Матабар IX

«Судьба лишь спросит: "Как ты жить

Посмел – и как посмел сражаться?"»

Ардан сидел за кухонным столом, подперев щеку кулаком, и смотрел на строки, почти уже не вчитываясь. Мысли были где-то далеко. Плыли, подобно льдинам на канале Маркова. Тяжелые и неповоротливые, они сталкивались друг с другом и расходились, не оставляя после себя ничего, кроме ряби.

За окном скрипнули тормоза. Едва слышно хлопнула дверца, и торопливые шаги застучали каблуками по мостовой. Они поцокали по лестнице, ненадолго замерев, чтобы обменяться парой слов с консьержем. Такой знакомый стук… быстрый и легкий.

Тесс.

Замок щелкнул, дверь распахнулась, и в квартиру ворвалась она. Именно ворвалась. Влетела, как пламя, неожиданно вспыхнувшее в темной комнате. Шарф размотался на лету и полетел на вешалку, пальто нырнуло следом, а перчатки приземлились на тумбочку – и все это одним непрерывным движением, будто Тесс не раздевалась, а танцевала.

Щеки горели от ветра; волосы, растрепанные, рыжие, с выбившимися из-под заколки прядями, лежали на плечах по-весеннему небрежно. В руке она сжимала нотную папку, а на лице сверкала улыбка. Та самая – широкая, открытая, от которой у Арда каждый раз что-то подпрыгивало в груди.

Их взгляды встретились. Через коридор, через всю длину квартиры – от входной двери до кухонного стола. Ард сидел с гримуаром на коленях, с запиской Милара в кармане жилета и с тяжестью в груди, которую не мог унять.

И он почувствовал себя неловко. Потому что буквально видел, как его лицо выдает все его мысли. Милар, Урский, Дин – они ведь увидели. И Тесс увидит тоже. Она всегда видела. И ему было стыдно за то, что его сомнения, его невнятная, размытая тревога испортит ей вечер. Она ехала с репетиции домой, предвкушая очередной совместный вечер. Такая счастливая, такая живая, а он встречал ее такой физиономией, будто вновь завтра должен был явиться на чьи-то похороны.

Тесс прошла по коридору, остановилась в дверном проеме кухни и посмотрела на него. Ее улыбка не погасла, а скорее едва заметно изменилась. Стала немного мягче, чуть-чуть тише и значительно глубже. Так, если верить сказкам дедушки, улыбаются, когда видят человека, которого любят, когда знают, что ему плохо, и не собираются об этом спрашивать.

Пока не собираются.

– Мы идем гулять, – безапелляционным тоном сказала Тесс.

Ард моргнул.

– Сейчас?

– Прямо сейчас, – кивнула она.

– Тесс, – Арди махнул рукой в сторону окна, – на улице ночь.

– Я в курсе, дорогой, – Тесс подняла обратно перчатки, затем подумала и вновь их опустила на тумбочку. – Я только что по ней ехала.

– И ты хочешь по ней еще и ходить?

– Именно так!

Ард открыл рот, чтобы возразить. Что поздно, что холодно, что у него завтра с утра… и закрыл. Не потому, что до конца не понимал, что именно у него с утра, а потому что Тесс уже развернулась и пошла в спальню, на ходу расстегивая репетиционную блузку, так что возражать было бесполезно. Когда Тесс принимала решение с такой «прытью», как сейчас, спорить с ней мог только человек, не ценивший свою жизнь. Или спокойствие в этой самой жизни.

Переодевалась она быстро. Разбуженным весенним штормом, как делала почти все, что не касалось музыки. Репетиционная блузка полетела на кресло, юбка оказалась на спинке стула. Из шкафа не глядя были выдернуты шерстяное платье и шаль, и через минуту из спальни вышла другая Тесс. В коротких сапожках, с волосами, заколотыми одной длинной шпилькой. Арди всегда удивлялся, как она умудрялась так лихо закалывать волосы без всякого зеркала.

Ард, пока жена переодевалась, застегнул сорочку, накинул жилет, а поверх – пальто с плащом и погонами Звездного мага. Привычно проверил накопители в кольцах. Так же привычно закрепил гримуар на поясных цепочках. И, разумеется, не менее привычным жестом взял посох.

– Тесс, – сказал он, застегивая пальто.

– М?

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – Ардан отвел взгляд в сторону. – Госпожа Велена Эмергольд. Гранд Магистр. Она сделала мне предложение.

Тесс появилась в дверях спальни, накидывая шаль.

– Какое?

– Уехать из столицы. Оставить службу в Черном Доме. Заниматься исследованиями под ее покровительством. Настоящими исследованиями, Тесс…

Тесс не остановилась. Она не замерла и нисколько не изменилась в лице. Лишь поправила шаль на плечах, подошла к Арду, взяла его под руку и сказала:

– Пошли.

– Ты не хочешь обсудить?

– Хочу, – кивнула она и тут же добавила: – Но на прогулке.

Они вышли в ночь.

Весна.

