире.
– А ты – темная лошадка, дружище, – сказал Даги, глядя на Уилбура и двух девчонок, пока оба полицейских тащили его к двери дома номер 77.
– Ох, сейчас будет представление, – захихикала Дорин, а Мэгги резко толкнула ее локтем. – Дневной сеанс.
И Уилбур, и его Дух почувствовали жжение стыда и боли, когда мать открыла дверь. Она явно пила шерри, который покупала в пабе подешевле, щеки раскраснелись, на лице – растерянность. Это что-то новенькое. Обычно она пила только на выходных или после смены, но не до.
– Господи боже, что он натворил?
– Короче, – сказал Уилбур, – идите без меня. Я нужен маме.
Дорин хихикнула.
– Мы можем остаться. Тут весело.
– Рини!
И Мэгги потащила подругу за руку за собой, а Дух наблюдал, как его юное «я» смотрит вслед девочкам, уходящим к мороженому, молочному коктейлю и музыкальному автомату.
Но вдруг она остановилась. Обернулась.
– Я – Мэгги, кстати, – сказала она. – Мэгги Шоу. А это Дорин, но я зову ее Рини. А как тебя зовут?
А он стоял в своей потрепанной форме.
– Уилбур. Я… Уилбур.
– Хорошо, Уилбур.
– Осторожнее там, – добавил он с искренней заботой. – Кто-то разбил бутылку, и везде осколки.
– Вижу. Спасибо.
– Ну прям рыцарь в сияющих доспехах! – рассмеялась Дорин. – А брата своего стыдится.
И Мэгги хихикнула, когда они пошли вниз по пологому склону холма, затем оглянулась и улыбнулась ему.
Глядя, как Мэгги уходит, он почувствовал неловкость из-за того, что она вкусила его хаотичной жизни. Она бросила на него еще один взгляд, полный очевидной искренней заботы и теплоты. То не была любовь с первого взгляда. Но своего рода глубокая и мгновенно возникшая дружба, невидимая нить в воздухе между ними, за которую он не знал, как ухватиться.
– Увидимся еще, Уилбур.
Тем временем профессионально надутый полицейский вынимал складной нож Даги из своего кармана.
– Мы поймали его в центре, миссис Бадд. Хулиганил со своими дружками. При нем было вот это. Сейчас даже владеть такой штуковиной запрещено. Так что, если его поймают снова, могут упечь за решетку.
И Дух знал, что ждет его дальше. Помнил семейную ссору тем вечером. Помнил, как мама пропустила смену и расцарапала кожу до крови, и плакала, и бесилась, и называла его брата Сатаной, и, кажется, сама в это верила, и он помнил, как Даги пинал стены и разбил кулаком окно. Помнил, как лежал на кровати, пытаясь сбежать внутрь своей книги, но не мог сосредоточиться ни на одном предложении. Помнил, как Даги напился маминым шерри, склонился над лежащим в кровати Уилбуром и плюнул ему в лоб.
– Ты ничем не лучше меня, Уилбур…
Но, к счастью, ему не пришлось проживать все заново, потому что именно в этот момент он услышал громкий свист паровоза, который увезет его.
Портрет
Полночный поезд теперь ехал довольно быстро.
Его скорость приближалась к максимально возможной. Хотя рельсов как таковых не было, он беспрерывно издавал характерные для паровоза звуки: свист, механическое пыхтение и грубый грохот колес.
Вагон же был вполне изысканным. Зеленый бархат и лакированные деревянные панели. Элегантные таблички. Между двумя окнами даже висел обрамленный портрет. Традиционная живопись маслом. Уилбур встал, чтобы подойти и рассмотреть его.
Вблизи он понял, что на нем изображен мальчик. Подростковое лицо. Его собственное лицо. То самое, которое он только что видел, когда этот мальчик сидел на крыльце и разговаривал с Мэгги. И на нем – задумчивое, слегка обеспокоенное выражение.
Он не сразу понял, что то был не самый обычный портрет. Пока поезд двигался, человек на портрете менялся. Волосы медленно отрастали, а затем внезапно укорачивались и снова отрастали. Лицо становилось шире и чуть суровее.
Портрет старел вместе с путешествием сквозь время.
Он сел напротив, чтобы понаблюдать за ним.
– Довольно точный, старина.
Он вздрогнул, обернулся и увидел, что Агнес сидит рядом.
Она улыбнулась.
– Улавливает самую твою суть.
Она мельком увидела его за окном, читающего на крыльце Оскара Уайльда.
