Мои пальцы раздраженно стучат по бедру, когда я шагаю вдоль захоронений, рассматривая заросшие сорняками подписи: Мойра Маккензи, 1912–1945; Эван Мактавиш, 1908–1945; Мэрион Фрейзер, 1920–1956; Каллам Маклейн, 1895–1940; Сибилла Макквин, 1903–1945…
А затем я вижу человека.
Я открываю рот, чтобы попросить о помощи, а затем захлопываю его, удивленно отшатываясь и заторможено оценивая происходящее.
Что-то недоброе проникает в сознание.
Это похоже на легкое, едва ощутимое предчувствие, после которого на вас несется фура – и перед самым столкновением глаза ослепляет светом фар.
Высокая фигура мужчины методично опускает лопату во влажную землю, пока возле его ног крутится пара сильных собак. Они начинают лаять, и я вздрагиваю, но их хозяин не оборачивается.
Он элегантен. Даже изящен.
Черные волосы лезут на идеальный лоб, которого иногда касаются длинные пальцы, облаченные в перчатки. Темный джемпер по горло, идеально посаженные брюки, поверх – расстегнутое пальто.
Он выглядит нереальным. Иллюзорным.
Высокий, как Бог, со своими шестью с половиной футами роста, и зловещий до такой степени, что напоминает ангела смерти Азраила.
Верующим он внушает спокойствие, а грешникам – ужас. Такой сильный, что от страха у них будут разрываться внутренние органы.
Клянусь исторгающими души неверующих жестоко.[6]
Шок парализует меня.
Я пячусь и падаю на траву, закрывая рот ладонью.
Сначала это кажется игрой света или причудой пьяного воображения: среди густого тумана, рядом со свежей ямой лежит чучело.
Вытянутая морда с темными пустыми глазницами, покрытая грубой окровавленной шерстью.
Оленья голова.
Но тело не выглядит животным.
Кожа неестественно синего цвета, словно кто-то облил ее краской и оставил сохнуть на морозе. Из желудка тянутся твердые, длинные, извилистые трубки, как кишки, и вся поверхность покрыта глубокими шрамами.
Психи часто превращают вещи в реалистичных людей. Я видела это в морге, когда пряталась от Мириам, украв пропуск у ее парня. Куклы, обтянутые настоящей кожей, приклеенные волосы, восковые фигуры.
Внезапно жидкость, густая и вонючая, начинает течь между ног манекена. Она похожа на испражнения со сгустками крови и чего-то белого.
Перед глазами появляются черные пятна, и я зажимаю нос, чтобы меня не вырвало. Дождь противно щекочет кожу, смешиваясь с холодной испариной, я облизываю губы.
Мысль, постоянно крутящаяся в моей голове, не дает покоя.
Это не чучело. Это человек.
Это, блядь, человек.
Когда дерьмо случается с кем-то другим, вы легко принимаете правду: изучаете сводку новостей, читаете список жертв или, в конце концов, смотрите репортаж по телевизору.
Но видеть убийцу наяву? Это абсурдно.
Я снова шарю по карманам, надеясь обозначить местоположение, прежде чем меня найдут мертвой, и непроизвольно меняю неудобную позу.
Огромные морды адских гончих поворачиваются в мою сторону. Собачий лай оглушает – он прерывается на мой тихий неконтролируемый вой и крики ворон-падальщиков.
Из-за текущего ракурса трудно определить, труп мужчины или женщины.
Мое дрожащее тело горит от напряжения. Единственное, что я чувствую, – это чистый ужас.
Длинные пальцы поправляют очки, прекратив работу лопатой.
А затем дьявол медленно, слишком медленно поднимает голову, и мое дыхание обрывается, когда его спокойный глубокий голос раздается в воздухе:
– Ты можешь встать.
Срань господня. Клянусь, мое сердце перестает биться.
– Должно быть, неудобно сидеть в такой позе все это время.
Он слишком красив для монстра и достаточно впечатляющий, чтобы быть хищником, который хоронит жертву в одиноком лесу, на заброшенном кладбище, где уже давно не ступала нога человека.
Больше он ничего не говорит.
Просто смотрит.
В то время как тошнота стягивает мое горло и просится вырваться наружу. Не в силах терпеть, я падаю, опершись на ладони, и очищаю желудок.
К черту это дерьмо.
Я встаю и медленно делаю шаг назад, а потом еще один, и еще, пока не ухожу от него достаточно далеко, чтобы наконец повернуться спиной и сорваться с места.
Каждый вдох дается с болью, но я бегу так быстро, как только могу, больше не оглядываясь и не смотря по сторонам. Низкие ветки болезненно хлещут по открытым участкам кожи. Из-за дождя одежда промокает до нитки и противно липнет к телу.
Адреналин бешено пульсирует по венам, отдавая грохотом пульса в ушах. Каждое движение, каждый звук превращается в симфонию хаоса.
Неестественно карие глаза, стальные, пронизывающие до костей, паразитируют в сознании.
В груди расцветает боль от холода и паники. Недостаток кислорода сжимает внутренности – и я роюсь в кармане, чтобы достать ингалятор.
Слабые отголоски тумана струятся по земле, как яд, проникающий в поры. Деревья, искривленные вековыми ветрами, шепчут мне, подобно старику, кричащему пророчество:
«Ты умрешь.
Ты должна умереть. Изабелла, это искупление.
Ты видишь ее? Ты видишь?»
Приступ всегда наступает почти незаметно.