Ее еще нельзя было увидеть, но уже можно было почувствовать. В воздухе, влажном, чуть пахнущем тающим последним, самым стойким снегом и мокрой землей, пробивавшейся из-под наледи в скверах.

Как и всегда, как и десятки вечеров прежде, они шли по набережной канала Маркова – медленно, не торопясь, держась рука об руку. Их шаги лишь самую малость тревожили тишину. Его тяжелые, чуть неровные из-за хромоты, и ее легкие, частые, в два раза чаще чем у спутника. Ард подстраивался под нее, она подстраивалась под него, и вместе они находили какой-то свой общий ритм, не быстрый и не медленный.

– Расскажи мне про репетицию, – попросил Ард.

– Почему?

Ардан не смог найти нужных слов. Ему в целом просто было сложно говорить.

Тесс чуть сжала его руку.

– Ладно. Но ты будешь смеяться.

– Буду стараться, – постарался улыбнуться Ардан.

– Нет, ты будешь смеяться, – повторила она с улыбкой в голосе. – У нас остались последние выходы «Смерти Царя». Сегодня очередной прогон. И тут второй акт. Самая драматичная сцена. Виолончелист – Густав, ты его видел, такой серьезный, с бакенбардами, – он ведет соло. Длинное, печальное. И зал вроде бы должен рыдать, ну или хотя бы отвлечься от своих очень богатых часов.

– Наверное, должен, – послушно кивнул Ард, стараясь вернуть в голос игривость.

– Наверное, – фыркнула, без всякой обиды на подколку, Тесс. – Слушай дальше… И тут у него лопается струна. Не просто лопается. Она вылетает из колка и хлещет его по носу. По носу, Арди!

– Больно? – прищурился Арди.

– Очень, – засмеялась Тесс. – Густав вскрикивает, роняет смычок, а смычок отскакивает от пола и попадает прямо в ноты Виктору – это наш контрабасист.

– Тот, у которого усы длиннее контрабаса?

– У него нормальные усы, Арди, – в шутку пожурила Тесс. – Так вот, Виктор от неожиданности дергает не ту струну, и контрабас издает звук, который… – Тесс зажала рот ладонью, давясь смехом. – Который больше всего похож на то, как если бы медведь наступил на кошку.

Ард не выдержал и рассмеялся. Тихо, коротко, но рассмеялся – впервые за весь день.

– И? Дальше?

– Дальше хуже. Густав сидит с красным носом, зажимает его платком и повторяет: «Это мой лучший инструмент, это мой лучший инструмент». А Виктор пытается извиниться, но каждый раз, когда начинает говорить, он машинально прижимает контрабас к себе, и тот издает очередной стон.

– Тесс, я бы, наверное, там уже умирал.

– Все и умирали, – продолжала заливисто хохотать Тесс. – Все, кроме режиссера. Тот сидит в первом ряду и пьет воду. Стаканами. Потом достает платок, вытирает лицо, поворачивается к нам и говорит. Спокойно так. Ровно. Как Александр, когда расщедрится на пару слов, – Тесс надула щеки и сделала голос ниже. – «Господа, я полагаю, что в контракте каждого из вас прописана обязанность извлекать из инструментов музыкальные звуки, а не подражать скотному двору».

– В какой-то степени справедливо, – сдерживая улыбку, постарался серьезно произнести Арди.

– И вот Виктор, пытаясь положить контрабас, задевает пюпитр. Пюпитр падает, – Тесс запрокинула голову и позволила ветру чуть разметать волосы. – Ноты разлетаются в сторону. Густав, который в этот момент пытается вставить новую струну, получает пюпитром по колену, роняет виолончель прямо на пол и издает звук, после которого уже смеется даже режиссер.

– Виолончель-то хоть цела?

– Да цела, конечно, – отмахнулась Тесс. – Колено Густава, кстати, тоже. Репетицию-то остановили всего на двадцать минут. Чтобы отсмеяться. И принести новый пюпитр.

Ард слушал и чувствовал, как тяжесть в груди пусть и не уходила, нет, она была все еще там, но отступала. Сдвигалась куда-то на периферию сознания. Как шум улицы, который перестаешь замечать, когда рядом звучит голос, который хочешь слышать.

– А ты? – спросил Ард.

– Арди, я смеялась так, что не могла петь еще минут пять после того, как все успокоились! – с неподдельной радостью воскликнула Тесс. – Режиссер сказал, что если я еще раз хихикну, он заменит меня на Густавову виолончель, потому что та, цитирую, «выражает больше эмоций».

– Жесткий человек, – вздохнул Ардан.

– Замечательный человек, – возразила Тесс. – Он просто устал от нас. А мы устали друг от друга. Конец сезона. Все на нервах. Еще газетчики осаждают все выходы и входы в театр. Люди Бельского их шугают, но… – Тесс покачала головой. – Получается, Арди-волшебник, иногда нужно, чтобы что-нибудь упало, чтобы все вспомнили, что они люди, а не Лей-механизмы.

