Денис Громов
Сапер. Панцирная пехота
Пролог
Гауптман Эрих Хальм не любил, когда его торопили, и за три года войны почти отучил начальство это делать.
Способ был простой. Если его торопили, он останавливался совсем.
Садился на подножку машины, доставал блокнот и начинал считать в столбик — молча, не поднимая головы, покамест торопивший не уходил. Дважды на него писали рапорт. Оба раза дело кончилось ничем, потому что после Хальма мосты не восстанавливались по три месяца, а дороги не открывались до весны, и это умели ценить.
Сейчас торопил обер-лейтенант Кребс из дивизионного штаба, и торопил уже двадцать минут.
— Господин гауптман, у меня приказ, — напомнил он. Дивизия начинает отход в ночь на двадцать первое. К этому времени всё должно быть закончено.
Хальм смотрел на реку.
Место было хорошее. Небольшая, метров сорок, речка с илистым дном, и через неё — деревянный мост на четырёх сваях, поставленный, судя по всему, ещё до той войны и с тех пор трижды чиненный.
Мост был плох. Они разрушат его сами, при отходе, и русские наведут переправу за сутки. Они это делают быстро, и в этом вопросе им нужно было отдать должное.
Интересен был не мост.
Интересна была дорога, которая к нему подходила. С востока она шла по низине, и на протяжении двухсот метров перед мостом её нельзя было объехать ни справа, ни слева. Справа болото. Слева обрыв.
Двести метров, где всё, что едет, едет по одной колее.
— Господин гауптман, — не отставал тот.
— Я вас слышу, Кребс, — отозвался Хальм, не поднимая головы.
— Так что мне доложить? — не отставал он.
Хальм достал блокнот и открыл на чистой странице.
— Доложите, что я осмотрел объект и что мост будет разрушен в срок.
Кребс переступил с ноги на ногу. Ему было двадцать три года, он был в этой должности пятую неделю и до сих пор не понимал, зачем при дивизии держат человека, который не подчиняется никому в дивизии.
— А… остальное? — растерялся обер-лейтенант.
— Остальное вас не касается, — отрезал Хальм, а затем присел на корточки и потрогал грунт у обочины.
Песок с глиной. Держит. Не оплывает.
Он представил себе, как это будет.
Мост взорвут в ночь на двадцать первое, и русские наведут понтонную переправу — числу к двадцать четвёртому, если у них есть парк. К двадцать шестому, если парка нет и придётся везти. Потом по этой дороге пойдёт то, что идёт всегда: сперва боевые части, за ними артиллерия, за артиллерией — тылы.
И вот тылы поедут по одной колее, потому что объехать негде.
Он открыл блокнот и стал чертить.
Двести метров. Заряды не в полотно, а под, с обочины, подкопом, так, чтобы сверху земля осталась нетронутой. Три группы по три. Первую группу — на сто двадцатом метре, где дорога слегка проседает и где всякий, кто проверяет, обязательно замедлит шаг и остановится.
Он подумал и приписал сбоку: «Ложные: четыре, по обочине, на 40–90 м. Обнаружить легко».
Потом остановился.
И зачеркнул.
Кребс, стоявший в трёх шагах, увидел это и удивился: гауптман Хальм никогда ничего не зачёркивал.
— Господин гауптман, что-нибудь не так? — насторожился Кребс.
Хальм не ответил.
Он смотрел на зачёркнутую строчку и думал о том, о чём думал уже третий месяц.
В июле, на участке южнее, что-то изменилось.
Он это заметил не сразу. Сперва был хутор — объект, на который он потратил девять дней в марте и который они вскрыли за шесть суток, из них двое суток не работали вообще. Он тогда решил, что это случайность.
Потом был скат под деревней, где он девять дней строил всё против человека, ищущего укрытие, а они прошли по открытому.
Потом был проход в заграждении, из которого разведка вышла живой, обойдя его закладку вплотную по левой кромке — то есть человек, который вёл, вернулся и проверил собственный проход.
А потом ему принесли русскую печатную книжечку, снятую с убитого сержанта.
Двадцать страниц. Без риторики, без обычных их лозунгов. Разделение операций между номерами расчёта. Обязательная схема поля с привязкой к постоянным ориентирам. Учебное поле, тридцать часов на человека.
И таблица в конце: две тысячи четыреста против ста девяноста.
Хальм читал её дважды и на второй раз понял главное.
Эту книжечку писал не штаб. В штабе не считают в таких единицах — в штабе считают выполнение плана. Так считает человек, который сам стоял на поле и сам писал письма матерям.
Он тогда впервые за войну испытал то, для чего у него не нашлось слова. Ближе всего было — облегчение.
Полтора года он строил против людей, которые его не видели. Они гибли, а никто из них до последней секунды не понимал, на чём именно.
А теперь на той стороне появился кто-то, кто может его «увидеть».
— Кребс, скажите мне одну вещь.
— Слушаю, господин гауптман.
— Вы когда-нибудь играли в шахматы по переписке? — поинтересовался он.
Обер-лейтенант растерялся. За пять недель гауптман Хальм заговорил с ним не по делу впервые.
