— …и хозяйство своё показать не откажу себе в удовольствии, Дмитрий Сергеевич, — доносился любезный, чуть напряжённый голос Кляйна. — Погреба у нас старинные, ещё от прежних хозяев остались, любопытнейшая архитектура…
— Меня, признаться, погреба мало занимают, — отвечал ему спокойный, властный голос Добролюбова, — а вот что занимает — так это состояние ваших построек в целом. Люблю, знаете ли, самолично во всём убедиться, а не с чужих слов. Так что не откажите в любезности показать мне решительно всё, доктор Кляйн. Всё, включая вот этот сарай, к примеру.
Я похолодел, замерев в полушаге от выхода.
Сквозь щель неплотно прикрытой двери я увидел, как во двор, неспешным, прогулочным шагом, направляются трое — Кляйн, побледневший и растерянный, Добролюбов, с тростью в руке, оглядывающий хозяйственные постройки цепким, придирчивым взглядом, и Захар, замыкающий шествие с таким видом, будто вот-вот лишится чувств.
Они шли прямо сюда.
Глава 2
Я замер у самой двери сарая, не решаясь ни выйти, ни отступить обратно к лазу — любое движение сейчас могло выдать меня скрипом половицы или шорохом. Голоса снаружи, к счастью, не приближались — судя по всему, троица остановилась прямо у входа, так и не переступив порог. Судя по разговору, который завязался, они специально отошли от лечебницы в безлюдное место, чтобы не быть никем услышанными.
— …да, погреба весьма любопытные, — донёсся голос Кляйна, чуть более напряжённый, чем следовало бы для непринуждённой светской беседы, — сохранились ещё со времён помещика Белова, я вам как-нибудь непременно покажу, только не сейчас, дорога у вас была долгая, может, вернёмся лучше в дом, отдохнёте с часок…
— Дитрих, дорогой, — оборвал его Добролюбов, в его голосе прозвучала та самая холодная, острая нотка, которую я уже слышал утром, обращённой ко мне, — вы третий раз за последние четверть часа предлагаете мне отдохнуть. Сначала чай, потом завтрак, теперь вот отдых. Я не гимназистка, чтобы меня укладывать спать после долгой дороги. Что-то происходит, и вы упорно пытаетесь меня от этого отвлечь. Я слишком долго заседаю в комитетах, чтобы не отличить нервозность подчинённого от обычной учтивости.
Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Я затаил дыхание, прижавшись к внутренней стороне двери, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.
— Дмитрий Сергеевич, я… — начал было Кляйн, но Добролюбов не дал ему договорить.
— Захар Савельич, ваш подчиненный, давеча порывался что-то доложить вам наедине, — жёстко продолжил он, — а вы демонстративно оборвали его при мне. Не думайте, что я не заметил. Так что извольте, доктор Кляйн, объяснить мне сейчас, немедленно, что происходит в вашей лечебнице. И имейте в виду — я умею отличать ложь от правды не хуже, чем ваши хвалёные новые доктора умеют отличать здорового от больного.
Ещё одна пауза, ещё более гнетущая. Я услышал, как переминается с ноги на ногу Захар, не решаясь встрять в разговор двух хозяев положения.
— Анна Громова пропала, — наконец глухо выдавил Кляйн. — Ночью. Из камеры. Засов был на месте, а внутри — пусто.
Тишина после этих слов длилась, казалось, целую вечность. А затем раздался голос Добролюбова — тихий, но от этой тихости ставший ещё страшнее, чем если бы он кричал.
— Что вы сказали?
— Мы ищем её, Дмитрий Сергеевич, — торопливо, почти умоляюще заговорил Кляйн. — Всю ночь искали, всё утро, я поднял весь персонал, обшариваем каждый угол…
— Вы. Потеряли. Её, — раздельно, по слогам произнёс Добролюбов, в его голосе я услышал такую холодную, беспощадную ярость, что даже мне, стоящему за дверью, стало не по себе. — Вы понимаете, что вы наделали, Кляйн? Вы хоть на секунду задумались, что случится, если она выйдет за пределы вашей паршивой лечебницы? Если доберётся до города, до кого-то из моих недоброжелателей? У меня, знаете ли, в Государственном совете достаточно завистников, которые спят и видят, как бы найти повод меня растоптать. А что может быть лучшим поводом, чем родная племянница, во всеуслышание рассказывающая, как дядюшка упрятал её в сумасшедший дом за неудобные разговоры? Вы понимаете, чем это грозит?