Они шли дальше. Тесс продолжала рассказывать. О новых аранжировках, о ссоре между первой и второй скрипкой, о том, как флейтистка принесла на репетицию щенка и тот уснул прямо под дирижерской тумбой.

Ард слушал и ловил каждый ее жест.

Плавный поворот головы, легкий взмах руки и быстрый взгляд на спутника, чтобы убедиться, что тот улыбается. Каждый ее жест, даже спустя столько времени, казался Арди маленьким чудом. Он ловил свет фонарей на ее волосах и отблеск смеха в ее глазах; ловил запах весенних цветов, распускающихся у ручья, лавандового крема и чего-то неуловимого, что принадлежало только ей.

– Такси! – вдруг воскликнула Тесс и, оставив Арда, бросилась к краю тротуара, размахивая рукой.

– Куда? – крикнул Ард ей в спину.

– Увидишь!

Из-за угла вырулил черный автомобиль с желтой полоской от переднего капота, через крышу и вплоть до багажника. Тесс нырнула внутрь, утянув Арда за рукав.

– На Бальеро, – сказала она водителю.

Тот кивнул и, молча поправив кепку, тронулся вверх по улице.

– Тесс…

– Когда ты в последний раз был на Бальеро не по делам, а просто так?

Ард задумался и не смог вспомнить.

– Так я и думала, – кивнула Тесс и устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо.

Бальеро ночью, как и главные улицы Нового Города, отказывался спать. Этот район жил по собственному, весьма своеобразному расписанию, в котором тьма и луна не являлись поводом для сна, а скорее, совсем напротив.

Тесс привела его на улочку, где Арди прежде никогда не бывал. Совсем небольшая, мощенная искусственно состаренным булыжником, с низкими арками и вывесками, написанными от руки, а не распечатанными в типографии.

Под одной из таких арок теплился свет и доносились звуки чужих голосов.

– Поэтический уголок? – с удивлением спросил Ард.

– Ты знаешь? – с не меньшим удивлением переспросила Тесс, будто Ардан ни демона не смыслил в искусстве…

Ладно, он действительно вообще ничего не понимал в высоких творческих материях. Кроме, разве что, того, что ему объясняла сама Тесс.

– Слышал, – пожал плечами Арди, причем ему казалось, что слышал он об этом месте тоже от Тесс. – Но никогда не бывал.

– Тогда идем.

– Тесс, я ничего не понимаю в поэзии.

– Тебе и не нужно понимать, – улыбнулась красавица. – Тебе нужно слушать. Ты же сам нашел стихотворение в архиве Арены и прикрепил его к гримуару. Значит, не все потеряно и мой муж совсем не чурбан.

Они спустились по шершавым каменным ступеням. Внутри было тесно, воздух пропах дешевым табаком и теплом железной дровяной печи. Низкий потолок давил на плечи, кирпичные стены душили тесным кольцом, а оплывшие свечи в бутылках трепыхались на сквозняке.

На маленьком возвышении стоял парень. Худой молодой человек в очках, с длинными волосами, собранными в какой-то сложный хвост-косичку. Он читал о дожде, который падает на город и смывает с улиц вчерашний день, а вокруг собрались десятки восторженных слушателей.

Арду все это казалось чересчур претенциозно и, возможно даже, бессмысленной тратой чернил и бумаги.

Тесс же внимательно слушала, чуть склонив голову набок. Так что уже вскоре Ард смотрел не на поэта, а на нее. На то, как подрагивали ее ресницы, когда строки поэта находили особый отклик. На то, как она беззвучно шевелила губами, повторяя за незнакомцем слова, которые ей особенно нравились.

Поэт закончил, несколько мгновений купался в овациях и, свернув лист в трубочку, удалился. На смену ему вышла женщина. Уже немолодая, с виду категорически грузная, и в бесчисленном множестве раз заплатанном платке. Она обвела «зал» взглядом и начала читать о своей матери и о том, как та пекла хлеб по утрам.

– Красиво? – шепотом спросила Тесс.

– Не знаю, – честно ответил Ард. – Непонятно. При чем тут хлеб? Это какая-то метафора или… она действительно рассказывает нам о еде? Спящие Духи, Тесс. Мне ничего не понятно.

Тесс посмотрела на него и улыбнулась. Потом положила голову ему на плечо, и они слушали дальше.

Через полчаса они вышли обратно на улицу, и Тесс, не отпуская его руки, повела Арда дальше по улице. Прямиком к кафе, из дверей которого рвалась знакомая, веселая музыка.

Забавное название – «Голубая Цапля».

Внутри обнаружился просторный зал с высокими потолками, круглые столики вдоль стен и танцевальная площадка в центре, освещенная тремя Лей-лампами в цветных абажурах. Маленькая группа, состоящая из пианино, трубы, контрабаса и ударных, играла что-то быстрое из числа нового, модного у ценителей репертуара. Десятка два пар двигались по площадке.

В музыке волей-неволей, стараниями Тесс и частично профессора ан Маниш, Арди стал разбираться вполне сносно.

Тесс заказала две чашки крепкого кофе с пряностями. Они сели за угловой столик.