– Я выйду за вас, мистер О’Хара.
Ошеломленные Робийяры владели лишь частью правды, но всю историю той ночи, когда девушка до рассвета рыдала, точно ребенок с разбитым сердцем, а наутро поднялась уже женщиной, принявшей решение, знали лишь Эллен да её Мамушка.
С тяжелым предчувствием Мамушка принесла своей молодой госпоже небольшой сверток, присланный из Нового Орлеана чужой рукой, – сверток, где лежал миниатюрный портрет Эллен, который она с криком отшвырнула от себя, четыре письма Филиппу Робийяру, написанные ею самой, и короткое извещение от новоорлеанского священника о гибели её кузена в кабацкой драке.
– Они прогнали его – отец, Полина и Юлали. Это они его прогнали. Я ненавижу их. Ненавижу всех. Я больше никогда не хочу их видеть. Я хочу уехать. Уехать туда, где не встречу никого из них, где не увижу этот город и ни одну живую душу, которая напоминала бы мне о… о… нем.
И когда ночь уже близилась к концу, Мамушка, выплакавшая все глаза над склоненной головой своей госпожи, робко возразила:
– Но, душа моя, вы не можете так поступить!
– Могу. Он добрый человек. Я так и сделаю. Или уйду в монастырь в Чарлстоне.
Именно угроза монастыря в конце концов и вынудила растерянного, убитого горем Пьера Робийяра дать согласие. Он был убежденным пресвитерианином, несмотря на католические корни своего рода, и мысль о том, что дочь станет монахиней, страшила его куда сильнее, нежели её брак с Джеральдом О’Хара. В конечном счете против этого человека у него был лишь один довод – отсутствие знатного происхождения.
Так Эллен, перестав быть Робийяр, навсегда отвернулась от Саванны и вместе со своим немолодым мужем, Мамушкой и двадцатью домашними слугами отправилась в Тару.
На следующий год родился их первый ребенок – девочка, которую назвали Кэти-Скарлетт в честь матери Джеральда. Сам Джеральд был несколько разочарован, ибо жаждал сына, но всё же так радовался своей черноволосой дочери, что велел выдать ром всем рабам в Таре, а сам напился шумно, счастливо и от всей души.
Если Эллен когда-нибудь и раскаялась в своем поспешном решении, никто об этом не узнал – уж точно не Джеральд, который едва не лопался от гордости всякий раз, когда смотрел на жену. Покинув Саванну, она навсегда порвала с прошлым, и с того мгновения, как она переступила порог дома, северная Джорджия стала её единственным пристанищем.
Уходя из отчего дома, она оставляла жилище, чьи очертания были столь же изящны и плавны, как женское тело или корабль под парусами: нежно-розовый дом со штукатуркой во французском колониальном стиле, парящий над землей с утонченной легкостью, с его изогнутыми лестницами и коваными перилами, тонкими, словно кружево. То был дом богатый, погруженный в полумрак, исполненный любезности, но слегка надменный.
Она покидала не просто изысканный кров, но и всю цивилизацию, стоявшую за ним, попадая в мир столь иной, точно пересекла целый океан. Здесь, на севере Джорджии, была суровая земля, взрастившая суровых людей. Высоко на плато, у подножия Голубого хребта, насколько хватало глаз, катились красные холмы, повсюду из почвы выпирали гранитные плиты, а высокие тонкие сосны мрачно застыли на горизонте. Для её глаз, привыкших к немой, почти тропической красоте морских островов, окутанных серым мхом и дикой зеленью, к белым пескам побережья и долгим равнинам с карликовыми пальмами, всё это казалось диким и необузданным.
То была страна, знавшая как летний зной, так и зимнюю стужу, и в людях её чувствовалась энергия, непривычная для Эллен. Народ здесь был радушный, щедрый, исполненный шумного веселья, но вместе с тем – крепкий, мужественный и скорый на гнев. Жители побережья могли гордиться тем, что ко всем делам – даже к дуэлям и кровной вражде – относятся с нарочитой небрежностью; но в обитателях предгорий жила некая стихийная ярость. На побережье жизнь уже успела пресытиться и созреть, здесь же она была молода, полна сил и новизны.
Все, кого Эллен знала в Саванне, казались отлитыми по одному образцу – так схожи были их суждения и традиции. Здесь же она столкнулась с пестрой смесью судеб. Поселенцы северной Джорджии стекались сюда отовсюду: из Каролины и Виргинии, из Европы и северных штатов. Одни, как Джеральд, были искателями удачи. Другие, как сама Эллен, принадлежали к старинным родам, для которых жизнь в прежних краях стала невыносимой и которые искали спасения в далеких землях. Многие же пускались в путь вовсе без видимой причины – разве что в их жилах еще не утихла беспокойная кровь отцов-первопроходцев.
Эти люди, пришедшие из столь разных миров, привносили в жизнь округа ту простоту и непринужденность, к которым Эллен так и не смогла привыкнуть до конца. Она инстинктивно понимала, как поведут себя её прежние соседи в любой ситуации, но предугадать поступки северных джорджийцев было почти невозможно.
И всё течение жизни в этих краях подстегивал мощный прилив благополучия, катившийся тогда по всему Югу. Мир жаждал хлопка, а девственная, плодородная почва округа рождала его в немыслимом изобилии. Хлопок был пульсом этой земли: его посев и сбор были пульсацией крови красных полей. Богатство поднималось из изогнутых борозд, и вместе с ним росла гордыня – гордыня, вскормленная зелеными кустами и акрами пушистой белизны. Если хлопок мог сделать их богачами за одно поколение, то насколько же могущественнее станут они в следующем!
Эта непоколебимая уверенность в завтрашнем дне придавала жизни особую остроту, и жители округа наслаждались ею с той полнотой, которую Эллен не могла постичь. У них было вдоволь денег и рабов, чтобы оставалось время для забав, а играть они любили беззаветно. Казалось, им никогда не было слишком недосуг, чтобы не бросить все дела ради охоты, скачек или рыбной ловли; едва ли проходила неделя без пикника или бального вечера.
Эллен так и не удалось полностью слиться с ними – слишком многое в ней по-прежнему принадлежало Саванне, – но она уважала соседей и со временем научилась ценить прямодушие этих людей, лишенных скрытности и ценивших человека за его истинные качества. Она стала самой любимой соседкой во всей округе. Она была рачительной и доброй хозяйкой, безупречной матерью и преданной женой. Всю ту душевную боль и самоотречение, которые она могла бы принести в дар Церкви, Эллен отдала служению детям, дому и человеку, который увез её прочь от воспоминаний и никогда ни о чем не спрашивал.
Когда Скарлетт исполнился год и она, по меткому слову Мамушки, оказалась куда крепче и своенравнее, чем подобает младенцу её пола, на свет появился второй ребенок – девочка, названная Сьюзен-Элинор, но звавшаяся всеми просто Сьюлин. Позже родилась Карин, записанная в семейной Библии как Каролина-Ирэн. Затем последовали трое мальчиков, и каждый угас прежде, чем успел научиться ходить, – трое сыновей, покоящихся теперь под вековыми кедрами на кладбище в сотне ярдов от дома, под тремя камнями, на каждом из которых было высечено: «Джеральд О’Хара-младший».
С того самого дня, как Эллен впервые переступила порог Тары, всё здесь преобразилось. Пусть ей было всего пятнадцать, она оказалась готова к бремени хозяйки плантации. До замужества от девушки требовалось лишь быть кроткой, милой и изящной; но после венчания от неё ждали, что она сумеет управлять хозяйством, где живут сотни людей – белых и черных, – и растили её именно ради этой цели. Эллен получила ту суровую школу жизни, которую проходила всякая благородная барышня, а кроме того, подле неё была Мамушка, способная расшевелить самого ленивого негра. Она быстро привнесла в дом Джеральда порядок, величие и утонченность, даровав Таре ту красоту, которой поместье прежде было лишено.
Дом строился без всякого архитектурного замысла, а впоследствии к нему, по мере того как в этом возникала нужда, то там, то здесь делались новые пристройки. Но благодаря неусыпным заботам Эллен здание обрело то очарование, что с лихвой восполняло отсутствие симметрии. Кедровая аллея, ведущая от тракта к крыльцу – та самая аллея, без которой немыслимо было ни одно помещичье гнездо в Джорджии, – дарила густую прохладу, на фоне которой зелень прочих деревьев казалась еще ярче. Глициния, водопадом ниспадавшая на веранды, хорошо смотрелась на фоне беленого кирпича, а розовые миртовые кусты у входа вместе с белоснежными магнолиями во дворе скрывали несовершенство линий самого дома.