— Понимаю, Дмитрий Сергеевич, прекрасно понимаю…
— Ничего вы не понимаете! — голос Добролюбова впервые сорвался на крик, тут же, впрочем, снова взятый под жёсткий контроль. — Это конец, Кляйн. Не только моей карьере — вашей тоже. Кто, по-вашему, финансирует эту вашу лечебницу все эти годы? Кто закрывает глаза на ваши методы, на ваши так называемые научные изыскания, о которых при дворе многие были бы весьма не в восторге, узнай они подробности? Одно слово — и от вашего заведения не останется камня на камне, а вы сами закончите где-нибудь в остроге, а не в докторском кабинете!
— Дмитрий Сергеевич, клянусь вам, — голос Кляйна дрожал теперь неприкрыто, — она не могла уйти далеко. Не могла физически — ослаблена, истощена, без денег, без документов, в чужой для неё местности. Она где-то здесь, рядом, прячется. Я переверну каждый камень в этой лечебнице, но найду её сегодня же, до заката, даю вам слово.
— Ваше слово, — процедил Добролюбов с нескрываемым презрением, — стоит сейчас не больше, чем эта ваша расписка, что она «надёжно изолирована», которую вы мне присылали. Ищите. Ищите так, как никогда в жизни ничего не искали, Кляйн. У вас есть время до вечера. Если к тому моменту её не будет в этой камере — я не отвечаю за то, что случится с вами, с вашей лечебницей и со всеми, кто в ней служит.
Шаги — тяжёлые, удаляющиеся — застучали прочь от сарая, и я, всё ещё не смея пошевелиться, услышал, как Кляйн что-то торопливо, заискивающе бормочет вслед уходящему Добролюбову, а следом раздался и голос Захара, что-то пытающегося вставить, но, судя по звуку, тут же грубо оборванного.
Я выждал ещё несколько долгих, томительных минут, вслушиваясь в тишину, прежде чем осмелился приоткрыть дверь сарая и выглянуть наружу. Двор был пуст — троица давно скрылась из виду, направляясь, судя по всему, обратно к главному корпусу.
Выбравшись и отряхнув колени, я неспешным шагом, стараясь ничем не выдать пережитого напряжения, направился в лечебницу — время утреннего осмотра давно прошло, и моё отсутствие и без того могло вызвать ненужные вопросы.
Не успел я войти в коридор первого этажа, как навстречу мне торопливо выступила Людмила Павловна, бледная, с тревогой на лице.
— Андрей Геннадьевич, слава богу, — зашептала она, хватая меня за рукав, — Антону Савельевичу хуже стало. Метался давеча, а теперь вовсе затих, дышит тяжело, лоб горячий, как печка. Я уж не знаю, что и думать…
— Идёмте, посмотрю, — сказал я, уже направляясь к комнате за кухней, но не успели мы сделать и нескольких шагов, как позади раздался знакомый, властный голос:
— Что случилось с Антоном Савельевичем?
Я обернулся — в конце коридора стоял фон Кляйн, видимо, только что расставшийся с Добролюбовым и всё ещё не отошедший от недавнего разноса, судя по его бледному, осунувшемуся лицу.
Отступать было некуда — я мысленно приготовился к очередному раунду объяснений.
— Что вы молчите? — Кляйн подошел ближе. — Я жду объяснений.
Ага, значит Захар не успел рассказать еще об одном инциденте. Что ж, не удивительно, с учетом того что случилось. Попасть под горячую руку не хотелось.
— Понимаете, господин Кляйн… — начала Людмила Павловна.
Я на мгновение замялся, взвешивая, как лучше преподнести эту новость, учитывая, что сам фон Кляйн, судя по всему, только что пережил унизительный разнос от Добролюбова и вряд ли пребывал в настроении для долгих разбирательств.
