– Какой тракторист? Он на тракторе тоже умеет, он на всем умеет. Он фермер, хозяйство свое, серьезное хозяйство. Не мальчик уже, мужик настоящий. Хозяин.
Вот это по-во-рот Любочка!
Медленно поставила чемодан на землю. В голове что-то тихо перестраивалось, как мебель в комнате, которую двигают ночью. Значит, не просто тракторист, значит, хозяйство. Значит, дорогу пробил. Значит, всю деревню на себе тащит.
Бла-го-де-тель! Значит, гештальт закрыть будет не так легко, как я рассчитывала.
Это меняло картину, не полностью, но ощутимо. Образ самодовольного красавчика, скатившийся до тракториста тихо рассыпался. На его месте появлялся другой, и этот другой был, пожалуй, интереснее. И это раздражало меня значительно сильнее.
– А он... – начала я как бы между прочим, поднимая чемодан. – Один живет? Семья есть?
Бабушка оживилась, этого вопроса она ждала, кажется, с той самой минуты, как увидела мою машину в конце улицы.
– В разводе, – сообщила она с интонацией человека, который только что выложил козырного туза. – Уже года три как.
– Правда? – постаралась сказать это максимально безразлично. Получилось примерно как «правда??».
– А ты разве не знала? Он же на Аленке Парамоновой женился. Прямо как с армии вернулся, она его дождалась, так и поженились.
Армия? Батюшки, да это святой человек!
Помнила ли я Аленку Парамонову? Как же! Еще как помнила. Аленка Парамонова первая красавица и выпендрежница в школе была, дочь депутата района. Тонкая, светловолосая, с ямочками на щеках.
Короче, полная противоположность меня. Та самая, ради которой Латышев однажды принес на уроке физики полведра черемухи и положил на парту. На ее парту, разумеется. Не на мою.
Я тогда написала в дневнике: «Ненавижу черемуху». До сих пор не люблю.
– Да, что-то припоминаю, – сказала нейтрально.
– Пожили лет семь, не сложилось. Она в город уехала, говорят, замуж там снова вышла. А Сереженька здесь остался. В хозяйство ушел с головой, оно и понятно.
Мне было ничего непонятно. Но жутко интересно, что там у них не срослось.
Мы зашли в дом, пахло пирогами, деревом и немного лавандой, точно так же, как пятнадцать лет назад. Некоторые вещи умеют стоять на месте вопреки всему. Я опустила чемодан у дивана и выпрямилась.
Итак. Сергей Латышев. Разведен. Фермер. Поднимает деревню. В масле и пыли, но, судя по всему, не без смысла. Интересно, а дети у него есть? Наверно есть, как без них жить фермеру.
А ведь я думала, что все будет просто. Приехать, увидеть, убедиться, что жизнь меня вознаградила, а его – нет. Развернуться и уехать с закрытым гештальтом под мышкой.
Но жизнь, как обычно, не читала мой план.
– Любочка-булочка, – позвала бабушка из кухни. – Иди чай пить! Я пирогов напекла!
– Иду, – сказала.
И добавила тихо, только для себя:
– С черемухой, небось.
Глава 3
Проснулась и не открыла глаза.
Просто лежала и дышала. Медленно, без будильника, без мыслей про дедлайны, без ощущения, что кто-то невидимый держит меня за горло и шепчет: давай, вставай, опаздываешь, надо, должна, срочно.
Солнце грело щеку сквозь тюлевую занавеску. Где-то в листве азартно перекрикивались птицы. Во дворе у соседей прокукарекал петух, один раз, победно, как человек, который всегда прав.
Господи. Я выспалась. Не-ве-рю!
Последний раз это случилось, кажется, в карантин. В Москве я просыпалась в шесть сорок пять с ощущением, что меня всю ночь слегка пытали. Три года в рекламном агентстве на позиции креативного директора делают с человеком что-то необратимое.
Мозг перестает различать выходные и будни, тело живет на кофе и дедлайнах, а желудок... желудок однажды сказал свое веское слово в виде язвы, и я три недели ела протертые супы и возненавидела все острое.