Весной и летом бермудская трава и клевер на лужайке наливались такой манящей изумрудной зеленью, что стаи индюков и белых гусей, которым полагалось чинно пастись на заднем дворе, не могли устоять перед искушением. Предводители этих пернатых воинств постоянно замышляли тайные вылазки на парадный двор, соблазненные сочной травой и нежным цветом гардений и цинний. Чтобы противостоять этим набегам, на передней веранде выставляли маленького черного часового. Негритенок, вооруженный драным полотенцем, сидел на ступенях, являя собой неотъемлемую – и весьма унылую – часть пейзажа Тары, ибо швырять в птиц палками ему строго-настрого запрещалось, и он мог лишь уныло махать своей ветошью да пугать нарушителей окриками.
Эллен поочередно назначала на эту службу десятки маленьких негритят: то была первая ответственная обязанность, которую мог получить в Таре мальчик-раб. По достижении десяти лет их отдавали в обучение к старому Дядюшке, плантационному сапожнику, либо к Амосу, колеснику и плотнику, либо к Филлипу, смотрителю коров, или к Каффи, погонщику мулов. Если же мальчишка не проявлял склонности ни к одному ремеслу, его переводили в полевые рабочие, что в глазах негров означало полный крах всякого общественного положения.
Жизнь Эллен не была легкой, как не была она и счастливой, но она и не ждала от судьбы легкости; а отсутствие счастья она принимала как неизбежный женский жребий. Этот мир принадлежал мужчинам, и она принимала его законы безропотно. Мужчина владел имуществом, женщина же им распоряжалась. Мужчина пожинал плоды признания за ведение хозяйства, а женщина не уставала восхищаться его проницательностью. Мужчина ревел как бык, стоило ему загнать в палец занозу, женщина же скрадывала стоны при родах, боясь нарушить мужской покой. Мужчины бывали грубы в речах и нередко предавались пьянству. Женщины благородно не замечали грубости и укладывали пьяных мужей спать, не омрачая их сна горькими попреками. Мужчины были резки и прямолинейны, женщины же – неизменно добры, учтивы и всепрощающи.
Воспитанная в традициях истинных леди, Эллен умела безропотно нести свое бремя, не теряя при этом природного очарования, и намеревалась воспитать такими же и трех своих дочерей. Со своими младшими она достигла успеха: Сьюлин так жаждала внимания, что внимала материнским наставлениям с примерным послушанием, а Карин была от природы застенчива и податлива. Но Скарлетт, плоть от плоти Джеральда, осваивала науку быть леди с великим трудом.
К вящему негодованию Мамушки, она предпочитала играть не со своими благонравными сестрами и не с чинными девочками Уилкс, а с негритятами с плантаций и с окрестными мальчишками; она лазала по деревьям и швыряла камни ничуть не хуже любого из них. Мамушку до глубины души тревожило, что дочь Эллен выказывает подобные наклонности, и она без устали твердила ей: «Ведите себя как маленькая леди». Но Эллен смотрела на это с большей терпимостью и дальновидностью. Она знала, что из друзей детских игр со временем вырастают кавалеры, а первейшим долгом девушки является замужество. Она убеждала себя, что девочка просто переполнена жизненными силами и что еще придет время обучить её тем искусствам и грациям, которые делают женщину неотразимой в глазах мужчин.
Ради этого Эллен и Мамушка объединили свои усилия, и в этой науке – хотя едва ли в какой другой – Скарлетт со временем оказалась весьма способной ученицей. Невзирая на череду сменявших друг друга гувернанток и два года, проведенных в женской академии Фейетвилла, её образование оставалось весьма поверхностным, зато ни одна девица в округе не танцевала столь грациозно, как она. Она в совершенстве знала, как улыбнуться, чтобы ямочки заиграли на щеках; как ставить носки чуть внутрь, чтобы широкие юбки кринолина колыхались особенно соблазнительно; как вскинуть взгляд на мужчину, а после стыдливо опустить очи и часто-часто затрепетать ресницами, создавая видимость глубокого смущения. А главное, она научилась искусно прятать свой острый ум под маской невинного и кроткого младенца.
Эллен – мягкими наставлениями, Мамушка – бесконечным ворчанием – стремились привить ей те качества, которые превратили бы её в по-настоящему желанную жену.
– Ты должна быть мягче, дитя мое, спокойнее, – убеждала Эллен дочь. – Негоже перебивать джентльменов, когда они ведут беседу, даже если тебе кажется, что ты сведуща в предмете лучше их. Джентльмены терпеть не могут строптивых девиц.
– Барышни, которые вечно хмурятся, выпячивают подбородок и твердят «я хочу» или «я не желаю», редко находят себе мужей, – мрачно пророчила Мамушка. – Истинная барышня должна потупить взор и молвить: «Как вам будет угодно, сэр» или «Быть может, вы и правы, сэр».
Вместе они обучили её всему, что подобает знать благородной женщине, но Скарлетт усвоила лишь внешнюю сторону благородства. Внутреннего изящества души, из которого должны рождаться эти манеры, она так и не постигла, не видя в нем никакой нужды. Видимости было вполне достаточно, ибо личина леди приносила ей желанную популярность, а большего ей и не требовалось. Джеральд не без гордости хвастал, что она первая красавица пяти округов, и в словах его была доля истины: почти все молодые люди в округе уже просили её руки, а многие искатели удачи наведывались и из более дальних краев – из Атланты и самой Саванны.
В шестнадцать лет, благодаря стараниям Мамушки и Эллен, она казалась самою кротостью, очаровательной и беззаботной, в действительности же оставаясь своенравной, тщеславной и упрямой. От ирландца-отца она унаследовала пылкий нрав и легко вспыхивающие страсти, от матери же ей достался лишь тончайший налет самоотверженности и терпения. Эллен так никогда до конца и не осознала, что это лишь тонкая пленка, ибо Скарлетт неизменно являла матери свое лучшее лицо, таила проказы, сдерживала гнев и старалась в её присутствии казаться тише воды: один укоризненный взгляд матери мог пристыдить её до слез.
Но Мамушка не питала на этот счет никаких иллюзий и неусыпно следила за каждым ее шагом. Глаза Мамушки были куда зорче материнских, и Скарлетт не могла припомнить случая, чтобы ей удалось всерьез обвести её вокруг пальца.
Двух любящих наставниц тревожили вовсе не жизнерадостность и не живость Скарлетт – этими чертами южанки привыкли гордиться. Их пугала в ней отцовская строптивость и необузданность; порой они всерьез опасались, что не сумеют скрыть эти опасные качества до тех пор, пока ей не подыщут достойную партию. Но Скарлетт твердо намеревалась выйти замуж – и именно за Эшли, – а потому готова была казаться скромной, покладистой и легкомысленной, раз уж именно такие девицы по вкусу мужчинам. Почему мужчины устроены столь нелепым образом, она не знала. Она лишь знала, что этот путь ведет к цели. Ей и в голову не приходило задумываться о причинах, ибо она решительно ничего не смыслила в тайных пружинах человеческой души – даже своей собственной. Она усвоила лишь одно: если совершить определенный жест или произнести нужные слова, мужчина неизбежно ответит ожидаемым образом. Это было сродни математической формуле, и давалось ей ничуть не труднее, тем более что математика была единственным предметом, в котором она преуспела в школьные годы.
Если о мужском складе ума она знала немного, то о женском – и того меньше, ибо женщины занимали её воображение еще меньше мужчин. У неё никогда не было подруг, и она ничуть не тяготилась этим одиночеством. Для неё все женщины, включая родных сестер, были заклятыми врагами, вышедшими на тропу охоты за одной и той же добычей – мужчинами.
Все женщины – за единственным исключением: её матери.
Эллен О’Хара была иной, и Скарлетт глядела на неё как на существо святое, стоящее особняком от остального рода людского. В детстве она порой путала мать с Пресвятой Девой, и теперь, став взрослее, не видела причин менять свое мнение. Для неё Эллен воплощала ту абсолютную надежность, которую способны даровать лишь небеса или мать. Она знала: её мать – само воплощение справедливости, правды, любящей нежности и глубокой мудрости – истинная леди.