— Он упал, — сказал я ровно. — Ударился головой, потерял сознание на несколько часов. Я осматривал его вчера вечером — травма, судя по всему, была получена при падении, возможно, на скользких ступенях.
— Упал? — переспросил Кляйн с явным недоверием, останавливаясь напротив меня. — С чего бы взрослому, крепкому мужчине вдруг ни с того ни с сего падать в собственной лечебнице?
Я выдержал короткую паузу, прежде чем ответить, стараясь, чтобы фраза прозвучала как можно более буднично, без нажима.
— От него, когда я его осматривал, весьма ощутимо разило спиртным
Лицо фон Кляйна на мгновение окаменело, а затем начало медленно наливаться краской от нарастающего гнева.
— Пьяным? — переспросил он тихо, почти зловеще. — На дежурстве? В моё отсутствие?
— Я лишь констатирую то, что заметил при осмотре, — ответил я невозмутимо.
— И как вы допустили это?! — вдруг взорвался Кляйн, вымещая, судя по всему, всё то раздражение и унижение, что накопились за утро после разговора с Добролюбовым. — Вы же старший врач в моё отсутствие, доктор Разумов! Как вы могли позволить санитару напиться на дежурстве, да ещё в такую ночь, когда…
— Господин фон Кляйн, — перебил я его спокойно, но твёрдо, — при всём уважении, вы сами, отбывая в город, назначили ответственным за порядок и надзор не меня, а Захара Савельевича. Именно ему были доверены ключи, распорядок дежурств и надзор за санитарами, включая, очевидно, и его собственного брата. Если Антон Савельевич позволил себе напиться на посту, спрашивать за это следует с того, кто должен был этот пост контролировать — а никак не с врача, которого в эти вопросы попросту не посвящали.
Кляйн замер, глядя на меня тяжёлым, раздражённым взглядом, явно ища, к чему бы придраться, но не находя весомых возражений — логика была та же самая, что сработала утром, и он, судя по всему, прекрасно это помнил.
— Хорошо, — процедил он наконец сквозь зубы, — с Захаром я разберусь отдельно, можете не сомневаться. А сейчас — займитесь братом, приведите его в чувство, мне нужно, чтобы всё в этой лечебнице выглядело благопристойно, пока здесь Добролюбов. Ещё одного скандала я не переживу.
Он развернулся и быстрым шагом двинулся прочь по коридору.
— Андрей Геннадьевич…
— Помню, — кивнул я Людмиле Павловне. — Пойдемте к Антону Савельевичу, осмотрим его.
Мы вошли в комнату за кухней, и первое, что я увидел, заставило меня похолодеть — Антоша лежал неподвижно, тяжело, прерывисто дыша, лицо его было бледным, почти серым, с каплями пота на лбу.
Я быстро подошёл, взял его за запястье, считая пульс — медленный, редкий, гораздо реже, чем должен быть при таком жаре. Странно. При лихорадке пульс обычно учащается, а не замедляется.
— Антон Савельевич, — позвал я громко, — вы меня слышите?
Никакой реакции — ни стона, ни движения. Ещё вчера, даже одурманенный опием, он хотя бы мычал в ответ. Сейчас — полная, пугающая неподвижность.
Я приподнял ему веко. Правый зрачок сузился на свет, как положено. Левый — почти не отреагировал, оставшись неестественно, тревожно расширенным.
Внутри у меня всё оборвалось. Я узнавал эту картину — узнавал слишком хорошо, хотя видел её в последний раз в другом веке, в других обстоятельствах, но симптомы не менялись за полтора столетия.
Светлый промежуток. Классическая, коварная ловушка черепно-мозговой травмы — пациент после удара теряет сознание, потом приходит в себя, кажется почти нормальным, даже разговаривает, вспоминает — а после, спустя часы, снова начинает угасать, уже необратимо, потому что где-то под черепной коробкой медленно, незаметно скапливается кровь, сдавливая мозг.
— Что такое, Андрей Геннадьевич? — тревожно спросила Людмила Павловна, заметив, как изменилось моё лицо. — Плохо ему?
— Помогите мне его перевернуть на бок, — сказал я вместо ответа, уже проверяя дыхание — редкое, глубокое, с паузами. Ещё один тревожный признак.