Саша тогда сказал, что язва – это психосоматика от лишнего веса. Я тогда еще не знала, что психосоматика в нашей паре – это был он сам.
Но сейчас не об этом. Сейчас была тюль, птицы, петух, солнце, утро.
И еще был сон. Который приснился под утро и который я уже почти не помнила, но что-то в нем точно было. Кто-то. Руки. Голос. Что-то теплое и очень... убедительное. Лицо не сохранилось. Совсем.
Отлично. Значит, никого конкретного. Просто абстрактный мужчина. Бывает. Особенно, когда долго нет того самого мужика.
Потянулась, хрустнула всем, чем можно, и уставилась в потолок с его знакомыми трещинами. Они не изменились, та же трещина в углу, похожая на реку на карте. В детстве я придумывала, куда она течет.
За окном было тихо, по-настоящему тихо деревенской тишиной, в которой слышно все: и как кошка идет по крыше, и как за три дома калитка скрипнула. Не московская тишина в три ночи, пропитанная чужой тревогой сквозь стены. Другая тишина.
Может, психолог была права. Может мне действительно стоило вернуться…
Именно в эту секунду счастья и покоя со стороны дороги донеслось знакомое тарахтение. Сначала я решила, что это просто трактор. Мало ли тракторов в деревне. Деревня на то и деревня, техника, сельское хозяйство, все такое.
Но тарахтение приближалось, и в нем было что-то до невозможности конкретное.
Я знаю этот звук.
Трактор проехал прямо под окном. Медленно, уверенно, как хозяин положения. Я рывком села на кровати.
Настроение изменилось со скоростью лифта в высотке: было хорошее, стало – сложное. Потому что сразу вспомнилось все: авария, расстегнутая рубашка, голый торс, кубики пресса, масло на щеке, любопытство и интерес в глазах тракториста Латышева по совместительству фермера и деревенского благодетеля.
И злость, которую я так аккуратно сложила вечером в дальний угол, немедленно развернулась и заняла все пространство.
Гештальт, значит. Закрыть. Легко сказать.
Психолог Виктория Андреевна, дама с осанкой балерины и ценником за сеанс как у хорошего стоматолога, говорила примерно следующее: «Любовь Матвеевна, вы выстроили вокруг себя защитный панцирь. Вы успешны, независимы, иронична – и совершенно закрыты. Вам нужно вернуться туда, где все началось, и разобраться с тем, что вы так и не прожили».
Я тогда подумала: что значит «не прожила»? Я прожила все. Я прожила диеты с четырнадцати лет и до язвы. Я прожила три года с мужчиной, который считал мой вес личным оскорблением. Я прожила пятнадцать лет в городе, где строила карьеру вместо того, чтобы просто жить.
Прожила. До дыр.
Но вот, приехала снова в деревню.
Накинула халат, сунула ноги в тапки и вышла на кухню и там обнаружила картину, достойную отдельного полотна.
Симон сидел на кухонном стуле на подушке, которую бабуля, судя по всему, принесла специально. Перед ним стояла тарелка с блинчиками. Он ел блинчик со сметаной. Методично, с достоинством, глядя куда-то в окно с видом пса, у которого все в жизни сложилось.
Бабуля стояла рядом и смотрела на него с нежностью.
– Бабуль?
– А, проснулась! Садись, я тебе свеженьких испеку и чайку налью.
– Он не должен есть блинчики.
– Почему? Вкусные же.
– Потому что он собака.
Бабуля посмотрела на Симона, потом на меня, потом снова на Симона.
– Ну и что. Он маленький, ему надо.
Симон облизнулся и посмотрел на меня с видом, которого только что публично поддержали в споре.
Предатель.
Села за стол, бабуля поставила передо мной чай в большой кружке с петухами, именно такой, какой умеет делать только она и блинчики. Стопку. Высокую.
– Слышала трактор? – спросила я как бы между прочим, намазывая блин сметаной.
