***
Бригада стояла в лесу под Карачевом, и первое, что я увидел, был турник.
Не палатки, не машины, не часовой. Турник.
Он был вкопан прямо у въезда, на утоптанной до каменной твёрдости площадке, из двух ошкуренных сосновых столбов и куска водопроводной трубы, отполированной ладонями до зеркального блеска.
Под перекладиной в глине была вытоптана канавка — от тех, кто спрыгивал. Не ямка, а именно канавка, в два сапога шириной. Значит, прыгали сюда сотнями и не первую неделю.
На нём висел человек и подтягивался.
Медленно, ровно, без рывка, с полной паузой внизу. Пока полуторка разворачивалась и я слезал через борт, он сделал восемнадцать раз, спрыгнул, встряхнул кистями и пошёл прочь, ни на кого не глядя.
— Тебе куда? — окликнул боец у шлагбаума.
— В штаб, по предписанию, — отозвался я.
Он оглядел мою скатку, вещмешок, медаль на гимнастёрке и, кажется, остался чем-то недоволен.
— Иди прямо, потом налево, землянка с трубой, — объяснил он. — Только ты не спеши радоваться.
— А чего мне радоваться? — не понял я.
— Дык медали, — буркнул он и отвернулся.
***
Штаб был в землянке.
Писарь взял предписание, прочитал его дважды, отложил и не глядя потянулся за журналом.
— Ковалёв. Первый батальон, третья рота. Комиссия завтра в восемь.
— Какая ещё комиссия? — не понял я.
Он поднял голову, и на лице у него появилось выражение, которое я потом видел в этой бригаде раз двести: смесь сочувствия и любопытства.
— Обыкновенная, — пояснил он. — Врачебная.
— Я по предписанию, — напомнил я. — По именному.
— Все по предписанию, — не поднял головы писарь. — Комиссия завтра в восемь, палатка у медпункта. Голым по пояс, портянки перемотай свежие. Вчера одного за портянки завернули и обратно отправили, я сам бумагу выписывал.
Ночевал я в палатке на двадцать человек.
Спали на нарах в два яруса, было тесно и душно, пахло сапогами, махоркой и ружейным маслом. Всю ночь кто-то в дальнем углу кашлял, глубоко и надсадно, и всю ночь никто ему не сказал ни слова, из чего я понял, что он кашляет тут не первую неделю.
Я лежал на верхних нарах, у самого брезента, и слушал.
Разговоры были не такие, как в двести тридцать пятом.
В батальоне говорили про еду, про дом, про то, кого куда перевели и кто чего слышал про наступление. Тут говорили про полосу.
— …я тебе говорю, через ров он с полной не сиганёт.
— Сиганёт, куда денется, — не уступал первый.
— С нагрудником-то? — усомнился второй.
— С нагрудником, положим, не сиганёт, — согласился первый голос. — Только он его и не наденет. Он его снимает и в зубах несёт, я сам видал в среду.
— Так это ж не считается! — возмутились в темноте.
— А ты Луконину скажи, что не считается. Ты подойди и скажи.
Кто-то в темноте хмыкнул.
Я лежал у брезента и думал про то, что мне девятнадцать лет.
Точнее, что телу моему девятнадцать лет.
Тело это досталось мне четырнадцатого июня, и с тех пор я его кормил чем придётся, спал в нём по четыре часа и таскал на нём ящики. Оно окрепло: на руках появилось что-то похожее на мышцы, ладони задубели, я перестал задыхаться на подъёме и мог теперь пройти двадцать километров и не сдохнуть.
Но роста в нём было метр шестьдесят восемь, и весило оно, я думаю, килограммов пятьдесят пять.
А человек на турнике, которого я видел днём, весил килограммов восемьдесят, и все восемьдесят были из мяса.
***
Комиссия была короткая.
Врач — усталый капитан медслужбы с седой щетиной и красными веками — послушал, простукал, велел присесть двадцать раз, посмотрел зубы, посмотрел глаза, помял живот.
Потом взял мою карточку и стал в неё что-то писать.
Писал долго.
— Товарищ капитан, у меня что-то не так?
Он положил карандаш и откинулся на табурете.
— Вес у тебя, — уронил он. — Пятьдесят четыре килограмма, — перечислил врач. — Рост сто шестьдесят восемь. Возраст девятнадцать.
— И что с того, товарищ капитан?
— Ковалёв, вы вообще понимаете, куда вы приехали?
