Если прежде она избрала с Эшли неверную тактику – что ж, прошлого не воротишь. Сегодня она пустит в ход иную, верную. Он был ей нужен, и на то, чтобы завоевать его, у неё оставалось всего несколько часов. Если потребуется лишиться чувств – или искусно это изобразить, – она упадет. Если нужно будет жеманничать, кокетничать или строить из себя дурочку – она с радостью исполнит роль прелестной пустышки и будет еще бестолковее, чем Кэтлин Калверт. А если понадобится нечто более дерзкое – она пойдет и на это. Сегодня – её решающий день!
Рядом не было никого, кто мог бы сказать Скарлетт, что её собственная натура – пугающе живая и сильная – куда привлекательнее любой личины, которую она могла бы примерить. Услышь она подобное, она была бы польщена, но ни за что бы не поверила. Да и вся цивилизация, породившая её, не поверила бы тоже, ибо никогда еще женская естественность не ценилась столь низко.
Пока коляска катилась по красной дороге к поместью Уилксов, Скарлетт упивалась, не без некоторых угрызений совести, тайным восторгом оттого, что ни матери, ни Мамушки не было рядом. На пикнике не окажется никого, кто мог бы одним движением брови или неодобрительно выпяченной губой расстроить её планы. Конечно, завтра Сьюлин непременно примется ябедничать, но если всё сложится так, как Скарлетт задумала, то переполох в семье из-за её помолвки с Эшли или тайного побега перевесит любое недовольство. Да, она была искренне рада, что Эллен пришлось остаться дома.
Джеральд, подогретый утренним бренди, всё-таки уволил Джонаса Уилкерсона, и Эллен осталась в Таре, чтобы окончательно свести с ним счета до его отъезда. Скарлетт простилась с матерью в её маленьком кабинете, где та сидела за высоким бюро с бесчисленными ячейками, забитыми бумагами. Джонас Уилкерсон стоял подле неё, сжимая в руках шляпу; на его желчном, натянутом лице едва скрывалась лютая ненависть – его бесцеремонно вышвырнули с лучшего места надсмотрщика во всем округе. И из-за чего? Из-за какой-то пустячной любовной интрижки! Он без конца твердил Джеральду, что отцом ребенка Эмми Слэттери с тем же успехом мог быть любой из доброго десятка мужчин, – и в этом Джеральд был с ним солидарен, – однако в глазах Эллен это ровным счетом ничего не меняло. Уилкерсон ненавидел всех южан. Ненавидел их ледяную учтивость и глубокое презрение к его положению, которое эта самая учтивость так плохо маскировала. Но пуще всех он ненавидел Эллен О’Хара, ибо она была самим воплощением того, что он так презирал в обитателях Юга.
Мамушка, как главная надзирательница за порядком, тоже осталась помогать Эллен, а на козлах рядом с Тоби сидела Дилси, бережно прижимая к коленям длинный короб с бальными нарядами барышень. Джеральд следовал за коляской на своем могучем охотничьем коне; он был в превосходном расположении духа, довольный тем, что так ловко разделался с неприятным делом Уилкерсона. Всю дальнейшую ответственность он с легкостью переложил на плечи Эллен, и мысль о том, что из-за этого она лишилась праздника и встреч с друзьями, даже не посетила его голову. День стоял ослепительный, весенний, поля радовали глаз, птицы заливались на все лады, и он чувствовал себя слишком молодым и полным задора, чтобы сокрушаться о ком-то еще. Время от времени он затягивал «Пегги в тележке» и другие ирландские напевы, а порой переходил на скорбную жалобу по Роберту Эммету: «Она вдали от той страны, где спит её герой».
Джеральд был совершенно счастлив, предвкушая, как проведет день в жарких спорах о янки и войне; он не без гордости поглядывал на своих троих дочерей в ярких, широко расходящихся кринолинах под кокетливыми кружевными зонтиками. О вчерашнем разговоре со Скарлетт он и не помышлял – тот совершенно выветрился у него из памяти. Он лишь находил, что старшая дочь чудо как хороша, что считал своей несомненной заслугой, и что глаза у неё сегодня зеленые, точно холмы далекой Ирландии. Последняя мысль привела его в еще больший восторг: в ней угадывалось нечто поэтическое, и он вознаградил девочек громогласным, хоть и не слишком верным исполнением песни «Зелень на шляпе».
Скарлетт, глядя на него с тем ласковым снисхождением, с каким матери глядят на расшалившихся сыновей, знала наперед: к закату он будет изрядно пьян. Возвращаясь домой в сумерках, он, по своему обыкновению, попытается перемахнуть верхом через каждую изгородь между «Двенадцатью Дубами» и Тарой и, стоит надеяться, лишь по милости Провидения и благодаря здравому смыслу коня не сломает себе шею. Мостом он, как всегда, пренебрежет, погонит лошадь вплавь через реку и ворвется в дом с победным ревом, после чего Порк, дожидающийся его в прихожей с лампой в руках, уложит хозяина спать на диване в кабинете. Он непременно испортит новый серый сюртук из тонкого сукна, а наутро примется божиться и долго втолковывать Эллен, будто конь оступился на мосту в темноте, – ложь столь шитую белыми нитками, что она никого не проведет, но которую все примут как должное, позволяя Джеральду чувствовать себя невероятным хитрецом.
«Папа – просто душка, эгоистичный и безответственный душка», – подумала Скарлетт, и сердце её переполнилось нежной теплотой. В то утро она была так взволнована и счастлива, что готова была любить весь мир. Она была ослепительна – и сознавала это; не пройдет и дня, как Эшли будет принадлежать ей; солнце ласкало теплом, а перед глазами расстилалось всё великолепие весны. По обочинам дороги заросли ежевики нежной зеленью укрывали багровые овраги, размытые зимними ливнями, а на гранитных валунах, выступающих из красной земли, уже сплетались ветви черокских роз, среди которых прятались бледно-лиловые лесные фиалки. На лесистых холмах над рекой цветы кизила сияли такой белизной, словно в листве еще задержался нерастаявший снег. Дикие яблони раскрывали бутоны, переливаясь от нежнейшего белого до густого розового, а там, где солнце играло на сосновой хвое, дикая жимолость устилала землю пестрым ковром алого, оранжевого и пурпурного цветов. Ветер приносил тонкий, дурманящий аромат душистых кустарников, и мир благоухал так сладостно, что его, казалось, можно было пить глотками.
«Я буду помнить этот дивный день до самой смерти, – подумала Скарлетт. – Быть может, это день моей свадьбы!»
И сердце её сладостно замирало при мысли о том, как она с Эшли, быть может, уже сегодня днем – или ночью, под сенью луны, – во весь опор поскачет сквозь это буйство зелени и цветов к священнику в Джонсборо под венец. Конечно, после им придется венчаться еще раз, по всем правилам, у священника в Атланте, но это станет заботой Эллен и Джеральда. Она немного поежилась, представляя, как побледнеет Эллен от стыда, узнав, что её дочь сбежала с суженым другой девушки, но знала наперед: мать простит её, когда увидит, как она счастлива. А Джеральд поворчит и пошумит, но, невзирая на вчерашние речи, будет несказанно горд союзом своего дома с Уилксами.
«Но об этом я стану беспокоиться уже после венчания», – решила она, отбрасывая тревоги прочь.
