Тим Волков
Доктор Разумов. Книга 2
Глава 1
— Андрей Геннадьевич Разумов, — представился я, слегка склонив голову, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя всё во мне натянулось, как струна. — Здешний доктор.
Добролюбов не спешил отвечать на приветствие сразу — несколько долгих секунд он просто разглядывал меня, неторопливо, оценивающе, тем самым тяжёлым, изучающим взглядом, каким, должно быть, привык оглядывать просителей в приёмных Государственного совета. Взгляд человека, который за версту чувствует, чего от кого можно добиться — угрозой, деньгами или лестью.
— Разумов, — повторил он моё имя, будто пробуя его на вкус. — Наслышан, доктор. Наслышан.
Меня царапнуло это слово — «наслышан». Слишком уж многозначительно оно прозвучало.
— Признаться, — продолжил Добролюбов, чуть склонив голову набок, в уголках его губ мелькнула тонкая, оценивающая улыбка, — до меня доходили толки о неком враче в глуши, который лечит буйных без цепей и розог. Кажется, даже слово какое-то мудрёное употребляют — не то «гуманный подход», не то что-то в этом роде.
Он ухмыльнулся, зыркнув на Кляйна и я понял откуда Добролюбов знает про меня.
— Признаюсь, любопытно было бы послушать из первых уст. Обычно подобные новшества либо блажь столичных умников, начитавшихся заграничных книжек, либо действительно нечто дельное. Вы к какому лагерю себя относите, Андрей Геннадьевич?
Он произнёс это легко, почти светски, но я слишком хорошо знал этот тип людей — таким вопросом не праздный интерес утоляют, а прощупывают, откуда у человека сила, чем его можно взять. Не деньгами ли на новые методы соблазнить, чтобы потом держать на коротком поводке. Не через тщеславие ли — обещанием признания, кафедры, покровительства. А может, напротив — проверяют, не смутьян ли, не из тех ли, кто под видом «гуманности» сеет опасное вольнодумство среди простого народа. Думаю, у Анны Громовой он тоже что-то подобное спрашивал.
— Я полагаю, — ответил я осторожно, выбирая слова с той же тщательностью, с какой недавно отмерял капли лауданума, — что жестокость редко лечит, Дмитрий Сергеевич. Испуганный, избитый человек не выздоравливает быстрее — он лишь становится тише из страха, а это разные вещи.
— Занятно, занятно, — протянул Добролюбов. — Смелые суждения для провинциального врача. Такие суждения, знаете ли, иногда далеко заводят человека. В обе стороны — что вверх, что вниз.
В этих последних словах прозвучала явная, хоть и завуалированная угроза.
«Вот гусь!» — злобно подумал я.
Играет со мной, как кошка с мышью, — ровно настолько, чтобы дать понять, что видит меня насквозь, и от одного своего слова моя судьба может повернуться как в одну, так и в другую сторону.
Позади меня, за спиной, я услышал, как беспокойно переминается с ноги на ногу Захар — тот явно не находил себе места, порываясь что-то сказать, но не решаясь заговорить в присутствии столь важного гостя без разрешения хозяина.
— Доктор Кляйн, — не выдержал он наконец, шагнув чуть вперёд с той неуклюжей, топорной поспешностью человека, привыкшего решать вопросы кулаками, а не словами, — тут дело такое… случилось кое-что ночью, доложить бы надобно… наедине…
— Захар Савельич, — раздраженно оборвал его Кляйн, — какие бы ни были у вас новости, полагаю, гость с дороги, уставший, голодный, вправе сперва выпить чаю, а не выслушивать доклады на пороге, будто мы тут не лечебница, а казарма.
Он бросил на Захара короткий, но выразительный взгляд, от которого тот тут же осёкся, побагровев и стиснув зубы.
— Прошу простить моих подчинённых за неучтивость, Дмитрий Сергеевич, — Кляйн повернулся к Добролюбову с прежней приветливой улыбкой, хотя в глазах его теперь читалась плохо скрытая настороженность — он явно уловил, что за этой оборванной фразой Захара стоит нечто серьёзное, требующее немедленного, но приватного разговора. — Прошу в дом. Людмила Павловна как раз распорядится насчёт чая, а после дороги вам не помешает и отдохнуть с часок.