— В штурмовую бригаду, товарищ капитан.
— В штурмовую бригаду, — согласился врач. — А знаете, сколько весит выкладка штурмовика?
Я не знал и сказал об этом.
Капитан загнул палец.
— Нагрудник — три шестьсот. Автомат с боекомплектом — шесть. Гранаты — четыре, а бывает и шесть. Заряд — от восьми до двенадцати, смотря какой. Плюс лопата, ножницы, кошка, шнур, фляжка и всё то, что человек по дурости берёт с собой сверх положенного.
Он разогнул пальцы.
— Двадцать пять — тридцать килограммов. Постоянно, а не на переходе. И с этим надо бежать четыреста метров, прыгать через ров и лезть в окно на высоте двух метров.
— Понял вас, товарищ капитан.
— Ничего вы не поняли, — он отодвинул карточку. — У вас это половина собственного веса. У Луконина, для сравнения, треть. Разница не в том, что ему легче. Разница в том, что вы через восемь минут упадёте, а он через сорок.
Я стоял.
Он поглядел на меня и вздохнул.
— Ограниченно годен, — подытожил он. — Я вам так и напишу. А дальше решать не мне, и, честно скажу, я вам не завидую.
Из палатки медпункта я вышел с карточкой, на которой стояло «ограниченно годен», и с полным пониманием, что это конец.
***
Я стоял перед палаткой минут пять.
Есть такое состояние, которое я в первой жизни знал по служебным разбирательствам, а тут узнал заново: когда решение уже принято не тобой, и сделать ничего нельзя, и от этого наступает странная лёгкость.
Я сел на ящик у медпункта и стал думать, что буду делать, когда меня отправят обратно.
И понял, что мне некуда возвращаться.
Двести тридцать пятый уходил на переформирование. Панкратов оставался при штабе. Прохоров уехал к Северцеву. Гурьев принял мой взвод. Прокудин, ливенские, Тагир — все они были при деле, и место моё там было занято.
А тут меня не хотели.
— Не сиди на железе.
Я поднял голову.
Надо мной стоял тот самый капитан медслужбы. Он вышел покурить и держал папиросу в кулаке, по фронтовой привычке, хотя стояло утро и прятать огонёк было не от кого.
— Простыну, что ли?
— Не простынешь, — он затянулся. — А привычка дурная. Ты потом на морозе так сядешь.
Он поглядел на карточку у меня в руках.
— Ты, старший сержант, вот чего не думай, — успокоил он. — «Ограниченно годен» — это не приговор, это моя подпись под моими цифрами. Я тебе взвесил и померил, а решать будет Гурьянов, и он на мои бумаги плюёт с высокой колокольни.
— И часто плюёт?
— Через раз, — усмехнулся врач. — Он у меня в июле одного взял, у которого одна почка. Я на него рапорт написал, а он мне ответил, что человек с одной почкой прошёл полосу за семь двадцать, а я за сколько?
Он усмехнулся и бросил папиросу.
— Так что ты не хорони себя раньше времени. Ты полосу пройди.
— Я её не пройду, товарищ капитан.
— Знаю, — не стал спорить капитан. — Ни один новый её с первого раза не проходит. Тут вопрос не в том, пройдёшь ты или нет. Тут вопрос в том, как ты будешь не проходить, — добавил он, и смерив меня слегка насмешливым взглядом, вернулся в палатку.
***
Решал майор Гурьянов.
Он вызвал меня в тот же день, после обеда, и я нашёл его не в землянке, а на пне у входа, где он сидел и чистил ППШ.
Комбат был высокий, сухой, лет тридцати пяти, с бритой головой и длинным белым шрамом через всю левую кисть. Я потом узнал, что это не осколок, а собственная лопата.
— Ковалёв? Садись, чего стоять.
Я сел на второй пень.
Он не поднял головы. Прогнал ершом ствол, посмотрел на свет, отложил.
— Двести тридцать пятый отдельный сапёрный. Тринадцатая армия. Курская дуга, Орёл.
— Так точно, товарищ майор.
— Медаль за что?
— За разминирование объекта в июне, — доложил я.
Гурьянов протёр затвор ветошью и осмотрел его с обеих сторон.
— Что за объект?
— Дорога через хутор. Под полотном был заложен погреб.
— И сколько там было?
Я назвал.
Комбат перестал протирать затвор.
Поднял голову — впервые за разговор — и посмотрел на меня. Глаза у него были светло-серые и очень неподвижные.