Невозможно было чувствовать что-либо, кроме трепетного восторга, под этим ласковым солнцем, в самом сердце весны, когда трубы «Двенадцати Дубов» уже показались на холме за рекой.
«Я проживу здесь всю жизнь, увижу еще пятьдесят таких весен, а может, и больше, и стану рассказывать детям и внукам, какой прекрасной была эта весна – прекраснее любой, что им доведется увидеть».
От этой мысли она пришла в такое ликование, что подхватила последний куплет «Зелени на шляпе», заслужив громкое одобрение Джеральда.
– Не приложу ума, чему ты так радуешься с самого утра, – сердито бросила Сьюлин. Ей не давала покоя мысль, что в зеленом шелковом платье Скарлетт она выглядела бы куда выигрышнее законной владелицы. И отчего Скарлетт вечно такая жадная, когда речь заходит о нарядах и шляпках? И отчего мама всегда ей потакает, твердя, будто зеленый – совсем не её, Сьюлин, цвет? – Ты ведь не хуже меня знаешь, что сегодня объявят о помолвке Эшли. Папа сам утром обмолвился. И я прекрасно знаю, что ты уже который месяц по нему сохнешь.
– Вот и всё, что тебе известно, – парировала Скарлетт, показав сестре кончик языка и не желая омрачать свое доброе настроение. Как же изумится мисс Сью к завтрашнему утру!
– Сьюзи, ты же знаешь, что это неправда, – возразила Карин, совершенно потрясенная. – Скарлетт любит Брента.
Скарлетт обратила к младшей сестре смеющиеся зеленые глаза, дивясь, как можно быть столь наивной. Вся семья отлично знала, что тринадцатилетнее сердце Карин безнадежно отдано Бренту Тарлтону, который не замечал её вовсе, видя в ней лишь младшую сестренку Скарлетт. В отсутствие Эллен все О’Хара безжалостно дразнили её этим до слез.
– Душенька, мне и дела нет до Брента, – заявила Скарлетт, слишком счастливая, чтобы не быть великодушной. – И ему до меня – тоже. Он просто дожидается, когда ты подрастешь!
Круглое маленькое лицо Карин залилось румянцем: удовольствие в ней боролось с недоверием.
– Ах, Скарлетт, неужели, правда?
– Скарлетт, ты же прекрасно знаешь: мама говорила, что Карин еще слишком мала, чтобы забивать голову кавалерами, а ты сама лезешь к ней с такими мыслями! – вставила Сьюлин.
– Ну, так иди и нажалуйся, если охота, – отрезала Скарлетт. – Ты просто хочешь придержать Сисси, потому что знаешь: через год-другой она станет куда красивее тебя.
– Будете сегодня держать языки поучтивее, не то я вас хлыстом угощу! – пригрозил Джеральд. – Тише! Это не колеса ли слышны? Должно быть, Тарлтоны или Фонтейны.
Когда они приблизились к перекрестку, где в гуще леса дорога сбегала с холма от Мимозы и Фэрхилла, стук копыт и скрип колес сделались отчетливее, и из-за деревьев долетели звонкие женские голоса, весело спорившие между собой. Джеральд, ехавший впереди, натянул поводья и подал Тоби знак остановить повозку там, где дороги сходились.
– Это дамы Тарлтон, – объявил он дочерям, и его румяное лицо расплылось в улыбке, ибо, после Эллен, не было во всем округе женщины, которую он любил бы больше, чем рыжеволосую миссис Тарлтон. – И сама она на козлах. Ах, вот у кого истинное чутье на лошадь! Руки легкие, точно перышко, крепкие, как сыромятная кожа, и при всем том достаточно хорошенькие, чтобы их хотелось поцеловать. Жаль только, ни у одной из вас таких рук нет, – добавил он, бросая на дочерей ласково-укоризненные взгляды. – Карин боится бедных животных, у Сью руки на вожжах, точно чугунные утюги, а ты, кошечка…
– Зато меня, во всяком случае, никогда не сбрасывали! – возмущенно вскричала Скарлетт. – А миссис Тарлтон падает на каждой охоте.
– И ломает себе ключицу, как мужчина, – заметил Джеральд. – Ни обмороков, ни суеты. Ну, полно об этом: вот и она.
Он приподнялся на стременах и широким жестом сорвал шляпу, когда из-за деревьев показалась карета Тарлтонов, битком набитая девушками в ярких платьях, с зонтиками и развевающимися вуалями; на козлах и впрямь восседала сама миссис Тарлтон. При четырех дочерях, их мамушке и длинных картонных коробках с бальными нарядами места для кучера попросту не осталось. Да и, кроме того, Беатриса Тарлтон никогда не позволяла никому – ни черному, ни белому – держать вожжи, пока её собственные руки не были на перевязи.
Хрупкая, тонкокостная, наделенная такой белизной кожи, что казалось, её пылающие волосы вытянули из лица всю краску и сосредоточили её в своей горящей, лоснящейся массе, она, тем не менее, отличалась завидным здоровьем и неуемной энергией. Она произвела на свет восьмерых детей – таких же рыжих и полных жизни, как она сама, – и, как говаривали в округе, воспитала их блестяще, поскольку обращалась с ними точь-в-точь как с жеребятами, которых разводила: с любовью и суровой дисциплиной. «Укороти, но не ломай духа» – таков был неизменный девиз миссис Тарлтон.
Она обожала лошадей и могла говорить о них бесконечно. Она понимала их и управлялась с ними лучше любого мужчины в округе. Жеребята высыпали из загонов прямо на парадный двор, подобно тому как восемь её детей переполняли большой беспорядочный дом на холме; и жеребята, сыновья, дочери и охотничьи псы неизменным шлейфом тянулись за ней, когда она обходила плантацию. Своим лошадям, особенно рыжей кобыле Нелли, она приписывала почти человеческий разум; и если хозяйственные хлопоты задерживали её дольше обычного, лишая возможности совершить ежедневную прогулку, она вручала сахарницу какому-нибудь негритенку и наказывала: «Дай Нелли горсть сахара и скажи, что я выйду сию минуту».
За редчайшими исключениями она всегда носила амазонку, ибо – поехала она верхом или нет – с самого утра она ожидала такой возможности и облачалась в костюм сразу после пробуждения. Каждое утро, будь то ненастье или солнце, Нелли седлали и водили перед домом в ожидании часа, когда миссис Тарлтон сможет выкроить хоть мгновение. Но Фэрхилл был тяжелой плантацией, свободного времени почти не оставалось, и чаще всего Нелли часами вышагивала без всадницы, а Беатриса Тарлтон весь день носилась по дому, подхватив подол амазонки, из-под которого виднелись блестящие сапоги.
Сегодня на ней было строгое платье из черного шелка поверх непривычно узких кринолинов, но и в нем она казалась одетой для скачки: покрой платья был столь же суров, как у амазонки, а маленькая черная шляпка с длинным пером, лихо сдвинутая набок, была точной копией её старой, поношенной охотничьей шляпы.
Завидев Джеральда, она взмахнула хлыстом и осадила пару своих резвых рыжих лошадей, а четыре девушки в глубине коляски так дружно закричали от радости, что упряжка тревожно заплясала. Стороннему наблюдателю почудилось бы, что Тарлтоны не видели О’Хара целую вечность, а не всего лишь два дня. То была семья общительная, души не чаявшая в соседях, особенно в девочках О’Хара. Вернее, Сьюлин и Карин они искренне любили. Ни одна девушка в округе, за исключением, быть может, легкомысленной Кэтлин Калверт, не питала добрых чувств к Скарлетт.