— Никак нет, — растерялся тот. — У меня отец играет.
— Отвратительная игра, — поморщился Хальм и закрыл блокнот. — Ход идёт две недели. Пока он идёт, ты успеваешь передумать про своего противника всё, что можно передумать про живого человека. К тридцатому ходу ты знаешь его лучше, чем собственную жену, и при этом не знаешь, как он выглядит.
Он поднялся и отряхнул колени.
— И вот однажды приходит открытка, и по одному ходу становится ясно, что он тебя тоже читал. Всё это время.
Кребс молчал, потому что не понимал ни слова.
— Ложных не будет, — обронил Хальм, глядя на дорогу. — На этом объекте — ни одной.
— Простите, я не понял.
— Запишите себе, если вам интересно, чем я тут занимаюсь. Приманки ставят для того, чтобы противник нашёл, успокоился и доложил. Это работает против человека, который ищет, где может лежать.
Он пошёл к машине.
— А против человека, который ищет, где он сам решил, что лежать не может, приманка работает наоборот, — прибавил он через плечо. — Он найдёт четыре штуки и после этого не успокоится, а насторожится. И станет искать вдвое внимательнее. Я ему помогу, если поставлю.
Кребс поспешил следом.
— Господин гауптман, а если он всё-таки найдёт? — не отставал Кребс.
Хальм остановился у дверцы.
— Тогда двести метров дороги будут открыты на девять дней позже, — обронил он. — И это тоже результат, обер-лейтенант. Просто его никто никогда не считает.
Он сел в машину и раскрыл блокнот на коленях.
Водитель — ефрейтор Штайнер, возивший его с сорок первого и научившийся не задавать вопросов, — молча развернулся на узкой дороге в три приёма.
Хальм в это время думал не про мост.
Он думал о том, что за последние два месяца впервые за войну стал делать глупости.
Три сообщения на кирпичной кладке — это была глупость. Профессиональная, объяснимая, но глупость. Инженер, который оставляет подпись на объекте, перестаёт быть инженером и становится человеком, которому нужно, чтобы его прочли.
Он это понимал совершенно отчётливо.
И знал, что напишет четвёртое.
Пока водитель разворачивался, гауптман Эрих Хальм успел написать ещё одну строчку — не про этот объект, а в конце тетради, где у него шли записи не по службе.
«Он не отвечает.
Я оставил ему три сообщения. Первое в марте, второе в июле, третье в августе, в Орле. Ни одного ответа.
Это, вероятно, самое неприятное из всего, что я о нём знаю».
Глава 1
Полуторка шла на север третьи сутки.
Это была не дорога, а перемешанная тысячами колёс глина, и от Орла до Брянска мы тащились столько, сколько до войны поезд шёл от Москвы до Крыма.
Я сидел в кузове на своём вещмешке, привалившись к борту, и смотрел как мимо проползает то, что осталось от Орловской области.
А осталось немного.
Деревни стояли трубами. Не одна и не две — все подряд, километр за километром, по обе стороны. Чёрные печные столбы в бурьяне, по три-четыре десятка на село, и между ними натоптанные заново тропинки.
Потому что люди вернулись.
Они жили в погребах и в землянках, вырытых на месте огородов. Из ям торчали жестяные трубы, из труб шёл дым. На третьи сутки я насчитал за один час одиннадцать таких дымков, а затем бросил это занятие.
У обочин стояли бабы и менялись.
Не продавали — менялись. Варёная картошка на махорку, махорка на соль, соль на что придётся. Когда колонна вставала, они подходили к бортам и глядели снизу вверх, и одна на второй день спросила у меня, не из-под Ливен ли я и не встречал ли Николая Прошина, тридцать девятого года призыва.
Я сказал, что не встречал.
Она кивнула и отошла — так, будто ждала именно этого ответа, так как получала его уже сотый раз.
А через полверсты у обочины стоял покосившийся столб с прибитой поперёк доской, и на ней углём, крупно, было выведено: «Мама я жив ищи Веру у тёти Поли». Ни фамилии, ни числа.
Таких досок я потом за три года насмотрелся на всех дорогах от Орла до Германии.
— Слышь, сапёр, — обернулся ко мне шофёр на очередной остановке. Он был пожилой, с рыжими прокуренными усами, и всю дорогу разговаривал сам с собой. — А ты чего один едешь? Тебя чего, наказали?
— Перевели меня, — честно ответил я.
— Это куда ж тебя?
— В бригаду. Штурмовую инженерно-сапёрную.
Шофёр помолчал, разглядывая меня через плечо.
— Это которые в железе ходят? — уточнил он.
— Говорят, в железе, — кивнул я.
— Ага, — он сплюнул в глину и полез в кабину. — Ну, езжай. Я их видал под Кромами, в июле. Они там дот брали, я мимо проезжал.
— И как оно вышло?
— Да никак, — отмахнулся шофёр. — Взяли и взяли, — он захлопнул дверцу и высунулся в окно. — Только их туда двадцать два человека пошло, а обратно я насчитал одиннадцать. Я, конечно, мог обсчитаться, я на ходу это делал, — добавил он, но я почему-то был уверен, что именно так все и было.