– Но, стоит отметить, он – не портрет на чердаке. Совсем наоборот. Ты стареешь вместе с картиной. Она точно показывает, где – прости, то есть, когда – ты есть. Как называется эта скверная чудо-машина из XXI века? Спутниковая навигация. Вот тут почти так же… Только красивее. Потому что ты-то и правда симпатичный парень. По крайней мере, был, давным-давно. Даже если сам никогда так не считал. Сколько девушек мечтало о тебе… Хотя ты, на самом деле, мечтал только об одной…
Колеса стучали все чаще, а Уилбур вцепился в скамейку, чувствуя какую-то пустотную тошноту, которую могут ощущать только мертвые.
– Почему все ускоряется?
– Так устроена жизнь. Будь я тобой, Уилбур, я бы не отвлекалась. Иначе можешь многое упустить. Это – твоя молодость.
– Некоторые вещи я не против пропустить.
– Да, но чем больше отстраняешься от чего-то, тем настойчивее оно тебя нагоняет.
Он кивнул.
– Но если это то, с чем ты не можешь быть готов по-настоящему столкнуться? Что-то, что спихивает тебя с рельсов каждый раз, когда ты оказываешься рядом?
– У Полночного поезда нет рельсов, – доброжелательно улыбнулась Агнес. – Особенно если он уже в пути. В этом его великолепие. Он едет туда, куда тебе нужно, когда бы это ни было. Время не однородно.
Уилбур понял, о чем она. Он прожил достаточно долго, чтобы знать: время и значимость не распределены равномерно. Некоторые периоды личной жизни оказывались относительно пустыми. Как временной эквивалент воздуха. А потом наступал день – а то и минута, – который стоит целого десятилетия. Он становился всем. В нем заключалась сила изменить целую жизнь.
– Полночный поезд, – продолжила Агнес, – едет в места, которые в конечном итоге в совокупности дадут тебе истинную оценку твоего существования. Таким образом, войдя после в вечность, ты будешь полностью понимать себя. И чем глубже это понимание, тем лучше. В этом весь смысл. Цитируя Кьеркегора: «Жизнь можно понять только оглядываясь назад; но жить ее нужно вперед»[14]. И поезд предлагает решение. Жизнь, пережитая вперед.
Она снова улыбнулась, и ее глаза засияли, как новое утро. Добрая улыбка, в которой в равной степени чувствовались и тепло, и беспокойство. Он понял, что она – сложная личность. Наверное, даже более сложная, чем была при жизни. Может быть, именно это делает смерть или вечность. Может быть, она усложняет человека.
Он собирался попросить, чтобы она рассказала ему больше о вечности. Но, кажется, она поняла его вопрос еще до того, как он его озвучил, словно видела мысли в его голове так же четко, как облака в небе.
– Повторюсь, – сказала она, – вечность – изменчивое понятие. Она такая, какой ты ее делаешь. Чтобы извлечь из нее все возможное, нужно познать себя. Окна здесь именно для этого, – на секунду она погрустнела, но потом снова засияла бодрой профессиональной улыбкой. – На этом замолкаю. Чао-какао.
И в то же мгновение она исчезла прямо у него на глазах.
Скорость дружбы
Дни, недели, месяцы, годы проносились мимо.
Иногда все было размыто, а иногда кое-что проявлялось так близко и четко, что он мгновенно это узнавал.
Он видел себя играющего в домино перед включенным черно-белым телевизором в гостиной своего лучшего друга Чарли Эпплвуда.
Ему очень нравился Чарли.
Но поскольку он знал Чарли и во взрослом возрасте, Чарли-подросток как будто чуть стерся из памяти. Чарли с аккуратно уложенными волосами, в безупречной белой рубашке с короткими рукавами, застегнутой на все пуговицы, и нервно улыбающегося.
Тот самый, над кем издевались в школе, кто любил комиксы и малобюджетные фильмы про летающие тарелки. Чарли, мечтающий, чтобы его похитили инопланетяне, и заикающийся, когда мисс Грэм вызывала его читать вслух. Тот, для кого музыка была подобна религии. Тот, кто плакал, когда умер Бадди Холли. Тот, кто, казалось, всегда кивал головой в такт играющей у него в уме мелодии. Тот, чье воображение умело уноситься далеко-далеко в любом направлении. Тот, кто впоследствии станет непризнанным гением математики и физики, длинноволосым хиппи, поклонником песен Джони Митчелл и книг Урсулы К. Ле Гуин (благодаря совету Уилбура), затем ярым фанатом Дэвида Боуи, а потом женатым отцом дочери, которая родится лишь через три десятилетия. Тот, кто будет его сотрудником. Тот, кто будет оставаться его лучшим другом, пока Уилбур все не испортит.