Скарлетт всем сердцем желала стать похожей на мать. Трудность заключалась лишь в одном: если быть справедливой, правдивой и бескорыстной, то жизнь проходит мимо, а вместе с ней – и большинство кавалеров. А век человеческий слишком короток, чтобы лишать себя подобных радостей. Она еще успеет потом, когда выйдет замуж за Эшли и состарится, когда у неё найдется на это достаточно времени, она непременно станет такой, как Эллен. Но до тех пор…
Глава четвертая
В тот вечер за ужином Скарлетт, заменяя мать, исполняла обязанности хозяйки стола, но мысли её пребывали в полнейшем смятении из-за удручающего известия об Эшли и Мелани. Она с нетерпением поджидала возвращения матери от Слэттери: без неё она чувствовала себя беззащитной и покинутой. По какому праву эти Слэттери со своими бесконечными хворями отнимали Эллен у семьи именно сейчас, когда она, Скарлетт, так остро в ней нуждалась?
На протяжении всего томительного ужина громовой голос Джеральда не умолкал, и Скарлетт казалось, что еще немного – и она не выдержит этого напора. Отец совершенно позабыл об их дневном разговоре и вел нескончаемый монолог о последних вестях из Форт-Самтера, сопровождая свои речи ударами кулака по столу и размашистыми жестами. Джеральд привык верховодить за столом, и обычно Скарлетт, погруженная в свои девичьи думы, почти не слышала его; но сегодня она не могла отгородиться от этого рокота, как ни старалась, напряженно вслушиваясь в темноту за окном: не скрипнут ли колеса повозки, возвещая о приезде матери.
Разумеется, она не помышляла открыться матери в том, что так тяжко лежало у неё на душе: Эллен пришла бы в ужас и глубоко огорчилась бы, узнав, что её дочь вздыхает по человеку, обрученному с другой. И всё же в этой первой подлинной трагедии своей жизни Скарлетт жаждала хотя бы простого утешения материнским присутствием. Когда рядом была Эллен, она всегда ощущала себя в безопасности: не было такой напасти, которую мать не сумела бы смягчить одним своим появлением.
Она внезапно вскочила со стула, уловив скрежет колес по гравию аллеи, но тут же поникла и села обратно, когда звук покатился дальше, огибая дом к заднему двору. То была не Эллен: мать непременно велела бы остановиться у парадного входа. Вскоре из ночной тьмы долетел оживленный говор слуг и пронзительный, заливистый смех. Подойдя к окну, Скарлетт увидела Порка, который только что покинул столовую: он высоко держал пылающую смолистую лучину, а некие смутные фигуры спускались с повозки. Смех и обрывки фраз то взмывали, то затихали в прохладном ночном воздухе – привычные, домашние, беззаботные звуки, гортанно-мягкие и музыкально-певучие. Затем по заднему крыльцу застучали шаги, прошли по крытому переходу к главному зданию и замерли в холле за дверью столовой. На миг воцарилась тишина, прерываемая лишь шепотом, а затем вошел Порк; его привычное величие куда-то испарилось, глаза возбужденно вращались, а зубы сверкали в широкой улыбке.
– Мистер Джеральд, – провозгласил он, тяжело дыша, и на его лоснящемся лице сияла гордость новобрачного, – ваша новая женщина прибыла.
– Новая женщина? Я никакой новой женщины не покупал, – возразил Джеральд, напуская на себя суровость.
– Никак нет, сэр, купили, мистер Джеральд! Истинно так! И она здесь, желает выразить вам свое почтение, – отозвался Порк, хихикая и в волнении ломая руки.
– Что ж, вводи свою суженую, – милостиво разрешил Джеральд.
Порк обернулся и поманил из холла свою жену, только что приехавшую из поместья Уилксов, чтобы отныне принадлежать дому Тары. Она вошла, а за ней, почти теряясь в складках её широких ситцевых юбок, проскользнула двенадцатилетняя девчушка, испуганно прижимаясь к материнским ногам.
Дилси была высока и держалась с поразительной прямотой. Ей можно было дать и тридцать, и шестьдесят лет – настолько неподвижным и лишенным морщин казалось её бронзовое лицо. В её чертах отчетливо читалась индейская кровь, возобладавшая над негритянскими приметами. Медный оттенок кожи, высокий узкий лоб, резко очерченные скулы и орлиный нос с горбинкой, чуть расплющенный над тяжелыми губами, – всё выдавало смешение двух рас. Она обладала редким самообладанием и двигалась с достоинством, превосходившим даже величие Мамушки, ибо если Мамушка свою важность приобрела годами службы, то у Дилси она была врожденной.
Когда она заговорила, её речь не была столь невнятной, как у прочих негров, а слова она подбирала с заметной осторожностью.
– Добрый вечер вам, мисс, и вам, мисс. Мистер Джеральд, прошу простить, что тревожу вас, но я не могла не прийти и не поблагодарить за то, что вы выкупили и меня, и мою дочурку Присси. Многие джентльмены, верно, купили бы меня одну, но не стали бы тратиться еще и на ребенка лишь ради моего спокойствия. И я вам бесконечно признательна. Я стану трудиться не покладая рук, чтобы доказать: я не забываю доброту.
– Гм… кхм, – замялся Джеральд, прочищая горло; его всегда смущало, когда его уличали в милосердии.
Дилси перевела взгляд на Скарлетт, и тень подобия улыбки скользнула в уголках её глаз.
– Мисс Скарлетт, Порк поведал мне, что именно вы упросили мистера Джеральда выкупить меня. В знак моей благодарности я отдаю вам свою Присси в личные горничные.
Она вытолкнула девочку вперед. Та была смуглокожая, худосочная, с тонкими, точно у птицы, ножками, а из головы её торчал целый частокол косичек, туго перетянутых бечевкой. Глаза её были острыми, всеведущими, они ловили каждое движение, хотя на лице застыло нарочито глупое выражение.
– Благодарю тебя, Дилси, – отозвалась Скарлетт, – но боюсь, Мамушка воспримет это в штыки. Она нянчит меня с самой колыбели.
– Мамушка стареет, – невозмутимо произнесла Дилси, и в этой её спокойной уверенности было нечто такое, что привело бы Мамушку в неистовство. – Она нянька отменная, спору нет, но вы теперь барышня на выданье, и вам надобно иметь ловкую горничную. Моя Присси уже год прислуживает мисс Индии. Она и шьет искусно, и волосы уложит не хуже взрослой мастерицы.
Подталкиваемая матерью, Присси внезапно присела в глубоком реверансе и оскалилась в улыбке; Скарлетт невольно улыбнулась ей в ответ.
«Ах, шустрая девчонка», – мелькнуло у неё в голове, но вслух она произнесла:
– Спасибо, Дилси. Мы обсудим это, когда мама вернется.
– Покорно благодарю, мэм. Доброй вам ночи, – проговорила Дилси и удалилась вместе с дочерью, сопровождаемая сияющим Порком.
Когда ужин был окончен, Джеральд вновь принялся за свои речи, но теперь они не доставляли удовольствия даже ему самому, не говоря уже о слушателях. Его грозные пророчества о неизбежности войны и патетические вопросы о том, долго ли Юг будет сносить издевательства северян, натыкались на вялые: «Да, папа» и «Нет, папа». Карин, примостившаяся на низкой подушке под большой лампой, с головой ушла в чтение романа о девице, принявшей монашеский постриг после гибели возлюбленного; она тихо роняла слезы наслаждения, воображая себя в белоснежном чепце. Сьюлин, склонившаяся над вышивкой для своего «приданого», прикидывала, не удастся ли ей завтра на пикнике переманить Стюарта Тарлтона и пленить его своей кротостью и женственностью – теми качествами, коих Скарлетт была лишена. Сама же Скарлетт изнывала от мыслей об Эшли.
Как мог отец без конца разглагольствовать о Форт-Самтере и янки, когда он видел, что сердце её разрывается? Свойственная юности эгоистичность заставляла её дивиться тому, как люди могут оставаться столь слепы к её страданию и как мир продолжает свой привычный бег, невзирая на её несчастье.