Летом в округе устраивали пикники и балы едва ли не каждую неделю, но для рыжеволосых Тарлтонов с их неистощимым жизнелюбием каждое торжество было столь же волнительным, как если бы случалось впервые. Все четверо были статными, цветущими, миловидными; в карете им было так тесно, что кринолины и воланы наплывали друг на друга, а зонтики беспрестанно сталкивались над широкими соломенными шляпами, украшенными розами и бархатными лентами. Под этими шляпами можно было разглядеть все оттенки рыжих волос: просто рыжие локоны Хетти, клубнично-светлые – Камиллы, медно-каштановые – Ранды и морковную макушку маленькой Бетси.
– Вот это компания, мэм! – галантно воскликнул Джеральд, направляя коня к карете. – Но как ни старайся, им далеко до того, чтобы затмить собственную мать.
Миссис Тарлтон кокетливо закатила карие глаза и прикусила губу, изображая признательность, а девушки наперебой закричали:
– Мама, перестань строить глазки, не то мы всё папе выложим!
– Честное слово, мистер О’Хара, она нам и шанса не оставляет, когда рядом такой импозантный мужчина, как вы!
Скарлетт смеялась вместе со всеми, но, как и прежде, непринужденность, с какой дочери Тарлтон обращались с матерью, слегка её шокировала. Они вели себя так, словно миссис Тарлтон была их сверстницей. Для Скарлетт сама мысль сказать подобное собственной матери казалась почти кощунственной. И всё же… и всё же в отношениях этих девушек с матерью крылось нечто притягательное, они обожали её, несмотря на то, что поучали и дразнили на каждом шагу. Разумеется, – поспешно одернула себя Скарлетт, – она ни за что не променяла бы свою Эллен на такую мать, как миссис Тарлтон. Но всё же как было бы заманчиво озорничать вместе с матерью! Она сознавала, что и эта мысль – верх непочтительности к Эллен, и ей стало стыдно. Она понимала: подобные беспокойные думы никогда не тревожат головы под четырьмя огненными шевелюрами в коляске, и, как всегда, когда она чувствовала свою непохожесть на соседей, в ней пробуждалось раздраженное недоумение.
Её живой ум был быстрым, но не склонным к раздумьям; и всё же она смутно угадывала, что, хотя дочери Тарлтон были строптивы, точно молодые кобылицы, и безудержны, как мартовские зайцы, в них жила некая безмятежная цельность, унаследованная от предков. И по отцу, и по матери они были коренными жительницами Джорджии, рожденными всего в одном поколении от первопроходцев. Они были непоколебимо уверены в себе и в своем мире. Они инстинктивно чувствовали, кто они и каков их долг – точь-в-точь как Уилксы, пусть и на свой лад; в них не было той внутренней борьбы, что то и дело терзала душу Скарлетт, где кровь утонченной аристократки побережья смешалась с лукавой, земной кровью ирландского крестьянина. Скарлетт жаждала поклоняться матери как святыне – и в то же время ей хотелось дразнить её. Она понимала: ей надлежит быть либо такой, либо иной. То же двойственное чувство заставляло её желать казаться в глазах юношей хрупкой, благородной леди – и одновременно оставаться сорвиголовой, которая не прочь позволить поцеловать себя разок-другой.
– А где же сегодня Эллен? – поинтересовалась миссис Тарлтон.
– Осталась давать расчет нашему надсмотрщику и разбирать счета. А сам-то где и мальчики?
– О, они еще на рассвете укатили в «Двенадцать Дубов» – пробовать пунш и проверять, достаточно ли он крепок, точно им не хватило бы времени до завтрашнего утра! Я намерена просить Джона Уилкса оставить их там на ночь, пусть даже ему придется уложить их в конюшне. Пятеро подвыпивших мужчин для меня – это чересчур. До троих я еще как-то справляюсь, но…
Джеральд поспешно перебил её, стараясь сменить тему. Он чувствовал, как дочери хихикают у него за спиной, поминая, в каком виде он сам явился домой после прошлого пикника у Уилксов.
– А отчего вы сегодня не верхом, мэм? Право, без Нелли вы – не вы. Истинный стентор.
– Кентавр, а не стентор, неуч ты ирландский! – воскликнула миссис Тарлтон, забавно передразнивая его выговор. – Стентор – это тот, у кого голос, точно медный гонг.
– Стентор ли, кентавр – невелика разница, – невозмутимо отозвался Джеральд, ничуть не смутившись. – А голос у вас и впрямь медный, мэм, когда вы гоните свору.
– Получай, мама! – засмеялась Хетти. – Я же говорила, ты кричишь, точно предводитель команчей, стоит тебе только завидеть лису.
– Но не громче, чем ты, когда няня тебе уши моет, – немедленно парировала миссис Тарлтон. – Шестнадцать лет миновало, а всё туда же. А отчего я не в седле – так Нелли ожеребилась на рассвете.
– Ах, вот оно что! – воскликнул Джеральд с неподдельным интересом; в его глазах вспыхнула истинно ирландская страсть к лошадям.
Скарлетт вновь ощутила то внутреннее смятение, которое всегда охватывало её при сравнении матери с миссис Тарлтон. В мире Эллен кобылы не жеребились и коровы не телились – в сущности, даже куры у неё почти не несли яиц. Эллен просто-напросто не замечала подобных вещей, тогда как миссис Тарлтон не испытывала и тени подобной деликатности.
– Жеребеночек-кобылка?
– Нет, чудесный жеребчик, ноги – в два ярда длиной. Непременно загляните посмотреть, мистер О’Хара. Истинный Тарлтон – рыжий, точно кудри у нашей Хетти.
– И в целом он вылитая Хетти, – вставила Камилла и тут же с визгом скрылась в море юбок, панталон и качающихся шляп, поскольку Хетти, чье лицо и впрямь было несколько удлиненным, принялась её щипать.
– А мои кобылки нынче с норовом, – заметила миссис Тарлтон. – С самого утра брыкаются, едва прознали новость об Эшли и его маленькой кузине из Атланты. Как её величают? Мелани? Боже мой, девочка прелестная, но я никак не могу запомнить ни её имени, ни лица. Наша кухарка – жена дворецкого Уилксов, так он приносил вчера новость, что о помолвке объявят сегодня. Девочки в совершенном восторге, хотя я не возьму в толк, отчего. Все ведь годами знали, что Эшли возьмет её в жены, если только не выберет кого-то из кузин Берр из Мейкона. Точно так же Хани Уилкс выйдет за брата Мелани, Чарльза. Скажите на милость, мистер О’Хара, у Уилксов это по закону положено – венчаться исключительно с родней? Потому как если…
Скарлетт уже не слышала конца этой со смехом произнесенной фразы. На краткий, мучительный миг ей почудилось, будто солнце скрылось за тяжелым облаком, погрузив мир в серую тень и лишив его красок. Яркая весенняя листва поблекла, кизил стал призрачно-бледным, а цветущие яблони, еще секунду назад столь дивные в своем розовом наряде, выцвели и стали унылыми. Скарлетт до боли впилась пальцами в обивку коляски, зонтик задрожал в её руке. Одно дело – знать о помолвке Эшли, и совсем иное – слышать, как об этом рассуждают столь легко и буднично. Однако отвага вскоре вернулась к ней, солнце вновь озарило пейзаж, и всё вокруг засияло прежним блеском. Она твердо знала: Эшли любит её. В этом не могло быть сомнений. Она едва заметно улыбнулась, представив, как изумится миссис Тарлтон, когда вечером никакой помолвки не объявят. А уж каково будет их удивление, если случится тайный побег! После она станет рассказывать соседям, какая хитрюга эта Скарлетт – сидела себе, слушала толки о Мелани, когда в это самое время они с Эшли… При этой мысли ямочки вновь заиграли на её щеках, и Хетти, зорко следившая за тем, какое впечатление произведут слова матери, откинулась на спинку сиденья с легким недоумением.
– Что бы вы ни говорили, мистер О’Хара, – убежденно продолжала миссис Тарлтон, – это в корне неверно – жениться на кузинах. Мало того что Эшли берет эту девчонку Гамильтон, так еще и Хани идет за этого бледного Чарльза…
– Хани за кого угодно пойдет, лишь бы взяли, – безжалостно бросила Ранда, уверенная в собственной неотразимости. – У неё и поклонников-то никогда не водилось. Да и Чарли к ней не больно-то стремился, хоть они и обручены сто лет. Скарлетт, помнишь, как он за тобой увивался на прошлое Рождество?
– Не болтайте, мисс, – одернула её мать. – Кузинам вступать в брак нельзя, даже троюродным. Порода от этого слабеет. С лошадьми оно еще куда ни шло: если знаешь кровь, можно пустить кобылу под родного брата или жеребца под дочь и получить отменный результат. Но с людьми это правило не действует. Линии, может, и благородные, да выносливости никакой. Вот…
– Тут мы с вами, можем поспорить, мэм. Много ли можете вы назвать в нашей округе людей лучше Уилксов? А они заключают браки внутри семьи с тех пор, как Брайан Бору был еще ребенком.
– Вот и пора с этим завязывать: это поведение начинает сказываться. На Эшли это еще не так заметно – он, конечно, очень хорош собой, хотя, впрочем, и он… Но вы поглядите на этих двух бедных девочек Уилкс – что за бесцветные, малокровные создания! Они славные девушки, спору нет, но какие же безжизненные! А эта малютка мисс Мелани! Тоненькая, как былиночка, – ветер дунет, и сломается. И никакого темперамента. И ни малейшего проявления личности. «Да, мэм! Нет, мэм!» Ни слова от нее больше не добьешься. Вы понимаете, что я хочу сказать? В эту семью нужно влить новую кровь – хорошую, сильную кровь для потомства. Такую, как у моих рыжеволосых сорванцов или у вашей Скарлетт. Только не поймите меня неправильно. Уилксы по-своему очень славные люди, и я их всех люблю, но будем откровенны! Слишком уж они утонченные, они вырождаются. Разве не так? На добром ипподроме в солнечный день они могут показать неплохую резвость, но на трудной дороге я на Уилксов не поставлю. Вырождение обескровило их, лишило стойкости, и случись какая-нибудь катастрофа, им не выстоять в неравной борьбе. Это изнеженное племя. А мне подавай такую лошадь, которая вынесет меня в любую погоду! И смотрите, как они не похожи на весь здешний народ, – это все результат их родственных союзов. Вечно сидят, уткнувшись в книгу, или бренчат на рояле. Ручаюсь, Эшли всегда предпочтет книгу охоте! Честное слово! Хотите, поспорим, мистер О’Хара? И поглядите, какие они все узкоплечие, узкобедрые. Им нужны хорошие производители и женщины с горячей кровью.
– Гм-кхм, – поспешно и виновато откашлялся Джеральд.
Он внезапно осознал, что беседа, с его точки зрения крайне занимательная и вполне пристойная, в глазах Эллен выглядела бы совершенно иначе. Он понимал: жена будет глубоко уязвлена, узнав, что её дочери внимали столь откровенным рассуждениям. Но миссис Тарлтон, по своему обыкновению, становилась глуха ко всему на свете, едва речь заходила о её излюбленной теме – разведении, будь то кони или люди.
– Я знаю, о чем толкую, потому как у меня были кузены, что поженились, и, честное слово, все их дети уродились с глазами навыкате, точь-в-точь как у лягушек, бедняжки. А когда моя семья решила выдать меня за троюродного брата, я взбрыкнула, точно молодая кобылица. Я прямо так и сказала: «Нет, мама, это не по мне. У моих детей тогда непременно откроется костный шпат и вздуются животы». Ну, мама лишилась чувств, стоило мне помянуть шпат, но я стояла на своем, а бабушка меня поддержала. Она тоже знала толк в лошадях и рассудила, что я права. Она и помогла мне бежать с мистером Тарлтоном. А теперь взгляните на моих детей! Крупные, здоровые, ни одного замухрышки, хоть Бойд и ростом всего пять футов десять дюймов. А вот Уилксы…
– Да бог с ними, мэм, – торопливо перебил её Джеральд, заметив растерянность на лице Карин и живое любопытство в глазах Сьюлин. Он всерьез опасался, как бы они после не стали донимать Эллен неловкими вопросами, из чего станет ясно, какой из него никудышный сопровождающий. Слава Богу, котенок, заметил он про себя, погружена в свои мысли, как и подобает истинной леди.
Хетти Тарлтон избавила его от затруднения.
– Господи, мама, да поедем же мы, наконец! – нетерпеливо воскликнула она. – На этом солнце я просто поджариваюсь, я прямо чувствую, как на шее проступают веснушки!
– Одну минуту, мэм, прежде чем вы тронетесь, – взмолился Джеральд. – Что вы всё-таки решили насчет лошадей для Отряда? Война на пороге, и мальчики жаждут определенности. Это ведь кавалерия округа Клейтон, и нам потребны кони округа Клейтон. А вы, упрямица этакая, всё еще не желаете продать нам своих красавцев.
– А может, никакой войны и вовсе не случится, – уклончиво отозвалась миссис Тарлтон, и мысли её мгновенно переключились с уилксовских браков.
– Да как же так, мэм, вы не можете…
– Мама, неужели нельзя обсудить лошадей уже в «Двенадцати Дубах»? – вновь вмешалась Хетти.
– В том-то и дело, мисс Хетти, – возразил Джеральд, – что я задержу вас не более чем на минуту. Сейчас прибудем на место, и там каждый мужчина – от мала до велика – станет донимать вас расспросами. Ах, мэм, сердце кровью обливается при виде столь дивной женщины, как ваша матушка, когда она проявляет такую скупость! Где же ваш патриотизм, миссис Тарлтон? Неужто Конфедерация для вас пустой звук?
– Мама, Ранда уселась на мое платье, оно теперь будет все мятое! – захныкала маленькая Бетси.
– Столкни её с себя, Бетси, и помалкивай. А вы послушайте меня, Джеральд О’Хара, – ответила миссис Тарлтон, и глаза её гневно сверкнули. – Не смейте попрекать меня Конфедерацией! Полагаю, она значит для меня не меньше, чем для вас: в Отряде у меня четверо сыновей, а у вас – ни одного. Но мои сыновья в силах постоять за себя, а кони – нет. Я бы с радостью отдала их даром, если бы знала, что в седлах будут сидеть знакомые мне мальчики, джентльмены, привыкшие к благородной крови. Да, тогда бы я не колебалась ни секунды. Но отдать моих красавцев на милость этих лесорубов и фермеров, что всю жизнь спину гнули на мулах? Нет уж, увольте! Мне станут кошмары сниться при одной мысли, что им собьют спины селом и не станут чистить как следует. Неужто вы думаете, я позволю невеждам ездить на моих нежных любимцах, рвать им губы удилами и забивать до тех пор, пока дух не будет сломлен? У меня от подобных мыслей мороз по коже! Нет, мистер О’Хара, вы, конечно, крайне любезны в своем желании, но лучше ступайте в Атланту и купите своим воякам каких-нибудь старых кляч. Они всё равно разницы не почувствуют.
– Мама, да едем же! – присоединилась к хору Камилла. – Ты и сама прекрасно понимаешь, что в итоге всё равно отдашь им своих любимцев. Как только папа и мальчики вволю наговорят о нуждах Конфедерации и прочем, ты расплачешься и сдашься.
Миссис Тарлтон усмехнулась и натянула вожжи.
– Ничего подобного я не сделаю, – бросила она, слегка коснувшись лошадей хлыстом.
Коляска резво покатилась вперед.
– Вот это женщина, – проговорил Джеральд, поправляя шляпу и возвращаясь к своему экипажу. – Езжай, Тоби. Мы её всё равно уломаем и коней получим. Конечно, в чем-то она права. Истинно так. Коли человек не джентльмен, незачем ему в седле красоваться. Пусть идет в пехоту. Да беда в том, что в нашем округе не наберется сыновей плантаторов на целый эскадрон. Что ты там сказала, котенок?
– Папа, будьте добры, поезжайте либо впереди, либо позади нас. Вы поднимаете такие тучи пыли, что нам нечем дышать, – попросила Скарлетт. Она чувствовала, что более не в силах выносить пустые разговоры. Они мешали ей сосредоточиться, а ей было жизненно необходимо привести в порядок и мысли, и лицо прежде, чем они достигнут ворот «Двенадцати Дубов».
Джеральд послушно пустил коня в галоп и скрылся в багровом облаке пыли вслед за каретой Тарлтонов, где можно было и дальше без помех рассуждать о лошадях.
Глава шестая
Едва миновав реку, коляска начала подъем на холм. Еще до того, как взору открылись «Двенадцать Дубов», Скарлетт заметила сизую дымку, лениво повисшую в кронах вековых деревьев, и уловила дразнящий аромат дымящихся поленьев, жареной свинины и баранины.
Ямы для барбекю, подернутые пеплом еще с прошлой ночи, к этому часу превратились в длинные желоба, полные розовых углей; над ними на вертелах медленно вращалось мясо, а сок, шипя, капал в самый жар. Скарлетт знала, что этот запах, принесенный легким ветерком, доносится из рощи могучих дубов позади усадьбы. Джон Уилкс неизменно устраивал свои пиршества именно там, на пологом склоне, сбегающем к розарию, – в благодатной тени, куда более приятной, нежели, к примеру, у Калвертов. Миссис Калверт терпеть не могла жареного на углях мяса и твердила, будто кухонный чад потом неделями не выветривается из комнат, отчего её гости вечно томились на открытом припеке в четверти мили от дома. Джон Уилкс же, чье гостеприимство славилось на всю Джорджию, по-настоящему знал толк в подобных увеселениях.
Длинные столы из досок, застеленные лучшим уилксовским полотном, расставляли в самой густой тени, а по обе стороны от них тянулись скамьи без спинок; кроме того, по всей поляне были живописно разбросаны стулья, низкие подушки и табуреты, вынесенные из дома для тех, кто не желал тесниться на лавках. Достаточно далеко, дабы дым не досаждал обществу, чернели рвы, где томилось мясо, а рядом высились огромные чугунные котлы, источавшие густой дух пряного соуса и брюнсвикского рагу. У мистера Уилкса под рукой всегда было не меньше дюжины негров, сновавших с подносами и предупреждавших каждое желание гостей. Позади конюшен непременно обустраивали еще одну яму для жарки: там дворовые слуги, кучера и горничные приехавших господ справляли собственный пир с лепешками, ямсом и читтерлингом – тем самым блюдом из свиных потрохов, что было столь любо черному сердцу, – и, если позволял сезон, с арбузами в таком изобилии, чтобы хватило до полного пресыщения.
Уловив запах подрумяненной свинины, Скарлетт с удовольствием принюхалась, надеясь, что к моменту, когда мясо будет подано, у неё пробудится хоть какой-то аппетит. Пока же она была столь сыта и так туго затянута в корсет, что ежеминутно опасалась нескромного звука отрыжки. Это было бы истинным крахом: без страха перед общественным судом позволить себе подобное могли лишь глубокие старики да совсем уж древние леди.
Они взобрались на гребень холма, и белый дом предстал перед ними во всей своей безупречной симметрии – величественные колонны, просторные веранды, плоская кровля; он был прекрасен, как женщина, столь уверенная в собственном очаровании, что может позволить себе быть щедрой и любезной со всеми. Скарлетт любила «Двенадцать Дубов» даже больше родной Тары, ибо в этом доме жило величие и благородное достоинство, коих недоставало жилищу Джеральда.
Широкая, изогнутая подъездная аллея была запружена верховыми лошадьми и экипажами; гости выходили, обмениваясь радостными возгласами. Улыбающиеся слуги, охваченные праздничным возбуждением, уводили животных к конюшням, где тех распрягали на весь день. Толпы детей – и белых, и черных – с криками носились по свежей зелени лужайки, играя в салки и хвастаясь друг перед другом тем, сколько сладостей намерены съесть. Просторный холл, прорезавший дом насквозь, кишел народом; когда карета О’Хара подкатила к крыльцу, Скарлетт увидела барышень в кринолинах, ярких, точно бабочки: они порхали вверх и вниз по лестнице, обнимались, перегибались через изящные перила, смеялись и перекликались с юношами внизу.
Сквозь распахнутые французские окна виднелись старшие дамы, чинно восседавшие в гостиной в своих темных шелках; они обмахивались веерами и вели неспешные беседы о младенцах, недугах и о том, кто на ком женился и по какой причине. Дворецкий Том поспешно пересекал холл с серебряным подносом, кланяясь и предлагая высокие стаканы молодым людям в палевых панталонах и тонких сорочках с рюшами.
Залитая солнцем веранда была полна гостей. Кажется, весь округ собрался здесь, отметила про себя Скарлетт. Четверо братьев Тарлтонов вместе с отцом прислонились к высоким колоннам: близнецы Стюарт и Брент, как всегда неразлучные, рядом Бойд и Том с главой семейства, Джеймсом Тарлтоном. Мистер Калверт стоял подле своей жены-северянки, которая даже спустя пятнадцать лет жизни в Джорджии всё равно казалась существом из иного мира. Все выказывали ей подчеркнутую вежливость и доброту, ибо искренне её жалели, но никто не мог забыть, что она усугубила свое сомнительное происхождение тем, что прежде служила гувернанткой у детей мистера Калверта. Оба его сына, Рейфорд и Кейд, были тут же, подле своей ослепительной белокурой сестры Кэтлин; они подтрунивали над смуглым Джо Фонтейном и Салли Манро, его хорошенькой невестой. Алекс и Тони Фонтейны нашептывали что-то на ухо Димити Манро, вызывая у той приступы звонкого смеха. Прибыли семьи даже из Лавджоя, что в десяти милях отсюда, из Фейетвилла и Джонсборо, а иные пожаловали из самой Атланты и Мейкона. Дом, казалось, готов был лопнуть от небывалого наплыва людей, и неумолкающий гул голосов, смеха и женских вскриков то нарастал, то затихал волнами.
На ступенях стоял сам Джон Уилкс – статный, седовласый, излучающий то спокойное обаяние и радушие, что было столь же неизменно, как летнее солнце. Рядом с ним суетливо хихикала Хани Уилкс, прозванная так за привычку обращаться с ласковым словом ко всем без разбору – от родного отца до последнего раба, – и окликала вновь прибывших. Её явное, граничащее с нервозностью стремление понравиться каждому встречному мужчине разительно контрастировало с невозмутимостью отца; у Скарлетт мелькнула мысль, что в суждениях миссис Тарлтон была доля истины. Мужчины рода Уилксов и впрямь унаследовали фамильную красоту. Густые темно-золотые ресницы, столь выгодно оттенявшие серые глаза Джона и Эшли, на лицах Хани и её сестры Индии казались редкими и бесцветными. Хани со своим кротким взглядом напоминала испуганного кролика, Индию же и вовсе нельзя было назвать иначе как дурнушкой.
Индии нигде не было видно, но Скарлетт догадалась, что та, вероятнее всего, хлопочет на кухне, отдавая последние распоряжения. «Бедная Индия, – подумалось ей, – она столько тянула на себе хозяйство после смерти матери, что у неё попросту не оставалось времени обзавестись поклонниками, кроме Стюарта Тарлтона; и уж моей вины точно нет в том, что он нашел меня привлекательнее».
Джон Уилкс спустился навстречу, чтобы подать Скарлетт руку. Выходя из экипажа, она поймала самодовольную ухмылку Сьюлин и поняла: сестра уже заприметила в толпе Фрэнка Кеннеди. «Неужто я не нашла бы себе кавалера получше, чем эта старая дева в штанах!» – с презрением подумала Скарлетт, ступая на землю и одаривая хозяина благодарной улыбкой.
Фрэнк Кеннеди уже спешил к коляске на помощь Сьюлин, а та жеманничала так, что Скарлетт нестерпимо захотелось отвесить ей пощечину. Пусть Фрэнк владел обширными землями и обладал добрейшей душой, всё это меркло перед тем фактом, что ему перевалило за сорок, он был худосочен, нервозен, носил куцую рыжеватую бородку и отличался чисто женской суетливостью. Впрочем, памятуя о своем замысле, Скарлетт подавила неприязнь и ослепительно улыбнулась ему, отчего бедняга замер с протянутой к Сьюлин рукой, уставившись на Скарлетт в радостном изумлении.
Обмениваясь любезностями с Джоном Уилксом, она уже вовсю искала глазами Эшли, но того на веранде не оказалось. Со всех сторон посыпались приветствия, к ней устремились Стюарт и Брент, девицы Манро принялись наперебой восхищаться её нарядом, и вскоре она оказалась в самом центре шумящего круга. Но где же Эшли? Где Мелани и Чарльз? Она старалась не выдавать своего нетерпения, украдкой озираясь по сторонам и заглядывая в холл, где гремело веселье.
Болтая и смеясь, она внезапно приметила незнакомца, стоявшего в глубине холла в одиночестве. Он глядел на неё с такой холодной дерзостью, что Скарлетт ощутила странный укол: с одной стороны, женскому тщеславию льстило внимание, с другой – ей стало не по себе от мысли, что вырез платья, быть может, чересчур смел. Мужчина казался зрелым, лет тридцати пяти на вид. Он был высок и на редкость крепко сложен. Скарлетт подумала, что никогда не видела столь широких плеч и столь мощной мускулатуры, едва не переходившей границы изящества. Поймав её взгляд, он улыбнулся, обнажив белоснежные зубы под коротко подстриженными черными усами. Лицо его было смуглым, почти пиратским, а глаза – такими же дерзкими и черными, какими и подобает быть глазам флибустьера, прикидывающего, не пустить ли ко дну встречный галеон или не похитить ли девицу. В его облике читалась ледяная бесшабашность, а в изгибе губ угадывался циничный юмор. Скарлетт даже перевела дух. По всем правилам подобный взгляд должен был её оскорбить, и она раздосадовалась на саму себя за то, что не чувствует гнева. Она не знала, кто он такой, но в его облике несомненно угадывалась порода. Это сквозило и в тонком ястребином носе, и в полных алых губах, и в высоком челе над широко посаженными глазами.
Она отвела взор, оставив его улыбку без ответа, а он тем временем обернулся на чей-то зов:
– Ретт! Ретт Батлер! Иди-ка сюда! Хочу представить тебя самой жестокосердной красавице во всей Джорджии.
Ретт Батлер? Имя показалось ей смутно знакомым, связанным с каким-то пикантным скандалом, но мысли её вновь вернулись к Эшли, и она тотчас выбросила незнакомца из головы.
– Мне надобно отлучиться наверх, поправить прическу, – бросила она Стюарту и Бренту, которые уже пытались завладеть её вниманием. – Вы же, мальчики, ждите меня здесь и не вздумайте увиваться за другими девицами, не то я не на шутку рассержусь.
Она заметила, что Стюарт сегодня может стать помехой, начни она кокетничать с кем-то иным. Он был уже заметно навеселе и носил тот заносчивый, ищущий ссоры вид, который был ей отлично знаком. Задержавшись в холле, она поздоровалась с друзьями и поприветствовала Индию, выходившую из комнат: волосы той растрепались, а на лбу выступили бисеринки пота. Бедная Индия! Мало того, что природа обделила её красотой, наделив бесцветными волосами и упрямым подбородком, так ей уже минуло двадцать лет, а она всё еще прозябает в старых девах. Скарлетт на миг задумалась: неужто Индия втайне затаила обиду за то, что у неё увели Стюарта? Многие в округе божились, что она до сих пор его любит, но разве поймешь, что творится на уме у Уилксов? Если она и сердилась, то ничем того не выказывала, встречая Скарлетт с той же сдержанной, но неизменной учтивостью.
Скарлетт приветливо бросила ей пару слов и уже ступила на широкую лестницу, когда её окликнул робкий голос. Обернувшись, она увидела Чарльза Гамильтона. Юноша был весьма недурен собой: мягкие каштановые кудри живописно рассыпались по высокому белому лбу, а глаза – чистые и кроткие, точно у колли – светились глубоким карим цветом. Он был одет с иголочки: панталоны горчичного оттенка, безупречный черный сюртук и тонкая сорочка со складками, украшенная самым широким и модным шелковым галстуком. На щеках его играл легкий румянец – Чарльз всегда тушевался в присутствии дам. Как это часто случается с застенчивыми натурами, его неодолимо влекло к девушкам живым, бойким и непринужденным, таким как Скарлетт. Прежде она едва удостаивала его сухой вежливости, и теперь его буквально лишили дара речи эта сияющая улыбка и обе руки, столь доверчиво протянутые ему навстречу.
– Да ведь это сам Чарльз Гамильтон, старый красавец! Готова биться об заклад, вы примчались из самой Атланты лишь для того, чтобы разбить мне сердце!
Чарльз едва не заикался от волнения, сжимая в своих ладонях её теплые маленькие ручки и не в силах отвести взгляда от её лучистых зеленых глаз. Так девушки обычно общались с кем угодно, но только не с ним. Он и сам не понимал, в чем причина, но барышни неизменно относились к нему как к младшему брату: были милы, предупредительны, но никогда не находили повода подразнить его. А ему так страстно хотелось, чтобы с ним заигрывали и кокетничали, как с иными юношами, куда менее привлекательными и состоятельными. Однако в те редкие мгновения, когда это всё же случалось, он окончательно терялся, не находя слов, и после жестоко страдал от собственного молчания. Ночами, лишаясь сна, он придумывал блестящие, остроумные ответы, которыми мог бы блеснуть, – но случай почти никогда не представлялся дважды: девушки, пару раз натолкнувшись на его немоту, оставляли его в покое.
Даже с Хани Уилкс, союз с которой считался делом решенным – стоило лишь Чарльзу грядущей осенью вступить в права владения наследством, – он оставался молчалив и робок. Порой его посещала горькая мысль, что навязчивое кокетство Хани вовсе не льстит его самолюбию: она была так одержима поиском кавалеров, что пустила бы в ход свои уловки с любым встречным. Перспектива женитьбы на ней вовсе не радовала Чарльза, ибо она не будила в нем тех возвышенных романтических чувств, что, по заверению его любимых книг, должны безраздельно владеть истинно влюбленным сердцем. В своих грезах он всегда видел подле себя прекрасное, дерзкое создание, полное огня и пленительного лукавства.
И вот теперь сама Скарлетт О’Хара кокетливо обвиняет его в том, будто он разбивает ей сердце!
Он тщетно пытался выдавить хоть слово в ответ и в душе благословлял её за то, что она сама вела беседу, избавляя его от необходимости говорить. Происходящее казалось слишком чудесным, чтобы быть правдой.
– А теперь стойте здесь и никуда не уходите, я желаю обедать только с вами. И даже не вздумайте увиваться за другими девицами – я страшно ревнива! – долетели до него эти невероятные слова. На алых губах Скарлетт играли ямочки, а густые черные ресницы целомудренно взметнулись, открывая сияние задорных глаз.
– Не буду, – лишь и смог выдохнуть он. Ему и в голову не могло прийти, что в эту самую секунду предмет его обожания сравнивает его с теленком, покорно ожидающим мясника.
Скарлетт легко коснулась его руки сложенным веером и повернулась к лестнице, вновь встретившись взглядом с человеком по имени Ретт Батлер. Он по-прежнему стоял в одиночестве, и по его лицу было ясно, что он слышал каждое слово. Он ухмылялся ей, точно злой кот, и вновь бесцеремонно оглядывал её тем самым взглядом, в котором не было и тени привычной почтительности.
«Черт бы тебя побрал!» – в негодовании подумала Скарлетт, мысленно прибегая к любимому ругательству отца. «Смотрит так, будто… будто знает, как я выгляжу без сорочки». Высоко вскинув голову, она начала подниматься по ступеням.
В спальне, отведенной под гардеробную для накидок и шалей, она застала Кэтлин Калверт. Та прихорашивалась перед зеркалом, покусывая губы, чтобы они казались ярче. В её поясе пламенели свежие розы, вторя румянцу на щеках, а васильковые глаза так и сияли от возбуждения.
– Кэтлин, – прошептала Скарлетт, пытаясь незаметно подтянуть повыше лиф своего платья, – скажи, кто этот несносный человек там, внизу? Кажется, его фамилия Батлер.
– Ох, Скарлетт, неужели ты и впрямь не знаешь? – Кэтлин в волнении подалась вперед, опасливо косясь на соседнюю комнату, где Дилси и негритянка Уилксов обменивались последними сплетнями. – Ума не приложу, как мистер Уилкс допустил его в свой дом, но он гостит в Джонсборо у мистера Кеннеди – кажется, по каким-то делам с хлопком, – и Фрэнк попросту не мог оставить его одного.
– И что же с ним не так?
– Душенька, да ведь его не принимают в обществе!
– Неужели? – Скарлетт замерла. Ей еще ни разу не доводилось находиться под одной крышей с человеком, перед которым закрыты все двери. Это было до крайности интригующе.
– Ах, у него самая дурная репутация, какую только можно представить. Его зовут Ретт Батлер, он из почтенного чарлстонского рода, но семья отреклась от него и даже не желает слышать его имени. Каро Ретт рассказывала мне о нем прошлым летом. Он ей не родня, но она знает о нем всё – как, впрочем, и весь Чарлстон. Его с позором выставили из Вест-Пойнта. Представляешь? И за такой проступок, о котором приличным девушкам и знать-то не положено. А еще была та жуткая история с девицей, на которой он отказался жениться.
– Ну же, рассказывай скорее!
– Милая, неужто до тебя и слуха не дошло? Каро поведала мне эту тайну, и её матушка скончалась бы на месте, узнай она, что дочь в курсе таких дел. Так вот, этот мистер Батлер пригласил одну чарлстонскую барышню на прогулку в экипаже. Я так и не выведала её имени, но имею свои догадки. Верно, она и сама была не слишком строгих правил, раз согласилась ехать с ним вечером без компаньонки. И представь себе – они отсутствовали почти всю ночь! Домой воротились лишь под утро, и притом пешком, уверяя всех, будто лошадь понесла, экипаж разбился в щепки, а сами они заплутали в лесу. И угадай, что последовало за тем?
– Не томи, Кэтлин, говори же! – Скарлетт подалась вперед, втайне надеясь на самое скандальное продолжение.
– На следующее утро он наотрез отказался на ней жениться!
– Ах… – разочарованно выдохнула Скарлетт.
– Он заявил во всеуслышание, что пальцем её не коснулся и не видит ни единой причины связывать себя узами брака. Разумеется, брат несчастной тотчас вызвал его на дуэль, но мистер Батлер ответил, что скорее даст себя пристрелить, чем возьмет в жены подобную дурочку. Дрались на пистолетах, и Батлеру пришлось навсегда покинуть Чарлстон, потому что он убил брата этой девицы. С тех пор его нигде не принимают, – торжествующе закончила Кэтлин как раз в тот миг, когда в комнату вернулась Дилси, готовая заняться туалетом хозяйки.
– И что же… у неё родился ребенок? – едва слышно шепнула Скарлетт на ухо подруге.
Кэтлин яростно замотала головой.
– Но всё равно репутация её была погублена безвозвратно, – зашипела она в ответ.
«Ах, если бы только мне удалось заставить Эшли скомпрометировать меня, – внезапно пронеслась шальная мысль в голове Скарлетт. – Он слишком истинный джентльмен, чтобы после этого не предложить мне руку и сердце». И всё же в глубине души она невольно ощутила некое подобие уважения к Ретту Батлеру – за ту дерзость, с которой он отказался жениться на дурочке.