Я измерил пульс снова, дольше — точно, замедленный, но полный, напряжённый. А дыхание, напротив, становилось всё более редким и глубоким. Классическая, зловещая триада, которую я помнил ещё со студенческой скамьи — повышение давления, замедление пульса, нарушение дыхания. Верный признак того, что внутри черепа нарастает давление, и мозг медленно, неотвратимо сдавливается собственной же кровью, скопившейся между костью и его оболочками.
Эпидуральная гематома. Или субдуральная — определить точно, без рентгена, без томографа, было решительно невозможно. Но диагноз, в сущности, не так уж и важен, если результат один и тот же — без немедленного вмешательства, без трепанации, без отвода скопившейся крови, человек погибнет от сдавления мозга, медленно задыхаясь изнутри собственного черепа.
А трепанацию в этих условиях, в этом веке, без асептики, без должных инструментов, без наркоза, кроме разве что того же лаудана, я мог сделать разве что ценой почти неминуемой смерти пациента от заражения или кровопотери — если вообще решусь на подобную авантюру.
— Андрей Геннадьевич, — снова окликнула меня Людмила Павловна, теперь уже испуганно, — да что с ним такое? Скажите толком!
Я поднял на неё взгляд, чувствуя, как в груди холодеет от осознания собственной беспомощности.
— У него кровоизлияние внутри черепа, — сказал я тихо. — Тот удар, вчерашний, — он был серьёзнее, чем я думал сначала. Сосуд лопнул, и кровь медленно скапливается, давит на мозг. Именно поэтому ему сначала полегчало, а теперь снова хуже — так это обычно и бывает при подобных травмах, коварный, обманчивый светлый промежуток.
— И что же делать? — прошептала она, бледнея.
Я молчал, лихорадочно перебирая варианты, один безнадёжнее другого. Здесь, в этой глуши, в этом веке, без нужных инструментов, без анестезии, без хоть какой-то надежды на асептику, любая операция была равносильна смертному приговору — но и бездействие означало то же самое, только чуть более медленное и мучительное.
— Зовите Кляйна… — ответил я.
***
— Доктор Разумов, — сказал Кляйн мрачно, после осмотра Антоши, — и что же вы предлагаете? Раз уж вы такой знаток в вопросах диагностики.
Я собрался с мыслями, стараясь изложить всё максимально ясно и без лишних медицинских терминов, которые здесь никто бы не понял.
— После удара головой у него внутри черепа скапливается кровь, — сказал я. — Она давит на мозг, и с каждым часом давление будет только нарастать. Единственный способ спасти его — снять это давление хирургическим путём. Нужно вскрыть череп и выпустить скопившуюся кровь. Операцию должен провести опытный хирург, и как можно скорее.
Фон Кляйн уставился на меня так, будто я предложил ему станцевать на столе.
— Раскрыть ему череп? — переспросил он, отступая на шаг. — Вы вообще представляете, что вы предлагаете, доктор?
— Господин Кляйн, — сказал я, — нужно действовать немедленно. Промедление здесь смерти подобно в самом буквальном смысле.
Фон Кляйн вскинул подбородок, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уязвлённое самолюбие — будто я усомнился в его компетентности.
— Не учите меня азам моей же профессии, доктор Разумов, — процедил он, расправляя плечи. — Я прекрасно осведомлён о том, что вы, вероятно, собираетесь мне сейчас объяснять. Речь идёт о так называемом светлом промежутке, не так ли? Явление, когда после первоначального оглушения пациент как будто приходит в норму, обманывая и себя, и окружающих ложным ощущением благополучия, а затем, по мере скопления крови под черепными покровами, состояние стремительно ухудшается вплоть до летального исхода. Об этом ещё писал Потт, если мне не изменяет память, и на медицинском факультете нам об этом рассказывали весьма подробно.
Он произнёс это чуть более торопливо, чем следовало бы для человека, действительно уверенного в своих знаниях, — будто спешил выговорить всё разом, пока не забыл или пока кто-то не успел заметить, что он и сам не до конца понимает, что делать с этим знанием на практике.