В её голове точно бушевал вихрь, и оттого мирный покой столовой казался ей странным и даже пугающим. Тяжелый стол из красного дерева, массивные буфеты, серебро, пестрые коврики на натертом до блеска полу – всё стояло на своих местах, будто ничего не переменилось. Обычно Скарлетт любила этот уют и тихие вечерние часы в кругу семьи, но сегодня само это зрелище было ей ненавистно. Если бы она не опасалась, что отец окликнет её и начнет расспросы, она давно бы ускользнула прочь, в маленький кабинет матери, и выплакалась бы там на старом диване.
Эту комнату Скарлетт любила больше прочих. Там Эллен каждое утро склонялась над высоким бюро, ведя счета и выслушивая отчеты надсмотрщика Джонаса Уилкерсона. Там семья часто коротала время, слушая скрип пера матери: Джеральд в своем кресле-качалке, девочки – на продавленных подушках дивана, слишком поношенного, чтобы стоять в парадных залах. Скарлетт неистово желала оказаться там сейчас – наедине с Эллен, прижаться головой к её коленям и дать волю слезам. Неужели мама никогда не вернется?
И в этот миг колеса резко проскрежетали по гравию аллеи, и до столовой долетел мягкий голос Эллен, отпускавшей кучера. Сидящие в комнате разом встрепенулись. Эллен вошла стремительно, её кринолин едва заметно покачивался, лицо казалось бледным и измученным. Вместе с ней в комнату вплыл едва уловимый аромат лимонной вербены, неизменно исходивший от её нарядов; для Скарлетт этот запах был неотделим от образа матери. Следом, в нескольких шагах позади, шествовала Мамушка с кожаной сумкой в руках; губа её была обиженно выпячена, на лбу залегли хмурые складки. Мамушка что-то недовольно ворчала себе под нос – достаточно тихо, чтобы нельзя было разобрать слова, но вполне отчетливо, дабы каждый понял: её возмущению нет предела.
– Простите, что я так задержалась, – промолвила Эллен, снимая с поникших плеч клетчатую шаль и передавая её Скарлетт; по пути она ласково погладила дочь по щеке.
Лицо Джеральда при её появлении преобразилось, точно по волшебству.
– Младенца окрестили? – поинтересовался он.
– Да. Но он умер, бедняжка, – ответила Эллен. – Я всерьез опасалась, что и Эмми не доживет до утра, но теперь, полагаю, она поправится.
Девочки уставились на неё с испугом и немым вопросом, а Джеральд лишь философски качнул головой.
– Что ж, пожалуй, оно и к лучшему, что малютка преставился, бедное безотцовское…
– Уже поздно. Нам следует немедля приступить к молитве, – так мягко перебила его Эллен, что не знай Скарлетт мать столь хорошо, это вмешательство осталось бы вовсе незамеченным.
Скарлетт сгорала от любопытства: кто же отец ребенка Эмми Слэттери? Но она прекрасно понимала, что от матери правды не добьешься. Сама Скарлетт подозревала Джонаса Уилкерсона, поскольку не раз видела, как тот в сумерках прогуливался по дороге под руку с Эмми. Джонас был северянином и холостяком, а одно то, что он служил надсмотрщиком, навсегда отсекало его от приличного общества округа. Не нашлось бы ни одной достойной семьи, которая приняла бы его в качестве зятя, и не было людей, с кем он мог бы водить знакомство, кроме Слэттери и им подобных. А так как по своему образованию он стоял на несколько ступеней выше этого семейства, было вполне очевидно, что связывать себя узами брака с Эмми он не желал, сколько бы ни любезничал с ней в тишине вечеров.
Скарлетт вздохнула: жажда разгадки мучила её. На глазах у матери постоянно вершились дела, которых та словно бы и не замечала вовсе. Эллен просто-напросто игнорировала всё, что шло вразрез с её представлениями о благопристойности, и тщетно пыталась приучить Скарлетт к тому же.
Эллен направилась к камину, чтобы достать четки из маленькой инкрустированной шкатулки, где они неизменно покоились, и тут Мамушка властно подала голос:
– Мисс Эллен, сперва вы отведаете ужина, а уж после станете молиться.
– Благодарю, Мамушка, но я совсем не голодна.
– Я сама подам вам на стол, и вы всё съедите, – отрезала Мамушка, и лоб её прорезали гневные складки; она решительно зашагала по коридору в сторону кухни. – Порк! – зычно крикнула она. – Вели Куки развести огонь. Мисс Эллен вернулась.
Пока половицы содрогались под её тяжелой поступью, ворчание, начатое еще в прихожей, становилось всё громче, пока не зазвучало вполне отчетливо для всех присутствующих.
– Я сотню раз твердила: не жди добра от этой белой швали – всё без толку. Нет на свете существ ленивее и неблагодарнее этого беспутного отребья. И мисс Эллен ни к чему так надрываться, ходя к людям, которые, стоило бы им хоть грош, имели бы собственных негров, чтобы за ними приглядывать. А я говорила…
Голос её постепенно затих вдали: она свернула в длинный крытый переход, ведший к кухне. У Мамушки был свой излюбленный способ давать хозяевам понять, что именно она думает по любому поводу. Она отлично сознавала, что людям высокого положения не подобает обращать внимания на речи служанки, когда та просто бормочет себе под нос. И знала, что ради сохранения собственного достоинства они обязаны пропускать мимо ушей каждое её слово, даже если она стоит в соседней комнате и едва не кричит. Это избавляло её от выговоров и одновременно не оставляло ни у кого сомнений в её суждениях.
В комнату вошел Порк с тарелкой, приборами и салфеткой. За ним по пятам следовал десятилетний негритенок Джек, на ходу застегивавший одной рукой белую льняную курточку, а в другой сжимавший мухобойку из газетных полосок, прикрепленных к длинной тростинке. У Эллен было изящное опахало из павлиньих перьев, но его извлекали на свет лишь в особо торжественных случаях, да и то после домашних препирательств, поскольку Порк, Куки и Мамушка свято верили, что павлиньи перья навлекают беду.
Эллен опустилась в кресло, которое заботливо отодвинул Джеральд, и на неё тотчас обрушился многоголосый хор.
– Мама, кружево на моем новом бальном платье совсем оборвалось, а я так хочу надеть его завтра в «Двенадцать дубов». Пожалуйста, почините его!
– Мама, новое платье Скарлетт куда наряднее моего, а я в розовом выгляжу сущим пугалом. Отчего она не может надеть моё розовое, а мне отдать свое зеленое? Ведь ей розовый цвет тоже к лицу.
– Мама, неужели мне нельзя остаться завтра на бал? Мне ведь уже тринадцать…
– Миссис О’Хара, вы только представьте… Тише вы, девчонки, не то я вас хлыстом угощу! Кейд Калверт был нынче в Атланте и сказывает… да замолчите вы, дайте мне хоть слово вставить! Сказывает, что там всё вверх дном, только и слышно, что о войне, о маневрах да о сборах ополчения. А из Чарлстона вести такие, что они более не намерены сносить оскорбления от янки.
Усталые губы Эллен тронула улыбка при этом шуме, и первым делом, как и полагается доброй супруге, она обратилась к мужу.
– Если почтенные жители Чарлстона чувствуют именно так, то я не сомневаюсь, что вскоре и мы все преисполнимся тех же чувств, – проговорила она, ибо глубоко верила, что за вычетом Саванны почти вся благородная кровь этого края сосредоточена именно в портовом Чарлстоне – убеждение, которое в полной мере разделяли и сами чарлстонцы.
– Нет, Карин, только в будущем году, милая. Тогда ты сможешь засиживаться на балах и носить взрослые наряды, и как же я буду рада видеть мои маленькие розовые щечки такими нарядными! Не хмурься, дорогая. На пикник ты поедешь, помни об этом, и можешь оставаться до самого ужина, но на бал – только с четырнадцати лет.
– Дай мне свое платье, Скарлетт. Я прихвачу кружево после молитвы.
– Сьюлин, мне не нравится твой тон, дитя мое. Твое розовое платье прелестно и удивительно подходит к твоему цвету кожи, точно так же как зеленое – Скарлетт. Но завтра вечером ты можешь надеть мое гранатовое ожерелье.
Сьюлин, стоявшая за спиной матери, торжествующе сморщила нос, глядя на Скарлетт: та сама намеревалась выпросить украшение. Скарлетт в ответ показала ей кончик языка. Сьюлин была невыносимой сестрой со своим вечным нытьем и себялюбием, и не будь сдерживающего влияния Эллен, Скарлетт не раз бы просто-напросто оттаскала её за уши.