— Извольте, — благосклонно кивнул Добролюбов, но, прежде чем последовать за Кляйном к дверям, он ещё раз задержал на мне свой пристальный, оценивающий взгляд. — Мы ещё непременно продолжим наш разговор, Андрей Геннадьевич. У меня, признаться, накопилось к вам немало вопросов.
Кляйн проводил Добролюбова в дом, любезно указывая на ступени, что-то говоря о свежезаваренном чае и дорожной усталости. Захар, однако, не последовал за ними сразу — он на мгновение замешкался у крыльца, а потом, воровато оглянувшись, юркнул следом, но не в гостиную, а куда-то в сторону — видимо, решив перехватить Кляйна раньше, чем тот усядется за стол с высоким гостем.
Я не мог позволить себе остаться в неведении. Выждав несколько секунд, я тоже вошёл в здание, стараясь ступать бесшумно, и свернул в боковой коридор, ведущий к кабинету Кляйна — том самом, где совсем недавно рылся в чертежах подземелий.
Дверь была неплотно прикрыта, и изнутри доносились приглушённые, но всё более резкие голоса.
— …пропала?! — раздался придушенный, яростный шёпот Кляйна. — Как — пропала?! Из запертой камеры?!
— Не знаю, доктор, — забормотал Захар. — Ночью хватился — а её и нет. Засов был на месте, а внутри пусто. Я всех на ноги поднял, обыскал всё, что мог, да без толку…
— Тише ты! — прошипел Кляйн. — Если Добролюбов узнает, что племянницу его упустили за одну ночь, пока меня не было… Ты понимаешь, что он сделает с этой лечебницей? Со мной?! С тобой?!
Я услышал, как что-то глухо стукнуло по столу — видимо, кулак Кляйна.
— Найти! Слышишь? Немедленно найти! Сейчас же!
— Я же говорю, искал уже, — растерянно возразил Захар. — Всю ночь на ногах, обошёл всё, и сад, и…
— Плохо искал! — рявкнул Кляйн, уже не сдерживаясь. — Значит, плохо! Перевернуть всё! Каждый угол, каждую комнату, каждый чулан в этой лечебнице! Куда ей идти? Некуда! Здесь она, далеко не ушла, прячется просто. Хоть из-под земли достань, но чтобы к вечеру она была на месте, в своей камере, будто ничего и не случилось!
— А с гостем что делать? — глухо спросил Захар.
— Гостя я беру на себя, — отрезал Кляйн. — Буду поить чаем, кормить завтраком, показывать хозяйство, тянуть время сколько смогу. А ты — ищи. Хоть носом землю рой, но найди мне эту девчонку, пока Добролюбов не решил прогуляться по лечебнице сам.
Я отступил от двери. Полный обыск. Ожидаемо. А значит…
Флигель. Мою комнату проверят одной из первых — Захар и без того подозревает меня, и уж теперь-то, получив прямой приказ обшарить всё, он туда явится непременно и открыто, возможно, даже лично.
Значит, Анну нужно перепрятать. Но куда? Чердак уже не годился — слишком очевидное место, там тем более все прощерстят. Сад, сараи, хозяйственные постройки — везде найдут, обшарят, Захар теперь землю носом рыть будет, лишь бы выслужиться перед Кляйном.
И тут меня осенила мысль — настолько дерзкая, что я сам на мгновение замер посреди коридора, обдумывая её.
Камера. Та самая, в подвале, откуда мы её вывели.
Никому в голову не придёт искать беглянку в том самом месте, откуда она сбежала. Обыщут весь флигель, все службы, весь сад — но кто станет проверять уже пустую, уже осмотренную клетку? Это было настолько безумно, настолько шло вразрез со здравым смыслом, что как раз поэтому могло сработать. Да рискованно, но сейчас только такой риск и может сыграть.
Выждав момент, когда коридор опустел, я почти бегом бросился к флигелю. Взлетел по лестнице, постучал условным стуком, услышав щелчок щеколды, влетел в комнату, тут же прикрыв за собой дверь.
— Что случилось? — тревожно спросила Анна, увидев моё лицо.
— Гости пожаловали?
— Кляйн?
— Не только он, — хмуро ответил я.
Анна замерла, вглядываясь в моё лицо с нарастающей тревогой.
— С кем же?
Я помедлил секунду, не решаясь произнести это вслух, будто само имя могло причинить ей новую боль.
— С твоим дядей, — сказал я наконец тихо. — С Добролюбовым.
Краска мгновенно схлынула с и без того бледного лица девушки. Она отступила на шаг, будто ища опоры, и рука её судорожно вцепилась в спинку стула.
— Он здесь? — прошептала Анна едва слышно. — Прямо сейчас? Здесь, в лечебнице?
— Да, — подтвердил я. — Пьёт чай с Кляйном в гостиной, насколько я могу судить.
Анна опустилась на стул, будто ноги вдруг отказались её держать, и несколько долгих секунд молчала, глядя в одну точку перед собой — не то в оцепенении, не то в попытке справиться с волной нахлынувших чувств.
— Зачем он приехал? — спросила она наконец. — Проверить, хорошо ли меня заперли?
— Не знаю точно, — честно признался я. — Может быть, и так. А может, у него какие-то иные дела с Кляйном и это просто совпадение.
Она горько усмехнулась, качая головой.
— Вы плохо знаете моего дядю, Андрей Геннадьевич, — сказала она тихо. — Совпадений в его жизни не бывает. Если он здесь — значит, ему это для чего-то нужно. Может, снова хочет убедиться лично, что я не доставлю ему хлопот.
Она подняла на меня глаза.
— А если он захочет увидеть меня? — спросила она вдруг, и голос её дрогнул. — Если спросит у Кляйна, можно ли взглянуть на племянницу, убедиться самому? Он точно захочет этого. Что тогда?
— Меньше всего Кляйну сейчас хочется, чтобы Добролюбов лично спускался в подвал.
— Что же нам делать?
— Кляйн приказал Захару обыскать всю лечебницу, каждый угол, немедленно. Сюда придут, я не сомневаюсь — возможно, уже в ближайшие полчаса.
Анна побледнела, машинально прижав руку к груди.
— Как быть? — прошептала она.
— У меня есть план, — сказал я. — Дерзкий, отчаянный, но, кажется, единственный, который может сработать. Он может показаться тебе очень скверным, о другого у меня нет.
— Какой же?
— Мы вернём тебя обратно. В ту самую камеру, откуда забрали.
Анна отшатнулась, будто я её ударил.
— Обратно? — переспросила она едва слышно. — Туда?
— Только на время, — быстро добавил я, беря её за руки, — на несколько часов, пока не утихнет буря. Никто не станет искать тебя там, Анна, пойми — это последнее место, куда заглянут, потому что все будут уверены, что оттуда вас уже вывели. Это единственное место во всей лечебнице, которое сейчас безопаснее моей собственной комнаты.
Она долго молчала, глядя на меня расширенными от ужаса глазами. Я видел, чего ей стоило даже помыслить о возвращении в тот каменный мешок, где она провела недели, полные страха и отчаяния.
— Да, вы правы. Хорошо, — наконец сказала она. — Если это единственный способ переждать бурю.
— Как только поиски во флигеле и моей комнате закончатся, я верну тебя обратно.
— Идёмте.
— Постой… — остановил я Анну, которая уже направилась к выходу. — Просто так мы в сад не выйдем — заметят. Есть у меня одна идея. Жди здесь, сейчас вернусь.
Я выскользнул из комнаты, подошел к каморке Митрича. Повезло, в коридоре, на вбитом в стену гвозде, висела его старая, застиранная до полной бесформенности телогрейка и мятая войлочная шапка — судя по въевшейся грязи, дворник держал эту одежду отдельно от прочей, чтобы не пачкать комнату.
Как раз то, что нужно.
Я прихватил и телогрейку, и шапку, и, стараясь не привлекать внимания, вернулся в комнату.
— Переодевайся, — сказал я, протягивая Анне поношенную одежду. — Митрич будет наш пропуск через двор. Никто не станет присматриваться к дворнику, бредущему куда-то по своим делам, особенно сейчас, когда все заняты обыском и гостями.
Анна взглянула на грязную, пропахшую землёй и потом телогрейку, но тут же кивнула и принялась переодеваться, отвернувшись к стене.
Через несколько минут передо мной стояла сгорбленная, неприметная фигура — телогрейка была ей велика, скрадывая фигуру, шапка низко надвинута на лоб. Издали, да ещё в суматохе, вполне сошло бы за самого Митрича.
Мы вышли из флигеля порознь — сначала я, спустя полминуты она, как мы условились, стараясь держаться немного позади, ссутулившись, шаркая ногами так, как ходил старый дворник.
Двор был неспокоен — санитары сновали туда-сюда, кто-то заглядывал в хозяйственные постройки, явно уже приступив к обыску по приказу Захара. Я шёл впереди, стараясь выглядеть как можно небрежнее, будто просто прогуливаюсь по делам, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что Анна не отстаёт.
— Митрич! — вдруг раздался издалека звонкий голос Людмилы Павловны. Она стояла у кухонной пристройки, размахивая рукой. — Митрич, поди сюда, помоги с бочкой, никак сама не сдвину!
Я похолодел. Анна замерла на полшага, растерянно взглянув на меня из-под низко надвинутой шапки.
— Сейчас придёт! — крикнул я в ответ. — Людмила Павловна, он мне тут срочно нужен, дров донести, я его к вам сразу же после отправлю!
— Ну ладно, только не задерживайте его долго! — донеслось в ответ, и, к моему облегчению, она отвернулась, занявшись своей бочкой.
Я перевёл дыхание и только тогда заметил — из-под шапки Анны выбилась тонкая светлая прядь, предательски белевшая на фоне тёмной, грязной ткани. Достаточно было любому присмотреться повнимательнее — и никакой Митрич бы уже не спас.
— Стойте, — шепнул я, быстро подходя вплотную и как можно естественнее, будто поправляя воротник, спрятал непослушную прядь обратно под шапку. — Так. Теперь идёмте, быстрее, пока никто не приглядывается.
Анна молча кивнула, и мы поспешили дальше, огибая двор по краю, держась в тени построек, туда, где темнел вход в знакомый сарай.
Внутри было пыльно и тихо, как и в прошлый раз. Я быстро отыскал в полу доску, приподнял её, впуская нас обоих в темноту подземного хода.
Мы спустились, и чем ближе мы подходили к знакомой развилке коридора, тем сильнее я чувствовал, как напрягается рука Анны в моей — сначала едва заметно, потом всё сильнее, судорожно.
— Всё хорошо, — прошептал я, останавливаясь у той самой потайной двери, обитой железом, с засовом снаружи. — Это ненадолго. Слышишь? Всего на несколько часов, пока не утихнет буря.
Анна стояла перед дверью, дрожа — не от холода, я видел это по её глазам, полным свежего, ещё не притупившегося ужаса. Память о неделях, проведённых в этом каменном мешке, была свежа, чтобы переступить порог легко.
— Я справлюсь, — прошептала девушка, хотя голос её дрожал. — Я справлюсь, если это нужно.
Она собрала всю свою решимость, шагнула внутрь тёмной камеры и, обернувшись у самого порога, вдруг притянула меня к себе и поцеловала — коротко, отчаянно, будто вкладывая в этот поцелуй всю ту тревогу и всю ту надежду, что теснились в её сердце.
— Возвращайтесь за мной, — прошептала она, отстранившись, и в её голосе прозвучала мольба, смешанная с верой.
— Обязательно, — сказал я, сжимая её холодные пальцы в последний раз. — Я вернусь. Что бы ни случилось — я вернусь за вами.
Я закрыл дверь, задвинул засов — на этот раз с тяжёлым, гнетущим чувством, совершенно непохожим на облегчение, — и, постояв ещё секунду в темноте коридора, торопливо зашагал обратно во двор.
Я поднялся по узкой лестнице, толкнул доску в полу сарая, выбрался наружу и, отряхнув колени от пыли, уже собирался выйти во двор, как вдруг замер, услышав снаружи голоса — совсем близко, у самого сарая.