Сначала легкий спазм в груди, как будто на дне просыпали осколки битого стекла, а затем наступает сухой мучительный кашель. Грудь не расширяется. Вонь никуда не уходит. Учащенное дыхание чередуется с полным отсутствием вдоха.
Не в состоянии дышать, я останавливаюсь, сгибаясь пополам и задыхаясь от непроходящего кашля. Мои руки дрожат, кожа покрывается испариной, я подношу ингалятор к губам.
Щелчок.
Порция лекарства обволакивает гортань, и я делаю усиленный вдох, чувствуя, как запах сырости и мокрой земли проникает в больные легкие.
Через двадцать секунд облегчение проносится по каждому дюйму тела, а затем я замираю, слыша, как сквозь дыхание сильного ветра прорывается тихий звук волн и подобие собачьего лая.
Что за чертовщина?
Волосы на затылке встают дыбом.
Я цепляюсь за ствол, обдирая ладони, и делаю усилие, чтобы двинуться дальше. Ботинки проваливаются в гниющие листья, сердце гремит, как барабан, но я продолжаю бежать.
Кровожадное рычание становится громче, разносится эхом, пока безмолвные крики вырываются из моего горла.
В конце концов я выхожу к обрыву, задыхаясь от приступа. Ледяной ветер треплет волосы, волны бьются о скалы, пенятся, стремясь разрушить все до основания.
Когда я была ребенком, мне запрещали подходить так близко к пропасти.
Я видела много трупов, однако один намертво запечатлелся в сознании: кости сломаны, словно тонкие ветки, гротескно искривленная поза, густая алая кровь, текущая изо рта моей матери.
…Поймай ее!
Я чувствую его прежде, чем оборачиваюсь.
Ощущаю, как он наблюдает за моими страданиями, выражением муки на лице, когда дрожь сотрясает меня до основания.
Мужчина стоит, расслабленно прислонившись к дереву, пока двое его гребаных доберманов медленно приближаются, собираясь откусить от меня кусок живой плоти.
Подняв подбородок, я пячусь и кричу, несмотря на спазм в горле:
– Я ничего не видела, окей?
Он не двигается и тем более не отвечает, будто ответ для него, блядь, слишком накладен.
– Мне плевать на серийных убийц. – На самом деле я не лгу. – Пожалуйста, оставь меня в покое!
Одна из черных тварей открывает пасть, демонстрируя острые зубы и мокрый язык. Гулкое рычание эхом проносится в зловещем воздухе, как ржавый металл, скребущий по кости.
Мое чертово дыхание останавливается.
– Отзови собак.
Он слегка улыбается, из-за чего его тонкие губы искривляются при едва слышимом шепоте.
Бешеные твари бросаются на меня одним рывком. Прежде чем я успеваю сделать вдох, два тяжелых тела сбивают меня с ног. Невыносимая боль вспыхивает в моей шее, когда в нее вонзаются клыки. Я вырываюсь, борюсь, кричу, пытаюсь сбросить собак с себя, но они не останавливаются, продолжая разрывать меня на части.
Громкое рычание оглушает. Я прикрываю голову руками и ползу в сторону обрыва, проклиная тот самый день.
Наверное, я всегда знала, что Бог бессилен. Что его чудо никогда меня не коснется.
Но я не умру сегодня. Только не на этой гребаной земле.
Ударив локтем одну из собак, я пинаю другую и быстро поднимаюсь на ноги, чтобы оттолкнуться и прыгнуть.
Сильный удар о воду выбивает из меня дыхание.
Сначала происходит дезориентация, шок от ледяной воды пронзает мои внутренности и электризуется на поверхности. Я пытаюсь совладать с онемевшими конечностями, подстегиваемая вырабатываемым адреналином, но волны раз за разом накрывают меня с головой, сжимаясь вокруг шеи удавкой, прежде чем я успеваю нормально вдохнуть.
Соленая вода безжалостно разъедает все открытые раны.
Легкие горят так сильно, что приближающаяся смерть несется на меня со скоростью урагана.
Чтобы заглушить приступ, я зажмуриваю глаза, выкрикивая слова Перикла, когда особенно сильная волна ударяет меня со всей силы:
«О звезды гневные! Уймите ярость! / Дождь, ветер, гром! Пред вами только смертный…»
В ушах стоит непрекращающийся звон, будто сам дьявол решил сыграть симфонию таких громких звуков, что все они перекрывают мой крик, который тонет с каждой тщетной попыткой выплыть на поверхность.
«…Который вам подвластен. Мне велит / Природа уступить и покориться».
Меня охватывают паника и беспросветный ужас.
Я пытаюсь снова. Снова и, черт возьми, снова, но холод, бьющий меня не хуже Северного моря в развернувшийся шторм, уже начинает проникать в сердце.
«Безжалостно меня швыряло море…»
Я чувствую, как легкие сдаются, как каждое движение становится все медленнее… медленнее… медленнее.
Нет, нет, нет!
Я больше не пытаюсь плыть. Я дергаюсь, ловя несуществующий вдох. Вода хлещет в лицо, в рот, закладывает уши. Я пытаюсь вдохнуть, но глотаю воду.
«…На берега… скалистые…»
Я вскрикиваю, когда меня швыряет прямо в скалы, выбивая весь дух. Удар пришелся на всю правую часть тела, и я с ужасом ощущаю, как легкие больше не раскрываются.
Последняя капля воздуха покидает грудь – наступает нечто странное.
Легкое. Успокаивающее.
Как будто эйфория впрыскивается в мои вены, и я понимаю, что это гипоксия[7].
Я перестаю бороться.