– Ну же, мистер О’Хара, расскажите поподробнее, что мистер Калверт слышал о Чарлстоне, – попросила Эллен.
Скарлетт знала: мать вовсе не питает интереса ни к войне, ни к политике, полагая их делами сугубо мужскими, в которых ни одна истинная леди не может смыслить глубоко. Но Джеральду доставляло истинное удовольствие делиться своими воззрениями, а Эллен неизменно заботилась о его душевном довольстве.
Пока Джеральд вновь пустился в рассуждения, Мамушка поставила перед госпожой тарелку: золотистые бисквиты, сочный кусок жареной куриной грудки и желтый батат, дышащий паром и истекающий растопленным маслом. Мамушка чувствительно ущипнула маленького Джека, и тот немедля принялся за дело: мерно водить газетной мухобойкой взад и вперед за спиной Эллен. Мамушка стояла подле стола и ревностно следила за каждым куском, отправлявшимся в рот госпожи, точно готовая в случае малейшего промедления сама кормить её с ложки. Эллен ела прилежно, но Скарлетт видела: она слишком измождена, чтобы чувствовать вкус пищи. Лишь неумолимый взгляд Мамушки заставлял её продолжать трапезу.
Когда тарелка опустела, а Джеральд добрался лишь до середины своих обличений в адрес вороватых янки, кои спят и видят, как бы освободить негров, не заплатив при этом ни цента выкупа, Эллен поднялась.
– Начнем молиться? – неохотно осведомился он.
– Да. Уже так поздно… право же, часы пробили десять, – ответила она под мерное жестяное тиканье, отмечавшее час. – Карин давно пора быть в постели. Лампу, пожалуйста, Порк. И мой молитвенник, Мамушка.
Подстегнутый хриплым шепотом Мамушки, Джек отставил мухобойку в угол и унес посуду, а Мамушка принялась шарить в ящике буфета в поисках затрепанной книги Эллен. Порк на цыпочках подошел к цепочке, потянул за кольцо и медленно опустил лампу так, чтобы яркий свет залил стол, оставив потолок в глубокой тени. Эллен расправила юбки и опустилась на колени, положив перед собой раскрытый молитвенник и сложив на нем руки. Подле неё встал на колени Джеральд, а Скарлетт и Сьюлин заняли привычные места по другую сторону стола, предусмотрительно подстелив под колени слои широких нижних юбок, дабы не так чувствовать жесткость пола. Карин, невысокая для своих лет, у стола помещалась неудобно, а потому обычно молилась перед стулом, опершись локтями о сиденье. Эта поза ей полюбилась, ибо она почти неизменно засыпала во время службы, а в таком положении мать этого не замечала.
Домашние слуги, шурша одеждами и шаркая босыми ногами, потянулись в холл и опустились на колени у дверного проема: Мамушка – с тяжким стоном, Порк – прямой и застывший, точно шомпол, горничные Роза и Тина, чьи яркие ситцевые платья пышными волнами легли на пол, долговязая желтокожая Куки в белоснежном тюрбане и засыпающий на ходу Джек, старавшийся держаться подальше от тяжелой руки Мамушки. Их темные глаза мерцали в ожидании: общая молитва с белыми господами была для них одним из главных событий дня. Древние, торжественные слова литании с их причудливыми восточными образами значили для негров немного, но пробуждали в душах неясный и важный отклик; они мерно раскачивались всем телом, когда хором пели ответы: «Господи, помилуй нас», «Христе, помилуй нас».
Эллен закрыла глаза и начала молитву; её голос то возвышался, то затихал, баюкая и даруя покой. Головы склонились в круге теплого желтого света, пока она благодарила Создателя за здравие и благополучие дома, семьи и слуг.
Завершив молитвы обо всех, кто жил под кровом Тары, помянув своего отца, мать, сестер, троих угасших младенцев и «все бедные души в Чистилище», Эллен взяла в свои тонкие пальцы белые четки и начала Розарий. И тогда, подобно вздоху мягкого ветра, воедино слились голоса белых и черных:
– Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.
Невзирая на сердечную муку и горечь сдерживаемых слез, на Скарлетт, как и всегда в этот час, снизошло глубокое чувство умиротворения. Утренняя боль и страх перед завтрашним днем отступили, уступив место робкой надежде. И не религиозный порыв принес ей это исцеление – вера её не заходила дальше слов. Всё заключалось в безмятежном лице её матери, обращенном к престолу Всевышнего, святых и ангелов с мольбой о благословении для тех, кого она любила. Скарлетт не сомневалась: когда Эллен обращается за помощью к Небесам, Небеса не могут оставаться глухи к ее мольбам.
Эллен закончила, и Джеральд, который к началу молитвы никогда не мог отыскать свои четки, принялся украдкой отсчитывать десяток на пальцах. Пока его голос монотонно гудел под сводами столовой, мысли Скарлетт, вопреки её воле, снова умчались вдаль. Она знала, что должна бы приступить к испытанию совести – Эллен неустанно твердила дочерям, что в конце каждого дня долг христианина – тщательно разобрать свои прегрешения, покаяться в них и просить сил более их не повторять. Но Скарлетт испытывала не совесть, а свое израненное сердце.
Она уронила голову на сложенные руки, чтобы мать не разглядела её лица, и мысли её вновь горестно обратились к Эшли. Как может он взять в жены Мелани, если в действительности любит её, Скарлетт? Как может он знать, как сильно она предана ему, и всё же сознательно разбивать ей сердце?
И вдруг догадка, ослепительная и дерзкая, пронеслась в её мозгу, точно комета.
«Да ведь Эшли и не подозревает, что я влюблена в него!»
Она едва не ахнула вслух от неожиданности этого открытия. На долгий, бездыханный миг разум её замер в оцепенении, а после лихорадочно заработал.
«В самом деле, откуда ему знать? Я всегда держалась с ним так чопорно, так по-дамски, была такой недотрогой, что он, должно быть, уверен: я не питаю к нему ничего, кроме дружеских чувств. Вот отчего он хранил молчание! Он считает свою любовь безнадежной. Вот отчего он смотрел на меня так…»
Её воображение мгновенно воскресило те редкие минуты, когда она ловила на себе его странный взгляд: серые глаза, обычно служившие непроницаемым занавесом для его чувств, становились тогда беззащитными, и в них читались мучение и глубокое отчаяние.
«У него просто разрывалось сердце! Он уверен, что я увлечена Брентом, или Стюартом, или Кейдом. И, верно, он рассудил так: раз уж я для него потеряна, то лучше уступить воле семьи и жениться на Мелани. Но если бы он только знал, что я люблю его…»
Её переменчивый нрав одним махом взмыл из бездны отчаяния к вершинам восторженного счастья. Вот оно – истинное объяснение молчаливости Эшли, разгадка его непонятного поведения. Он просто пребывает в неведении! Тщеславие тотчас пришло на подмогу её страстному желанию верить и превратило робкую догадку в непоколебимую уверенность. Знай он о её чувствах, он тотчас бы прибежал к ней. Ей нужно лишь…
«О! – ликующе думала она, впиваясь пальцами в лоб. – Какая же я была глупая, что не поняла этого раньше! Нужно во что бы то ни стало дать ему понять. Если он узнает, что я люблю его, он ни за что не свяжет свою жизнь с Мелани! Да и разве смог бы он?»
Вздрогнув, она осознала, что отец уже закончил свой десяток и Эллен смотрит на неё. Скарлетт поспешно принялась за свой черед, механически перебирая бусины четок, но в её голосе звучало такое упоение, что Мамушка приоткрыла один глаз и бросила на воспитанницу быстрый, испытующий взгляд. Пока она завершала молитву, а следом за ней принимались за свои доли Сьюлин и Карин, мысли Скарлетт всё так же стремительно неслись навстречу новой, пленительной мечте.
Даже теперь еще не всё потеряно! Сколько раз округу потрясали вести о тайных побегах влюбленных, когда один из них был уже чуть ли не у алтаря с другим человеком! А помолвка Эшли еще даже не объявлена официально. Времени предостаточно! Раз между Эшли и Мелани нет настоящей любви, а лишь старое семейное обязательство, то отчего бы ему не расторгнуть этот уговор и не обвенчаться с ней? Разумеется, он так и поступит, едва узнает правду. Ей нужно только найти способ открыть ему свое сердце. Она его найдет! А после…
Скарлетт внезапно очнулась от своих грез: она забыла ответить, и мать взглянула на неё с мягким укором. Снова включившись в молитвенный обряд, она на мгновение приоткрыла глаза и обвела взглядом столовую. Склоненные в молитве фигуры, тихое сияние лампы, зыбкие тени, в которых раскачивались слуги, даже привычные предметы обстановки, еще час назад казавшиеся ей столь постылыми, – всё в один миг преобразилось, расцвеченное её новыми надеждами. Комната вновь стала прекрасной. Никогда, никогда она не забудет этого мига!
– Дева вернейшая, – запела мать.
Началась Литания Пресвятой Деве, и Скарлетт послушно вторила:
– Молись о нас…
В то время как Эллен своим звучным контральто славила добродетели Матери Божией. Как и всегда с ранних лет, для Скарлетт это был час поклонения скорее самой Эллен, нежели Царице Небесной. Сколь бы кощунственным это ни было, за сомкнутыми веками она неизменно видела одухотворенное лицо матери, а не лик Пресвятой Девы. «Здравие болящих», «Престол премудрости», «Прибежище грешных», «Мистическая роза» – эти титулы казались ей прекрасными лишь потому, что воплощали в себе черты Эллен. Но сегодня, в порыве душевного подъема, Скарлетт открыла во всем обряде – в негромко произносимых словах, в шелесте ответных возгласов – такую красоту, какой не чувствовала прежде. И душа её искренне вознеслась к Творцу с благодарностью за то, что перед ней, наконец, открылась тропа, ведущая из несчастья прямо в объятия Эшли.
Когда прозвучало последнее «Аминь», все поднялись, чувствуя некоторую тяжесть в коленях после долгого стояния; Мамушку горничным пришлось поднимать за руки общими усилиями. Порк взял с каминной полки длинную лучину, зажег её от лампы и вышел в холл. Напротив винтовой лестницы высился ореховый буфет, слишком громоздкий для столовой; на его широкой столешнице стояло несколько ламп и длинный ряд свечей в подсвечниках. Порк затеплил одну лампу и три свечи и с торжественной важностью главного распорядителя, освещающего путь королю и королеве в опочивальню, повел процессию наверх, высоко неся светильник над головой. Эллен, опираясь на руку Джеральда, последовала за ним, а дочери, разобрав свои свечи, двинулись следом.
Скарлетт вошла к себе, поставила свечу на высокий комод и в полутьме гардеробной отыскала бальное платье, нуждавшееся в починке. Перекинув его через руку, она бесшумно пересекла холл. Дверь родительской спальни была неплотно притворена, и прежде чем Скарлетт успела постучать, до неё донесся голос Эллен – негромкий, но преисполненный суровости:
– Мистер О’Хара, вы обязаны уволить Джонаса Уилкерсона.
Джеральд тотчас взорвался:
– А где же я, позвольте узнать, сыщу другого надсмотрщика, который не станет оббирать меня до нитки?
– Его необходимо уволить. Немедля, завтра же утром. Большой Сэм – толковый малый, он справится с его обязанностями, пока вы не наймете другого человека.
– Ага! – воскликнул Джеральд. – Теперь-то мне всё ясно! Стало быть, наш почтенный Джонас и есть отец…
– Он должен быть уволен.
«Значит, это Уилкерсон отец ребенка Эмми Слэттери, – подумала Скарлетт. – Впрочем, чего еще ждать от этого янки и такой девки».
Выждав пристойную паузу, пока Джеральд немного поостынет, она постучала в дверь и передала матери платье.
К тому времени, когда Скарлетт разделась и задула свечу, план на завтрашний день уже созрел в её голове до мельчайших подробностей. План был простым и ясным, ибо Скарлетт унаследовала от отца ту решительность, с которой он шел к цели, не взирая на препятствия. Мысли её были заняты теперь лишь самыми короткими шагами, ведущими её к счастью.
Прежде всего она станет «гордой», как и наставлял Джеральд. С той самой минуты, как её нога коснется земли «Двенадцати Дубов», она будет само веселье, сама живость, само блистательное очарование. Никто и не заподозрит, что она хоть на миг пала духом из-за Эшли и Мелани. Она примется кокетничать с каждым мужчиной, который попадется ей на глаза. Это будет жестоко по отношению к Эшли, но тем сильнее он будет её желать.
Она не обделит вниманием ни единого мужчину брачного возраста: от рыжебородого старика Фрэнка Кеннеди, воздыхателя Сьюлин, до тихого, робкого и вечно краснеющего Чарльза Гамильтона, брата Мелани. Они станут роиться вокруг неё, точно пчелы у улья, и Эшли, конечно, не выдержит и тоже оставит Мелани, чтобы примкнуть к свите её обожателей. И тогда она непременно выгадает миг, чтобы остаться с ним с глазу на глаз, вдали от посторонних. Она уповала на то, что всё сложится именно так, иначе её затея оказалась бы куда сложнее. Но если Эшли не решится на первый шаг, ей придется взять дело в свои руки.
Когда они, наконец, останутся одни, перед его взором всё еще будет стоять толпа окружавших её мужчин; он вновь осознает, что каждый из них жаждет её внимания, и в его глазах вновь промелькнет та знакомая печаль и отчаяние. И тут она вновь одарит его счастьем, дав понять, что, сколь бы ни была она окружена поклонниками, его одного она ценит превыше всех прочих. И когда она признается ему в своих чувствах – кротко и нежно, – её взгляд скажет еще о тысяче вещей. Разумеется, она поведет себя как истинная леди. Ей и в мыслях не придет прямо заявить о своей любви – это было бы верхом неприличия. Но вопрос о том, как именно дать ему это почувствовать, нисколько её не заботил. Ей не впервой было выпутываться из подобных ситуаций, и она знала, что справится вновь.
Лежа в постели в неверном лунном свете, сочившемся сквозь окно, она в мельчайших деталях рисовала себе эту сцену. Она видела изумление и восторг, что озарят его лицо, когда он осознает, что она и впрямь его любит; она уже слышала те самые слова, которыми он предложит ей руку и сердце. Само собой, ей придется возразить, что она и помыслить не может о союзе с человеком, обрученным с другой, но он примется настаивать, и, в конце концов, она уступит его мольбам. После они решат в тот же вечер бежать в Джонсборо и…
Как знать, быть может, уже завтра к вечеру она станет миссис Эшли Уилкс! Она села на кровати, обхватив колени руками, и целую бесконечную, упоительную минуту в самом деле чувствовала себя миссис Уилкс – женой Эшли! Вдруг сердце её кольнул ледяной страх. А что, если всё пойдет наперекосяк? Что, если Эшли не станет умолять её о побеге? Она решительно отогнала эти сомнения.
– Я не стану думать об этом сейчас, – твердо произнесла она. – Стоит мне только начать, и я совсем расстроюсь. Нет ни единой причины, почему бы всё не сложилось так, как я желаю, – лишь бы он любил меня. А я знаю, знаю, что он любит!
Она гордо вскинула подбородок, и её светлые глаза, осененные черными ресницами, сверкнули в лунном сиянии. Эллен не открыла ей простой истины, что желать и получать – вовсе не одно и то же; жизнь еще не успела преподать ей урок, что победа не всегда сопутствует тем, кто идет напролом. Она лежала в серебристом полумраке, ощущая прилив небывалой отваги, и строила те самые планы, которые только и может строить шестнадцатилетняя девчонка, когда мир вокруг так прекрасен, что поражение кажется немыслимым, а нарядное платье и нежный цвет лица – оружием, способным сокрушить саму судьбу.
Глава пятая
Пробило десять часов утра. Для апреля день выдался на редкость погожим, и золотое сияние широким потоком вливалось в комнату Скарлетт сквозь голубые занавески. Кремовые стены светились, красное дерево мебели отливало глубоким винным блеском, а пол сверкал так, словно был сделан из стекла, – всюду, за исключением тех мест, где лежали пестрые домотканые коврики.
