– Я рад.
Глаза жжет от непролитых слез. Я сажусь в машину, но Эрик ловит дверь раньше, чем я захлопываю ее.
Он смотрит на меня сверху вниз. Его потемневшие глаза прожигают во мне дыру.
– Хватит, – умоляю я.
– Надеюсь, теперь ты станешь свободна.
Истерический вздох вырывается из моей груди непроизвольно.
– Что, черт побери? Свободна? Я никогда не буду свободна, и ты это знаешь.
– Нет, я не знаю, Изабелла. Скажи мне, почему ты позволила закрыть дело?
– Они не поверили мне тогда, не поверят и сейчас.
Его губы искажаются в едва заметной ухмылке.
Чон всегда был таким. Равнодушным, ледяным, привыкшим раздавать приказы. Было бы странно, если бы они не были друзьями.
– Ты единственная, кто имел для него значение. И ты предала его.
Я плотно сжимаю губы, чтобы не разрыдаться.
Я убивала боль заново каждый день, кричала ей в лицо, что победила. А теперь она снова душит меня – в воспоминаниях, в его непроходящем голосе и призрачных, все еще горящих на коже прикосновениях.
– Ты ничего не знаешь о преданности.
– Пусть так. Где он?
– Откуда я знаю?
– Ты до сих пор умная, упрямая лгунья. Я не думаю, что ты оставила все позади. Я думаю, что теперь ты не уверена. Я могу тебе помочь, но взамен ты должна перестать врать.
Мне хочется ударить себя за злость, не поддающуюся контролю.
Кровь льется с моих рук сплошным потоком, и впервые я не слышу его голос.
– Разве ты еще не понял? – Я смеюсь. Громко и пронзительно.
Эрик смотрит на меня как на безумную, но мне все равно.
Я хватаю его за галстук и тяну на себя, чтобы он осознал каждое мое слово:
– Я чудовище в этой истории.
Мы смотрим друг на друга несколько секунд, а затем Эрик мягко отпускает мои пальцы и отходит назад, позволяя полиции соблюсти процедуру.
Вот и все.
– Изабелла Ашборн?
Мои губы почти не двигаются, когда я отвечаю:
– Да.
– Вы арестованы по подозрению в убийстве. Вы имеете право хранить молчание. Однако это может повредить вашей защите, если при допросе вы не упомянете то, на что позже будете ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас…
Сложно сказать, с чего все началось. Что послужило катализатором разрушения.
Но я возненавидела его с первой секунды.
Темные густые волосы. Кожа – бледная до болезненности, оттенка мраморной статуи, будто он существовал вне времени, вне жизни.
Но больше всего меня поражали его глаза – холодные, тяжелые, лишенные всякой теплоты, всякого намека на человечность.
Он отравлял. Он убивал.
И он влюблял в себя с такой легкостью, что никто не мог вынести этот яд.
Никто, кроме меня.
Меня зовут Изабелла Ашборн.
И я убийца.
Акт I
Полиция Великобритании усиливает давление на власти с требованием расширить полномочия по раскрытию информации в делах с высоким общественным резонансом. Это связано с ростом дезинформации, которая подрывает доверие к правоохранительным органам и осложняет расследования.
В Уэст-Мидлендсе был задержан Стивен Летсби, получивший прозвище «Потрошитель». Его обвиняют в серии жестоких убийств – двадцати женщин и тридцати шести мужчин. Расследование раскрывает тревожные детали, свидетельствующие о системных сбоях в работе служб безопасности.
В Лондоне продолжает нарастать кризис доверия в деловом секторе после убийства генерального директора компании Collapse. Фигура, тесно связанная с рухнувшим инвестиционным фондом «Виктория», который признан схемой Понци с общими убытками порядка 60 миллиардов фунтов. В числе погибших – несколько ключевых акционеров, часть из которых признана жертвами самоубийств. Несколько сотрудников фонда уже приговорены к длительным срокам заключения.
За последний год уровень преступности в стране вырос более чем на 40 %. Ужесточение законодательства привело к росту социальной напряженности и бедности.
Эксперты предупреждают о приближении экономического и общественного кризиса, сравнимого с событиями 2008 года.
Сцена 1. Персеверация
«Loving me is suicide
…Любить меня – самоубийство:
I'm a dreamer, I'm on fire
Я мечтательница, я сгораю.
La da di run for your life
Ла-да-ди, беги, чтобы спасти свою жизнь»
Местоположение неизвестно.
Феникс
Густой липкий запах просачивается в сжавшиеся легкие.
Свечи здесь давно погасли, но как бы я ни пыталась задержать дыхание, из кадильницы все еще доносится аромат ладана и мирры.
Он проникает под кожу, отравляет ядом, вгрызается во внутренности, заставляя упасть на колени и молиться у алтаря.
Приглушенный свет проникает сквозь витражные стекла, окрашивая стены в цвета яркой птицы с желтым животом и синими пушистыми перьями. Синица?
Ты видишь ее? Ты видишь?..
Ходят слухи, что в этой часовне обитают потерянные души, оставившие отметины еще в прошлой жизни.
Когда-то я оставила здесь свою.
Давай поймаем ее, Иса! Иса, быстрей!..
Я медленно фокусирую сонный взгляд, изо всех сил сжимая зубы и впиваясь ногтями в кожу – до тех пор, пока видение не начинает дрожать.
Я грешница.
И никакие молитвы не искупят мои грехи.
Желудок горит от вчерашнего алкоголя, словно кто-то решил устроить пожар прямо в моих внутренностях. Слабые лучи солнца пробиваются через высокие деревья и пляшут на лице, как маленькие сумасшедшие тени.
Сегодня мне удалось проснуться в лесу.
– Блядь, – шиплю я, пытаясь прогнать остатки сна. Губы кривятся в улыбке.
Тяжело дыша, я поднимаюсь на ноги и закрываю глаза, пытаясь справиться с приступом истеричного смеха и болью в онемевшем теле.
Дело в том, что вчера я вступила на территорию, которую успешно избегала последние несколько лет.
Кингстон. Альма-матер наследников старой крови, будущих министров, банковских династий и титулованных социопатов с манией величия.
Это последнее место, где я хотела бы оказаться по собственной воле, но пришло время платить Мириам по долгам. Диплом Кингстона – единственное условие, при котором моя сумасшедшая тетка согласна отдать мне семейный дом.
Пометка: не трахаться с любовниками своего единственного опекуна.
Очередной раздраженный вздох вырывается из легких, образуя в воздухе мягкие клубки пара. Сначала нужно найти машину. Я отталкиваюсь от дерева и иду в случайном направлении, надеясь, что мои прекрасные ботинки на платформе приведут меня к трассе.
Лунатизм – не такое редкое заболевание. Подобным расстройством сна страдает около пятнадцати процентов земного шара, но мой случай на редкость дерьмовый.
Не думаю, что предки гордились бы мной.
Да ладно, кто вообще гордится мной? Я безумная, беспринципная, эгоистичная сука. И это еще мягко сказано.
Когда-то моя семья владела старинным поместьем в графстве Сассекс, а теперь мы бедные крысы, потерявшие все влияние и едва ли не готовые драться за еду. В двадцатом веке Ашборны были известны как благотворители и покровители искусств, но также славились молчаливыми трагедиями и смертями в молодом возрасте.
Несколько поколений страдали от наследственного безумия – то ли шизофрения, то ли мистическое проклятие.
Может быть, я действительно проклята.
Потому что я разрушаю все, к чему прикасаюсь.
«Здесь в людских улыбках – кинжалы. Здесь ближайший всех по крови – кровавей всех…»[5] – строки из «Макбет» звенят в ушах, как непрожитое проклятье, а в голове проносятся воспоминания прошлого вечера.
Я заглушила тревогу парой бесплатных кружек пива в душном баре неподалеку от вокзала Эдинбург-Уэверли, а затем направилась в район Морнингсайд. Старое здание, построенное как баптистская церковь в викторианский период, превратилось в театральное место, где группа четверокурсников играла спектакль Шекспира.
Мои мысли обрываются, когда ледяной порыв ветра проникает прямо в кости. Мрачная атмосфера, подобно фильму ужасов, гудит на поверхности. Я оглядываюсь, чувствуя резкое жжение в глазах, и в замешательстве провожу рукой по лицу.
Жирные белые остатки грима окрашивают пальцы. В моих темных прямых волосах застряли лепестки цветов, а на потрескавшихся губах еще осталась помада.
Я тяжело сглатываю, пытаясь смягчить сухое горло.
Это не Макбет. Я играла Офелию.
Резкая порция адреналина пробегает по позвоночнику и оседает в желудке, как раскаленные угли.
Твою мать, я хотя бы в Шотландии?
Что? Вам следовало догадаться, что я не самая праведная протестантка.
Я лезу в карман джинсов, чтобы достать телефон, но пальцы нащупывают только ингалятор. Боже. Следующие полчаса я тону в своих страданиях, блуждая по незнакомому лесу в попытке добраться до людей.
Эмоциональная перегрузка – частый триггер. Это уже не первый раз. Обычно я закрываю все окна, балконы и двери, принимаю седативное и надеваю на себя наручники, предварительно установив датчики движения.
Сердце громко бьется в груди – на меня медленно накатывает дерьмовая реальность. Я плотнее закутываюсь в куртку и брожу до тех пор, пока не выхожу к старому кладбищу.
Густой туман застилает мои высокие сапоги, обволакивает могильные плиты и кованые ограды. Надгробия покрыты мхом и старыми трещинами, охраняемые почти живыми ангелами, которые подняли свои крылья к тяжелому пасмурному небу.
Несколько дождевых капель попадают за шиворот, заставляя меня поежиться, а через жалкое мгновение обрушивается дождь. Вокруг нет ни души, если не считать спящих под землей мертвецов.
Отлично. Просто, черт побери, замечательно.
Зловещая тишина царапает кожу, учащенное сердцебиение разрывает грудную клетку, и все, о чем я могу думать, – это новостные газеты с заголовком:
ИЗАБЕЛЛА АШБОРН. ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ.
Девушка. Темные волосы, карие глаза, загорелая кожа. Черная куртка, вызывающее платье. Что они обычно пишут?
Ради бога, Иса. Хоть раз позаботься о сохранении своей задницы.