– Это Сереженька, поди, на поле едет. Он рано встает.
Ну на-до-же! Сережа рано встает.
– Угу.
– Хозяйство – это не офис, там к девяти не приходят, там до девяти уже все сделать надо.
Намек засчитан, бабуля.
– А у него... дети есть? – спросила, глядя в кружку.
Бабуля помолчала секунду, совсем чуть-чуть, и я поняла, что она ждала именно этого вопроса с не меньшим нетерпением, чем вчерашнего.
– Нет деток, – сказала она и вздохнула с такой печалью, будто это была ее личная трагедия. – Не случилось. С Аленкой пытались, не вышло. Она потом говорила, что это все нервы и деревня, а Сереженька... он молчал. Он вообще не очень говорит про такое. Но ходят слухи, что Аленка она сама не хотела, все в город рвалась.
Я медленно переварила это вместе с блинчиком.
Нет детей. Разведен. Один. Поднимает деревню и молчит про важное.Ничего общего с тем школьным красавчиком-задирой, который горланил на всю улицу про Жирного Зайца.Или есть что-то общее. Что-то я пока не вижу.
– Бабуль, – сказала, откладывая блин. – А он вообще изменился? Как человек?
Бабуля посмотрела на меня внимательно, по-хитрому, как умеют смотреть только очень старые и очень умные женщины.
– А ты сама посмотри, – сказала она просто. – Вот и узнаешь.
Симон доллакал сметану со дна тарелки и с чувством выполненного долга спрыгнул со стула.
Да. Деревня. Лето. Гештальт. Чувствую, будет интересно.
Глава 4
После завтрака и трех блинчиков, хотела два, но бабуля смотрела так, что стало четыре, я решила, что мне нужно озеро.
Не потому что соскучилась. Просто потому что психолог говорила про корни, а озеро Круглое и было одним из самых главных корней моего детства. Тихая вода, камыши, запах тины и лета.
Там я умела думать. Там, в общем-то, я умела быть собой до того, как это стало требовать усилий.
Надела желтый сарафан с открытыми плечами и вырезом, который в прошлом году я носила в Египте и производила эффект. Широкополую шляпу, которую купила там же. Взяла пляжную сумку, покрывало, книгу с названием: «Внутренний ребенок: путь к себе» весом как полкило надежды на лучшее.
Бабуля провожала меня с крыльца.
– Губки накрасила, – констатировала она с видом человека, который давно все понял, но молчал из деликатности. – А от комаров намазалась?
– Бабуль.
– Там у озера комары – звери. Они тебя с твоими губками съедят.
– Не съедят.
– Съедят, Любочка-булочка. Вот намажься и иди.
Прицепила Симона на поводок, вышла за калитку с достоинством человека, который принял решение и не намерен его пересматривать. Репеллент остался на дома на полке.
Комары – это мои проблемы. Главное – выглядеть хорошо.
К озеру вела знакомая тропинка через березовый перелесок. Симон бежал впереди, насколько позволял поводок, обнюхивал каждый куст с таким видом, будто проводил криминалистическую экспертизу.
– Вот смотри, – говорила я ему, пока мы шли. – Вот этот куст шиповника я знаю лет двадцать пять. Он тут всегда рос. И вон та кривая береза, видишь, мы с подружкой Танькой Серовой привязывали к ней скакалку и прыгали все лето. Танька уехала в Екатеринбург, вышла замуж, трое детей. Мы иногда переписываемся в Новый год.
Симон покосился на меня.
– Не осуждай. Жизнь расставляет людей туда, куда ей нужно.
Он потрусил дальше, явно не разделяя моей философии. Тропинка вывела к пригорку, и я остановилась.
Озеро было таким же. Именно таким – круглым, тихим, в зеленых берегах, с деревянным пирсом у дальнего края. Вода блестела, кувшинки плавали, стрекозы стрекотали, небо отражалось в воде.
Вот за этим я и приехала. Вот это. Е-ди-не-ни-е!
А потом вспомнила пирс и накатило совсем другое воспоминание.