— Совершенно верно, — сказал я, стараясь не выдать удивления его неожиданной осведомлённостью. — Именно поэтому нельзя терять времени. Каждый час промедления сокращает его шансы.
— Разумеется, я это понимаю, — фон Кляйн раздражённо взмахнул рукой, будто отгоняя саму мысль о том, что кто-то мог заподозрить обратное. — Я, знаете ли, не первый год врачую, доктор Разумов, и азы нейрохирургии мне известны не хуже вашего, а то и получше — я всё-таки университетский диплом получал не в глухой провинции. Вопрос лишь в том, кто здесь, — он обвёл коротким жестом тесную комнату, — физически способен выполнить эту процедуру. Теория теорией, а руки, знаете ли, дело другое.
Я уловил в его словах едва заметную, но безошибочную нотку — попытку оправдать словами то, чего он сам сделать не мог, спрятать растерянность за академическим тоном и упоминанием дипломов. Фон Кляйн явно предпочитал рассуждать о медицине, чем практиковать её руками, и сейчас, столкнувшись с необходимостью немедленного, грубого, физического вмешательства, чувствовал себя не в своей тарелке — хотя ни за что не признался бы в этом вслух.
— У нас тут не столичная клиника с полным штатом хирургов!
В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник Захар — растрёпанный, с безумным взглядом, видимо, услышавший последние слова из коридора.
— Что?! — прорычал он, врываясь в комнату. — Что вы сказали?! Череп ему сверлить?! — Он в два шага пересёк комнату и схватил меня за грудки, притягивая к себе с такой силой, что я едва устоял на ногах. — Ты убить его хочешь, гад?! Мало того что ударили, так теперь ещё и добить решил?!
— Захар Савельич! — вмешался фон Кляйн, но тот не слушал, продолжая буравить меня яростным взглядом с расстояния в несколько дюймов.
— Я хочу его спасти, — сказал я. — Отпустите меня, и я объясню всё до конца.
— Захар! — рявкнул Кляйн. — Отпусти его!
Захар нехотя разжал пальцы, оттолкнув меня, но продолжал стоять рядом, тяжело дыша, готовый в любой момент снова сорваться.
— Операция действительно опасна, — продолжил я, обращаясь уже к обоим сразу. — Риск велик, я не стану этого скрывать. Но без неё шансов нет вовсе — только вопрос нескольких часов. С операцией — хотя бы появляется надежда. Нужно немедленно послать за хирургом.
— В город, — подхватил фон Кляйн, явно хватаясь за эту мысль как за спасительную соломинку. — У нас в губернии есть доктор Рождественский, весьма сведущий в подобных делах, я сейчас же распоряжусь, чтобы послали верхового…
— До города сколько ехать? — спросил я.
И все вдруг поняли, к чему я клоню.
В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Полдня в город, да полдня обратно. Плюс время на сборы. Это еще если удастся застать самого доктора Рождественского. Фон Кляйн беспомощно посмотрел на неподвижного Антошу, потом на меня, будто ожидая, что я сам предложу какой-то выход из этого тупика.
— А другого пути нет? — тихо спросила Людмила Павловна, не поднимаясь со стула. — Может, обождать, вдруг само пройдёт?
— Не пройдёт, — покачал головой я. — Будет только хуже.
И тут меня осенила мысль — не столь радикальная, как полная трепанация, требующая настоящего хирурга, но всё же дающая шанс здесь и сейчас.
— Постойте, — сказал я, лихорадочно соображая вслух. — Не обязательно вскрывать весь череп полностью, как для сложной операции. Если точно определить место, где скопилась кровь — по стороне удара, по тому, какой зрачок расширен, по другим признакам — можно ограничиться небольшим отверстием, ровно настолько, чтобы выпустить скопившуюся кровь и снять давление. Это куда менее сложное вмешательство, чем полноценная трепанация. Технически его в состоянии выполнить и не хирург высшей квалификации — при должной осторожности и понимании анатомии.
Фон Кляйн уставился на меня с новым, настороженным интересом.
— Вы хотите сказать — вы сами могли бы это сделать?
Я хотел ответить, что нет, конечно же нет, я психотерапевт, а не хирург. Но не успел.
За спиной раздался спокойный, властный голос:
