— Разумеется, он может. Он ведь, судя по всему, единственный здесь, кто хоть что-то смыслит в подобных материях.
Все обернулись. На пороге комнаты, скрестив руки на груди, стоял Добролюбов, и по его невозмутимому, почти насмешливому лицу было ясно, что он слышал весь разговор от начала до конца, стоя незамеченным в коридоре.
Глава 3
— Значит, доктор Разумов пусть и сделает, — повторил Добролюбов.
— Дмитрий Сергеевич, — начал было фон Кляйн, — при всём уважении, доктор Разумов не хирург, это чрезвычайно рискованное…
— А вы, доктор Кляйн, я гляжу, вообще ничего толком организовать не в состоянии, — оборвал его Добролюбов, в голосе его прозвучала едкая, беспощадная насмешка. — Пациентку упустили. Персонал распустили настолько, что санитары напиваются на дежурстве. Может, хоть с этим справитесь — найти человека, способного взять в руки инструмент, раз уж своими руками вы, по всей видимости, ничего сделать не можете?
Фон Кляйн побагровел, но возразить не посмел, лишь стиснул зубы и промолчал.
— Дмитрий Сергеевич, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее, — я врач по душевным болезням. Моя специальность — психиатрия, а не хирургия. Я, разумеется, обладаю определёнными знаниями в общей медицине, но подобная операция — не то, чему меня обучали и в чём у меня есть должный опыт.
Добролюбов чуть склонил голову, разглядывая меня с тем же оценивающим, изучающим прищуром, что и утром на крыльце.
— Однако же именно вы несколько минут назад с такой уверенностью объясняли всем присутствующим, что именно нужно делать, — заметил он. — Странно слышать теперь, что вы вдруг не в состоянии это выполнить. Или, может быть, доктор Разумов, вы просто не желаете рисковать собственной репутацией, предпочитая, чтобы человек умер сам по себе, без вашего в том прямого участия? Разве не этому вас учили в вашем медицинском институте — спасать жизни, невзирая на обстоятельства и собственные удобства?
В этих словах звучала откровенная, расчётливая манипуляция — попытка сыграть на врачебном долге, на профессиональной гордости, загнать меня в угол так, чтобы отказ выглядел равносильным предательству клятвы, которую я давал. Но я слишком хорошо знал подобные приёмы в начале своей картеры — сам не раз применял их в разговорах с упрямыми пациентами или их родственниками, вынуждая принять нужное решение через чувство вины.
— Дмитрий Сергеевич, — ответил я ровно, не поддаваясь на провокацию, — врачебный долг заключается не в том, чтобы браться за любую операцию из страха показаться трусом, а в том, чтобы трезво оценивать собственные возможности и риски для пациента. Хирург, не владеющий должным навыком, отрезает вернее, чем спасает. Если я возьмусь за эту операцию, не имея достаточного опыта, я вполне могу убить его своими же руками быстрее, чем это сделает кровоизлияние. Так что вопрос не в моём желании или нежелании, а в том, что подвергать пациента риску неумелого вмешательства — тоже своего рода преступление против врачебного долга, о котором вы говорите.
Добролюбов на мгновение прищурился, явно не ожидав столь спокойного, взвешенного отпора, в его взгляде промелькнуло что-то похожее на невольное уважение — но он тут же скрыл это за прежней маской холодного безразличия.
— Э-к-кх… — раздался сдавленный хрип.
Все обернулись. Антоша дернулся, затих, вновь погрузившись в тревожный сон. К брату подошел Захар.
— Антоша, — прошептал он. — Тоша, ты слышишь меня?
Никакого ответа — только тяжёлое, прерывистое дыхание с долгими, пугающими паузами.
Захар медленно повернулся ко мне. В его глазах, покрасневших от бессонной ночи, я увидел мучительную, разрывающую его борьбу — я видел её так же ясно, как видел бы её у собственного пациента на приёме, объясняющего противоречивые симптомы душевного разлада.
— Это ты его так, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я просто уверен в этом.
— Захар Савельич, — начал я, но он вскинул руку, обрывая меня.
— Не перебивай, — процедил он совсем тихо, так, что слышал только я и он. — Дай сказать. Я ведь всю ночь думал — поймаю тебя, доктор, вздёрну за то, что ты натворил. Пленницу увёл, брата моего чуть не угробил. Думал, вот доберусь до правды — и не посмотрю ни на какие твои дипломы заграничные, сам разберусь с тобой, по-простому, по-нашему.
Он замолчал, снова взглянув на брата, его широкие, привыкшие к грубой работе плечи вдруг ссутулились, будто придавленные невидимой тяжестью.
— А теперь вот стою тут, — продолжил он глухо, — и понимаю — только ты и можешь его спасти. Единственный на всю лечебницу человек, который вообще понимает, что с ним такое творится внутри головы. И ненавижу я тебя за это ещё больше, доктор. Потому что если он умрёт — я буду знать, что жизнь его была в твоих руках, и не знаю уже, злиться мне на тебя или в ноги кланяться.
Я молчал, давая ему выговориться — понимал, что сейчас любое неосторожное слово с моей стороны может либо разрушить ту хрупкую готовность довериться мне, которая только-только начинала прорастать сквозь его застарелую ненависть, либо, напротив, окончательно ожесточить его.
— Он ведь брат мой, — сказал Захар тише, и в его голосе впервые за всё время нашего знакомства прозвучало что-то похожее на настоящую, неприкрытую уязвимость. — Единственный, кто у меня остался. Родители давно померли, других родичей нет. Он хоть и с придурью, хоть и болен головой, врать не буду — знаю прекрасно, что не все дома у него, — а всё одно, брат. Я его с малолетства на себе тащу. Кормлю, одеваю, за него перед всеми отвечаю, чтобы не заперли куда похуже этой лечебницы, чтобы цепями не заковали, как других таких же по губернии. Вся жизнь моя вокруг него крутится, доктор. Понимаешь ты это?
— Понимаю, — тихо сказал я.
— Спаси его, — сказал Захар. — Слышишь, доктор? Если умеешь и можешь — спаси. Спаси его, и делай со мной после что хочешь. Хочешь — жалуйся на меня Кляйну, хочешь — рапорт свой пиши, хочешь — вообще к чёрту меня выгоняй из лечебницы. Мне плевать уже, что будет со мной. Только брата спаси. Прошу тебя. Первый и последний раз в жизни прошу кого-то по-человечески.
— Хорошо, — после долгой паузы ответил я. — Постараюсь. Но сразу говорю, я не хирург, я…
— Никто тут не хирург, — перебил Захар. — Говори, что делать.
— Захар Савельич, — сказал я, — прежде чем мы начнём, вы должны понимать со всей ясностью — шансы на успех не так уж велики. Я не хирург, у меня нет должного опыта именно в этой области, инструменты, которыми я буду располагать, далеки от идеальных, а условия, в которых придётся оперировать, весьма далеки от тех, что требуются для подобного вмешательства. Есть риск, что я не смогу точно определить место скопления крови. Есть риск кровотечения, которое будет трудно остановить. Есть риск заражения после операции, даже если сама она пройдёт удачно. Я говорю вам это не для того, чтобы отпугнуть, а чтобы…
— Помолчи, — отмахнулся Захар. — Делай. Другого выхода всё равно нет.
Я повернулся к фон Кляйну, который всё это время молча наблюдал за происходящим с явной растерянностью, не зная, какую роль ему отвести в этой ситуации.
— Доктор Кляйн, — сказал я, — риск операции действительно велик, и я хочу, чтобы вы это тоже понимали — что бы ни случилось, я делаю всё возможное в тех условиях, что у нас есть. Но нам нужно как следует подготовиться, иначе шансы станут ещё меньше.
Фон Кляйн кивнул, всё ещё бледный, но, кажется, немного приободрившийся от того, что кто-то наконец взял на себя ответственность за это решение.
— Что вам нужно? — спросил он.
— Прежде всего — чистую комнату, — начал я, лихорадочно перебирая в уме всё, что могло понадобиться. — Эту стоит хорошенько проветрить и обработать спиртом всё, до чего можно дотянуться — стол, стены рядом с постелью, любую поверхность, к которой я буду прикасаться. У вас найдётся достаточно спирта?
— В аптечной есть, — кивнула Людмила Павловна, до этого молча стоявшая в стороне. — И медицинский, и для растирок.
— Несите весь, — сказал я. — Не жалейте. Дальше — нужно вскипятить как можно больше воды, много, с запасом. И все инструменты, какие только найдутся, — скальпели, буравы, зонды, всё, чем только можно будет воспользоваться, — нужно как следует прокипятить перед тем, как я к ним прикоснусь. Не просто протереть, а именно прокипятить, в кипящей воде, не меньше четверти часа.
Фон Кляйн нахмурился, явно не понимая смысла подобной меры.
— Зачем кипятить металл? — спросил он с недоумением. — Вы полагаете, грязь на инструменте как-то повлияет на течение болезни?
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы оправиться от шока. Он даже таких элементарных вещей не знает!
— Не грязь как таковая, Дитрих Романович, — ответил я, стараясь подобрать объяснение, которое звучало бы убедительно для человека этой эпохи, но не выдавало бы моих истинных знаний, — а те мельчайшие, невидимые глазу частицы, что на ней остаются. Я убеждён — хотя это ещё не всеми признанная теория — что именно они становятся причиной заражения ран после операций, а вовсе не какие-то загадочные миазмы, как принято думать. Кипячение и спирт эти частицы уничтожают. Возможно, вам приходилось слышать об опытах некоего Листера — я читал кое-что на эту тему, и полагаю, в нашем случае лишняя осторожность не помешает, особенно учитывая, что мы будем оперировать не в стерильной операционной, а в комнате санитара.
Фон Кляйн смотрел на меня с недоверием, смешанным с невольным любопытством, но спорить не стал — видимо, решил, что в данных обстоятельствах любая предосторожность лучше, чем никакой.
— Хорошо, — сказал он. — Распоряжусь, чтобы принесли всё необходимое.
— И ещё, — добавил я, оборачиваясь к Людмиле Павловне, — нужны чистые, свежевыстиранные простыни, как можно больше тряпья для перевязок, и хорошее освещение — как можно больше свечей или ламп, сколько сможете собрать по всей лечебнице. Мне понадобится видеть каждую деталь предельно чётко.
— Сейчас всё принесу, голубчик, — кивнула она и поспешила прочь, торопливо крестясь на ходу.
Я повернулся к Захару, который так и стоял у постели брата, не сводя с него тревожного взгляда.
— Захар Савельич, мне нужны будут ваши крепкие, твёрдые руки, чтобы держать его неподвижно, пока я буду работать. Малейшее движение в неподходящий момент может стоить ему жизни. Вы должны быть готовы держать его так, как бы он ни метался, если очнётся раньше времени от боли.
Захар медленно кивнул, стиснув кулаки.
— Удержу, — сказал он глухо. — Не сомневайся.
Я в последний раз оглядел комнату — тесную, скудно обставленную, совершенно не приспособленную для того, что нам предстояло, — и почувствовал, как к горлу подкатывает тугой ком тревоги. Слишком много неизвестных. Слишком много того, что могло пойти не так.
Но выбора уже не было.
Комната преображалась на глазах — Людмила Павловна и одна из санитарок, наскоро призванная в помощь, протирали спиртом стол, стены, всё, до чего только могли дотянуться, наполняя тесное пространство резким, едким запахом, от которого щипало в носу. На печке в углу бурлил котёл с водой, а рядом, в другой посудине, кипятились разложенные на чистой тряпице инструменты — скальпель, тонкий, острый зонд, небольшой хирургический бурав, найденный в старом шкафу Кляйна и, судя по слою пыли, не использовавшийся годами.
Я стоял у окна, повторяя про себя, в который уже раз, точки ориентиров на черепе — теменной бугор, височная линия, проекцию средней менингеальной артерии, там, где чаще всего рвётся сосуд при подобных ударах сбоку. Руки предательски подрагивали, и я сжимал и разжимал пальцы, пытаясь унять дрожь усилием воли.
Одна ошибка. Одно неверное движение — и вместо спасения я собственными руками отправлю человека на тот свет быстрее, чем это сделала бы гематома.
— Готово, — сказала Людмила Павловна, отступая от стола, блестящего от спирта. — Всё, что просили, Андрей Геннадьевич.
— Инструменты почти прокипели, — отозвался я, взглянув на часы. — Ещё пять минут.
Захар стоял у постели, крепко держа брата за плечи, хотя тот и без того лежал почти неподвижно, лишь изредка вздрагивая от редких, судорожных вздохов. Фон Кляйн застыл у двери, бледный, с плотно сжатыми губами, готовый в любой момент либо бежать за помощью, либо просто наблюдать за развязкой чужими глазами.
Я потянулся к тазу с обеззараженной водой, чтобы в последний раз вымыть руки перед началом, когда дверь с грохотом распахнулась настежь, ударившись о стену.
На пороге стоял Федя.
Он был страшен — глаза выпучены, всклокоченные волосы прилипли к вспотевшему лбу, весь он трясся крупной, лихорадочной дрожью, а в правой руке, зажатой намертво побелевшими костяшками пальцев, блестела та самая заточенная ложка — самодельное оружие Антоши, которое он, видимо, подобрал тогда же, в коридоре, после того как Антоша рухнул без сознания от удара подсвечником, и с тех пор молча, тайком носил при себе — то ли как трофей, то ли как оружие, которое, в его смятенном разуме, могло однажды понадобиться, чтобы защитить единственного человека, проявившего к нему доброту.
— Доктор! — выкрикнул он, голос его сорвался на визгливый, надрывный крик. — Он опять хочет вас убить! Я видел! Он снова придёт за вами, снова, снова!
— Федя, постой! — я рванулся навстречу, но не успел сделать и шага.
Всё произошло в доли секунды — Федя, не слушая, не видя никого вокруг, кроме беспомощно лежащего на столе Антоши, метнулся вперёд с той нечеловеческой, панической скоростью, какую я уже видел в нём однажды, и, прежде чем Захар или я успели среагировать, вскинул руку с заточкой и обрушил её вниз.
Прямо в горло Антоши.
Захар опомнился не сразу, продолжая ошарашено смотреть на безумца.
Первой закричала Людмила Павловна, отшатнувшись к стене, разбив что-то из принесённой посуды.
Я бросился к столу, инстинктивно прижимая ладони к ране, чувствуя, как горячая, липкая кровь толчками бьёт между пальцев в такт стремительно затихающему пульсу.
Артерия. Задета крупная артерия.
— Нет, нет, нет, — шептал я, прижимая изо всех сил, хотя уже понимал — понимал с той же холодной, безжалостной ясностью, с какой ставил самые страшные диагнозы за всю свою карьеру — что ничего уже нельзя было сделать.
Антоша дёрнулся раз, другой — и затих окончательно.
***
Секунда тишины показалась бесконечной.
Захар стоял, не отрываясь глядя на брата — на то, как безвольно откинулась его голова, как из раны на горле толчками вытекает тёмная кровь, заливая наспех обработанные спиртом простыни. Его лицо ничего не выражало, ни ярости, ни горя, только полную, оглушающую пустоту человека, чей разум ещё не успел осознать то, что видят глаза.
Людмила Павловна прижалась к стене, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать снова — из-под пальцев доносился только тихий, судорожный всхлип. Фон Кляйн замер у двери, будто прирос к порогу, лицо его стало пепельно-серым, а взгляд метался между телом Антоши и заляпанной кровью заточкой, всё ещё зажатой в дрожащей руке Феди.
Федя стоял там же, где нанёс удар, — прямо у стола, глядя на дело своих рук так, будто это сделал не он, а кто-то другой, чужой, вселившийся в его тело против воли. Заточка выскользнула из ослабевших пальцев, глухо звякнув о деревянный пол. Его глаза, ещё секунду назад горевшие безумным, лихорадочным огнём, теперь стекленели, наполняясь ужасом — не торжеством содеянного, а животным, мгновенным отрезвлением человека, который вдруг очнулся посреди кошмара, сотворённого его же руками.
— Я… — прошептал он, отступая на шаг. — Я не хотел… я думал, он снова…
Он не договорил.
Захар дёрнулся, резко, всем телом, будто в него ударила молния. Осознание настигло его не постепенно, а разом, целиком, обрушившись со всей своей чудовищной тяжестью. Из груди вырвался рёв — не человеческий крик, а что-то первобытное, звериное, полное неразбавленной боли и ярости, способной смести всё на своём пути.
— Убью! — прохрипел он, и в следующее мгновение уже бросился вперёд, огромный, страшный в своей неконтролируемой мощи, прямо на Федю, застывшего в трёх шагах от него.
Я среагировал раньше, чем успел подумать — метнулся наперерез, всё ещё с окровавленными по локоть руками, и вцепился в плечо Захара, пытаясь остановить хотя бы на мгновение, хотя бы на долю секунды.
— Захар, стойте! — закричал я, повисая на его руке всем весом, чувствуя, как бугрятся под моими пальцами железные, каменные мышцы. — Остановитесь, ради бога! Довольно смертей на сегодня!
Но с тем же успехом я мог бы пытаться остановить несущийся под откос локомотив. Захар даже не поч
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