В воздухе уже вовсю веяло летом, тем первым дыханием зноя, когда весеннее цветение начинает неохотно отступать перед палящим солнцем. В комнату проникало мягкое, ласковое тепло, напоенное густыми ароматами: в нем смешивались запахи множества цветов, свежей листвы и влажной, недавно вскопанной красной земли. Из окна Скарлетт видела яркие шеренги нарциссов, окаймлявших усыпанную гравием аллею, и золотистые кусты жасмина, чьи цветущие ветви покорно расстилались по земле, напоминая пышные кринолины. Пересмешники и сойки, не прекращавшие вечную вражду из-за магнолии под её окном, отчаянно бранились: сойки – резко и злобно, пересмешники – певуче и жалобно.
В такое лучезарное утро Скарлетт обычно не могла устоять перед искушением: она любила облокотиться на широкий подоконник и жадно впитывать звуки и запахи Тары. Однако сегодня она не замечала ни солнца, ни лазурного небосвода – разве что мельком подумала: «Слава Богу, обошлось без дождя». На кровати, в большой картонной коробке, уже лежало яблочно-зеленое бальное платье из муарового шелка, украшенное гирляндами кремовых кружев. Оно было полностью готово к отправке в «Двенадцать дубов», где Скарлетт предстояло облачиться в него перед началом танцев, но теперь она лишь равнодушно скользнула по нему взглядом. Если её замысел увенчается успехом, вечером этот наряд ей вовсе не понадобится. Задолго до первого вальса она и Эшли будут уже на пути в Джонсборо, чтобы обвенчаться. Вопрос был в другом: что надеть сейчас, на пикник?
Какое платье выгоднее всего подчеркнет её прелести и сделает её совершенно неотразимой в глазах Эшли? С восьми часов утра она мерила и отвергала один наряд за другим; теперь же она стояла посреди комнаты, раздосадованная и растерянная, в одних кружевных панталонах, полотняном лифе и трех пышных нижних юбках. Отвергнутые платья живописными грудами цвета и лент лежали повсюду: на полу, на кровати, на стульях.
Розовое платье с длинным нежным поясом было ей очень к лицу, но Скарлетт надевала его прошлым летом, когда Мелани гостила в «Двенадцати дубах». Та, конечно же, запомнила наряд и, вполне вероятно, не упустит случая язвительно об этом упомянуть. Черное бомбазиновое платье с пышными рукавами и воротником «принцесса» великолепно оттеняло белизну кожи, но всё же придавало ей слишком уж степенный вид. Скарлетт с тревогой вглядывалась в зеркало, в свое юное лицо, точно опасаясь обнаружить там морщины. Нет, нельзя казаться взрослой и рассудительной рядом с хрупкой Мелани. Лиловый муслин в полоску был чудесен, с богатой отделкой из кружева по подолу, но этот цвет ей никогда не шел. Он бы превосходно подошел Карин с её тонким профилем и мечтательным выражением лица, но Скарлетт казалось, что в нем она сама выглядит школьницей. А на фоне уравновешенной Мелани производить впечатление ребенка было никак нельзя. Зеленая клетчатая тафта, украшенная каскадом воланов, обшитых бархатной лентой, была, пожалуй, самым выигрышным вариантом – Скарлетт любила это платье больше всех, ведь в нем её глаза становились темно-изумрудными. Однако на лифе отчетливо виднелось жирное пятно. Разумеется, его можно было прикрыть брошью, но что, если у Мелани слишком острый глаз? Оставались лишь пестрые хлопковые платьица, казавшиеся Скарлетт чересчур простыми для такого торжества, бальные туалеты и тот самый зеленый муслин в цветочек, в котором она была вчера. Но это было дневное платье. Для пикника оно подходило слабо: у него были лишь крошечные рукава-фонарики, а вырез был почти таким же глубоким, как у вечернего наряда. И всё же иного выхода не было – придется надеть его. В конце концов, она не видела причин стыдиться своих плеч, рук и груди, даже если по этикету и не полагалось обнажать их так рано.
Разглядывая себя в профиль перед зеркалом, Скарлетт пришла к выводу, что её фигура безупречна. Шея была, быть может, несколько коротковата, но отличалась приятной округлостью, а руки казались полными и соблазнительными. Грудь, высоко поднятая корсетом, выглядела просто прелестно. Ей никогда не приходилось, подобно многим сверстницам, подкладывать в лиф шелковые рюши, чтобы придать формам желаемую полноту. Она радовалась, что унаследовала от Эллен изящные белые кисти и крошечные ступни, и лишь сожалела, что не пошла в мать ростом; впрочем, и свой рост она находила вполне удачным. Какая досада, что не принято показывать ноги, – подумала она, приподнимая юбки и с тайным удовольствием разглядывая стройные, аккуратные лодыжки под панталонами. Ноги у неё были и впрямь хороши, это признавали даже подруги по академии. А уж что до талии… ни в Фейетвилле, ни в Джонсборо, ни во всем округе не нашлось бы девушки, чья талия была бы тоньше её собственной.
Мысль о талии вернула её к насущным делам. Зеленый муслин был сшит на семнадцатидюймовый обхват, а Мамушка затянула её в восемнадцатидюймовый бомбазин. Стало быть, нужно затянуться еще сильнее. Скарлетт распахнула дверь и, услышав тяжелые шаги Мамушки внизу, нетерпеливо прикрикнула на неё. Она знала, что может позволить себе повысить голос, пока Эллен занята в коптильне, выдавая провизию.
– Кое-кто, видать, воображает, будто у меня крылья выросли, – проворчала Мамушка, тяжко поднимаясь по ступеням.
Она вошла в комнату, запыхавшись, с тем видом человека, который готов к сражению и даже предвкушает его с неким удовольствием. В её мощных руках был поднос, над которым клубился пар: два крупных ямса в масле, стопка гречневых оладий, плавающих в сиропе, и внушительный кусок ветчины в соусе. Едва завидев это подношение, Скарлетт из раздражения перешла в состояние ярой воинственности. Увлекшись примеркой, она позабыла о незыблемом правиле Мамушки: перед любым празднеством дочерей О’Хара следовало накормить дома до отвала, дабы в гостях они не притронулись ни к единому кусочку.
– И не надейся. Я не стану это есть. Можешь нести всё обратно на кухню.
Мамушка поставила поднос на стол и воинственно уперла руки в бока.
– Нет уж, будете! Я не позволю повториться тому, что вышло на прошлом пикнике, когда я сама слегла от тех потрохов и не смогла вовремя подать вам поднос. Вы съедите всё до последней крошки.
– И не подумаю! Подойди лучше и затяни меня потуже, мы и так уже опаздываем. Я слышала, как к крыльцу подали экипаж.
Голос Мамушки сменился на вкрадчивый и уговаривающий.
– Ну же, мисс Скарлетт, будьте паинькой, отведайте хоть малость. Мисс Карин и мисс Сьюлин уже всё свое съели.
– Еще бы, – презрительно фыркнула Скарлетт. – У них духу не больше, чем у крольчат. А я не стану! С меня довольно этих подносов. Я отлично помню, как однажды послушалась тебя, а у Калвертов подали мороженое из настоящего льда, который везли из самой Саванны, и я смогла проглотить лишь ложечку. Сегодня я намерена веселиться и есть столько, сколько моей душе угодно.
От подобной дерзкой ереси брови Мамушки сошлись на переносице. В её сознании границы между тем, что дозволено барышне, и тем, что запретно, были прочерчены столь же резко, как грань между черным и белым; никакой середины она не признавала. Сьюлин и Карин были в её руках точно мягкая глина, они почтительно внимали её поучениям. Но Скарлетт то и дело приходилось вдалбливать, что большинство её природных порывов решительно не подобают леди. Победы над Скарлетт давались Мамушке с трудом и достигались лишь той хитростью, что недоступна белому уму.
– Если вам безразлично, что станут болтать про нашу семью, то мне – нет, – прогудела она. – Я не буду сидеть сложа руки и слушать, как на празднике станут шушукаться, будто вас не учили обхождению. Я вам сотню раз толковала: истинную леди сразу видно по тому, как мало она ест. И я не допущу, чтобы вы у мистера Уилкса набрасывались на еду, точно полевая девка или голодная свинья.
– Но ведь мама же – леди, а она ест в гостях, – возразила Скарлетт.
– Вот выйдете замуж, тогда и будете есть, – отрезала Мамушка. – Когда мисс Эллен была в вашем возрасте, она в гостях и крошки в рот не брала. И тетушка Полина, и тетушка Юлали – тоже. И все они, заметьте, вышли замуж. А барышни, что много едят, чаще всего так и кукуют в старых девах.
– Не верю. На том пикнике, когда ты захворала и я не стала есть заранее, Эшли Уилкс признался мне, что ему нравится видеть у девушки здоровый аппетит.
Мамушка многозначительно и зловеще качнула головой.
– Что джемпмены говорят и что они при том думают – это, милочка, две большие разницы. И что-то я не приметила, чтобы мистер Эшли просил вашей руки.
Скарлетт нахмурилась, уже готовая вспыхнуть, но вовремя сдержалась. Здесь Мамушка прижала её к стене, и крыть было нечем. Заметив её упрямое выражение лица, Мамушка подхватила поднос и с той мягкой хитростью, что была присуща её расе, сменила тактику. Направляясь к двери, она тяжело вздохнула.
– Ну что ж, воля ваша. Я как раз говорила кухарке, пока она этот поднос собирала: «Сразу видать настоящую леди по тому, от чего она отказывается». И еще я сказала: «Я в жизни не видела белой леди, которая ела бы меньше, чем мисс Мелли Гамильтон, когда она в прошлый раз гостила у мистера Эшли… то есть, я хотела сказать, у мисс Индии».
Скарлетт метнула в неё острый, подозрительный взгляд, но на широком лице Мамушки не отразилось ничего, кроме невинного сожаления о том, что её подопечная так далека от идеала, коим являлась Мелани Гамильтон.
– Поставь поднос и затяни меня потуже, – раздраженно бросила Скарлетт. – А после я постараюсь съесть хоть немного. Если я поем сейчас, мы не сможем зашнуровать корсет как следует.
Скрывая торжество, Мамушка опустила поднос на стол.
– И что же моя деточка решит надеть?
– Вот это, – ответила Скарлетт, указывая на пышное облако зеленого муслина в цветочек.
Мамушка мгновенно запротестовала:
– Нет, ни за что! Для утреннего выезда оно совсем не годится. Негоже барышне до трех часов пополудни плечи да грудь показывать, а у этого платья ни воротника, ни рукавов толком нет. К тому же вы непременно обгорите на солнце, и весь мой труд пойдет прахом: я же всю зиму вас пахтой мазала, чтобы извести эти веснушки, что вы в Саванне на пляже нагуляли. Я непременно всё матушке вашей доложу.
– Если ты пикнешь хоть слово, пока я не оденусь, я и крошки в рот не возьму, – невозмутимо отрезала Скарлетт. – А когда я уже буду в платье, мама не станет заставлять меня переодеваться – времени не останется.
Мамушка тяжело вздохнула, признавая поражение. Из двух зол она выбрала меньшее: пусть уж Скарлетт едет утром в неподобающем наряде, лишь бы не набрасывалась на еду в гостях, точно полевой работник.
– Ухватитесь за что-нибудь и затаите дыхание, – приказала она.
Скарлетт послушно ухватилась за столбик кровати и напряглась. Мамушка дергала и затягивала шнуровку со всей своей недюжинной силой, и по мере того как талия, закованная в китовый ус, становилась всё тоньше, в глазах старухи загоралось гордое и нежное одобрение.
– Ни у кого в округе нет такой талии, как у моей деточки, – с удовлетворением пробормотала она. – Стоит мне затянуть мисс Сьюлин хотя бы на двадцать дюймов, как она тут же в обморок валится.
– Пф! – выдохнула Скарлетт, едва подбирая слова. – Я в жизни ни разу чувств не лишалась.
– А вовсе не помешало бы, если б время от времени падали, – наставительно заметила Мамушка. – Уж больно вы порой наглы, мисс Скарлетт. Я давно собиралась вам сказать: совсем нехорошо, что вы не визжите и не лишаетесь чувств при виде змей, мышей и всякого такого. Я не про дом говорю, а когда вы на людях. Я же вам сотню раз повторяла…
– Ох, скорее! Перестань болтать. Увидишь, я всё равно найду себе мужа, даже если не визжу и в обмороки не падаю. Боже, до чего же тесно! Надевай платье.
Мамушка осторожно опустила двенадцать ярдов зеленого муслина поверх каскада нижних юбок и застегнула на спине плотно облегающий, глубоко вырезанный лиф.
– Шаль с плеч не снимайте, пока будете на солнце, и шляпку берегите, если припекать начнет, – распоряжалась она. – А не то вернетесь домой бурой, как старая миссис Слэттери. А теперь ешьте, деточка, только не спешите. А то весь мой труд насмарку пойдет.
Скарлетт послушно уселась перед подносом, гадая, сумеет ли она проглотить хоть кусок и при этом не задохнуться. Мамушка взяла полотенце с умывальника, аккуратно повязала его Скарлетт на шею и расправила белую ткань по её коленям. Скарлетт начала с ветчины, которую любила, и заставила себя проглотить ломтик.
– Как бы я хотела поскорее выйти замуж, – с обидой произнесла она, с отвращением принимаясь за ямс. – Смерть как надоело вечно притворяться и не сметь ни шагу ступить по своей воле. Тошно изображать, будто я ем не больше птички, чинно вышагивать, когда хочется бежать, и жаловаться на усталость после вальса, хотя на самом деле я могла бы протанцевать двое суток кряду. Надоело твердить этим мужчинам: «Ах, как вы чудесно это сказали!» – только чтобы вскружить им голову, хотя у большинства из них и половины моего ума не наберется. Надоело прикидываться дурочкой, чтобы они могли мне что-то объяснять и чувствовать себя важными особами… Всё, больше ни кусочка в меня не влезет.
– Отведайте оладью, – неумолимо потребовала Мамушка.
– И отчего это девушка должна строить из себя идиотку, чтобы заполучить мужа?
– Видать, оттого, что джемпмены сами не знают, чего хотят. Они лишь думают, будто знают. А если дать им то, что они воображают пределом своих мечтаний, можно избежать кучи хлопот и не остаться в старых девах. Им грезится, будто по душе им тихие мышки с крошечным аппетитом и пустыми головами. Ни один джемпмен не захочет взять в жены леди, если заподозрит, что она смыслит больше его самого.
– Неужто они не дивятся после свадьбы, когда открывают, что у жен всё-таки есть ум?
– Так поздно уже. Дело-то сделано, они уже женаты. Да и к тому же со временем джемпмены начинают ждать, что у жены голова будет на плечах.
– Когда-нибудь я стану делать и говорить всё, что мне вздумается, и пусть людям это не нравится – мне будет всё равно.
– Не станете, – мрачно отрезала Мамушка. – По крайней мере, пока я жива. Ешьте оладьи. Макайте их в подливку, деточка.
– А вот янки, по-моему, вовсе не обязаны так кривляться. Когда мы прошлым летом гостили в Саратоге, я видела немало девушек, которые вели себя вполне разумно – и при мужчинах тоже.
Мамушка презрительно фыркнула.
– Янки! Истинно так, они режут правду-матку, что на уме, то и на языке. Только что-то я не приметила, чтобы в Саратоге за ними очередь из женихов стояла.
– Но ведь янки как-то женятся, – возразила Скарлетт. – Они же не на деревьях растут. Стало быть, и замуж выходят, и детей рожают. Вон их сколько развелось.
– На них женятся ради денег, – убежденно промолвила Мамушка.
Скарлетт обмакнула оладью в подливку и отправила её в рот. Пожалуй, в словах Мамушки была доля истины. Должно быть, в этом действительно есть смысл, раз Эллен твердит почти то же самое – разве что другими, более тонкими словами. В сущности, матери всех её подруг внушали своим дочерям необходимость казаться беспомощными, робкими созданиями с кротким взором. А ведь, если вдуматься, нужно немало хитрости, чтобы постоянно держать такую маску. Быть может, она и впрямь вела себя слишком вызывающе. Бывало, она вступала с Эшли в споры и открыто высказывала свое мнение. Быть может, именно это, а также её явная любовь к верховой езде и долгим прогулкам оттолкнули его и заставили обратить взор на хрупкую Мелани. Если бы только она вела себя иначе… Но ей казалось, что если бы Эшли поддался на столь грубые женские уловки, она не смогла бы уважать его так, как уважает теперь. Любой мужчина, настолько недалекий, чтобы попасться на жеманство, мнимые обмороки и притворные восторги, вообще не стоил её внимания. И всё же, похоже, именно это им всем и было нужно.