Скарлетт сидела на высоком палисандровом пуфе в густой тени исполинского дуба за домом. Вокруг неё пышным облаком пенились воланы и оборки, из-под которых лукаво выглядывали кончики зеленых сафьяновых туфелек – ровно столько, сколько приличная дама могла себе позволить выставить напоказ, не рискуя уронить достоинство. В руках она держала тарелку, к которой почти не притронулась, а вокруг теснились семеро кавалеров. Пикник был в самом разгаре: прогретый воздух дрожал от смеха и говора, звенело серебро о фарфор, а над поляной плыл тяжелый, пряный аромат жареного мяса и густых соусов. Временами, когда легкий ветерок менял направление, на гостей наплывали сизые клубы дыма от жаровен; тогда дамы взвизгивали в притворном ужасе и принимались яростно обмахиваться веерами из пальмовых листьев.
Большинство молодых барышень расположилось с партнерами на длинных скамьях у столов, но Скарлетт рассудила иначе. Решив, что у девушки всего две стороны и усадить подле себя более двух мужчин всё равно не получится, она предпочла занять отдельное место, дабы собрать вокруг как можно больше поклонников.
В беседке укрылись замужние женщины; их темные наряды казались строгими пятнами на фоне общего ликования и пестроты. Матроны – вне зависимости от возраста – всегда держались особняком, подальше от блеска глаз, кавалеров и веселья: на Юге признанных красавиц среди замужних дам не существовало. От бабушки Фонтейн, которая в силу почтенных лет позволяла себе громкую отрыжку совершенно открыто, до семнадцатилетней Элис Манро, страдавшей от приступов тошноты из-за первой беременности, – все они сбились в тесный кружок. Их объединяли бесконечные толки о родословных и подробностях деторождения, которые и делали подобные собрания столь увлекательными и поучительными для них.
Бросая на них презрительные взгляды, Скарлетт думала, что они напоминают стаю жирных ворон. Замужним женщинам веселье не положено. Ей даже не приходило в голову, что, стань она женой Эшли, её саму немедля спровадят в беседку или в гостиную к этим чинным дамам в скучных темных шелках – такой же степенной и скучной, как они, навсегда отрезанной от мира шалостей и забав. Подобно большинству девиц, её воображение доходило лишь до ступеней алтаря и не далее. Вдобавок сейчас на душе у неё было слишком горько для отвлеченных раздумий.
Она потупила взор и принялась изящно, почти без аппетита откусывать крошечные кусочки бисквита – с такой утонченностью и полным отсутствием голода, что это наверняка заслужило бы похвалу Мамушки. Несмотря на обилие обожателей, она еще никогда не чувствовала себя столь несчастной. Каким-то непостижимым образом её ночные планы пошли прахом там, где дело касалось Эшли. Она привлекла к себе дюжину поклонников, но только не его. Все страхи, терзавшие её вчерашним днем, нахлынули с новой силой: сердце то заходилось в бешеном ритме, то замирало, а щеки то пылали жаром, то мертвенно бледнели.
Эшли не предпринял ни единой попытки войти в её круг; более того, с момента приезда им не удалось обмолвиться ни словом наедине – их общение ограничилось сухим приветствием. Он подошел к ней в саду, когда она только прибыла, но Мелани тогда висела у него на руке – Мелани, которая едва доставала ему до плеча.
То была маленькая, хрупкая девушка, напоминавшая ребенка, который в шутку нацепил громадные материнские кринолины. Это впечатление лишь усиливалось её робким, почти испуганным взглядом чересчур больших карих глаз. Надо лбом её темнели кудри, столь строго убранные под сетку, что ни один завиток не смел выбиться наружу, и эта густая масса волос с острым мыском на лбу лишь подчеркивала сердцевидную форму лица. Слишком широкое в скулах и заостренное к подбородку, оно было милым, застенчивым – и притом некрасивым. У Мелани не было тех женских уловок, что заставили бы забыть об этом изъяне. Она казалась – и в самом деле была – простой, как земля, доброй, как хлеб, прозрачной, как весенняя вода. Но при всей невзрачности черт и малом росте в её движениях сквозила спокойная важность, странно трогательная и не по годам взрослая для её семнадцати лет.
Серое платье из органди с вишневым атласным поясом скрывало под каскадом воланов и рюш детскую неразвитость её фигуры, а желтая шляпка с длинными лентами заставляла сливочную кожу светиться. Тяжелые серьги с золотой бахромой мерно покачивались у самых глаз, выглядывая из прядей аккуратно уложенных волос. Сами же глаза блестели неподвижно, точно лесной омут зимой, когда сквозь неподвижную воду просвечивают палые бурые листья.
Она встретила Скарлетт кроткой, радушной улыбкой и заметила, как прелестно её зеленое платье. Скарлетт с трудом выдавила из себя вежливый ответ: так ей нетерпелось остаться с Эшли вдвоем. С тех пор Эшли сидел на табурете у ног Мелани, в стороне от прочих гостей, и тихо беседовал с ней, улыбаясь той своей медленной, сонной улыбкой, которую Скарлетт так любила. Хуже всего было то, что при этой улыбке в глазах Мелани вспыхивала искорка, и даже Скарлетт была вынуждена признать: та становится почти хорошенькой. Когда Мелани глядела на Эшли, её некрасивое лицо будто освещалось изнутри. Если когда-либо любящее сердце и отражалось на лице человека, то именно сейчас оно проступало в облике Мелани Гамильтон.
Скарлетт старалась не смотреть на них, но взгляд волей-неволей возвращался к этой паре. После каждого такого взгляда она с удвоенным пылом принималась за своих кавалеров: смеялась, говорила дерзости, дразнила, кокетливо вскидывала голову, отчего её серьги весело плясали. Она то и дело восклицала: «Фу-ты ну-ты!», уверяла, что в мужчинах нет ни капли правды, и клялась, что никогда не поверит ни единому их слову. Но Эшли, казалось, вовсе её не замечал. Он лишь поднимал взор на Мелани и продолжал беседу, а та смотрела на него с таким выражением, будто всему миру должно быть ясно: она принадлежит ему. И оттого Скарлетт изнывала от горя.
Со стороны могло показаться, что у неё нет ни малейшего повода для печали. Она, несомненно, была королевой этого пикника, средоточием всеобщего внимания. Тот фурор, который она произвела среди мужчин, вкупе со жгучей завистью остальных девиц в иное время доставил бы ей величайшее наслаждение.
Чарльз Гамильтон, осмелевший после её знаков внимания, прочно засел по правую руку от неё и решительно не давал близнецам Тарлтонам потеснить себя. Одной рукой он сжимал её веер, другой – свою почти нетронутую тарелку и упрямо избегал взгляда Хани, которая, казалось, вот-вот разрыдается. Кейд с непринужденной грацией расположился слева, теребя край её юбки, стараясь привлечь взгляд и метая яростные взгляды на Стюарта. Между ним и близнецами воздух уже был наэлектризован, успели прозвучать и колкие слова. Фрэнк Кеннеди суетился вокруг неё, точно наседка подле единственного цыпленка, бегая от стола в тень дуба и обратно с очередными угощениями, которыми тщетно пытался прельстить Скарлетт, будто на то не было дюжины слуг. В итоге Сьюлин перестала скрывать свое недовольство даже ради приличия и мрачно глядела на сестру. Маленькая Карин едва сдерживала слезы: несмотря на утренние посулы Скарлетт, Брент ограничился лишь тем, что крикнул: «Привет, Сис!», дернул её за ленту в косе и тут же переключил всё внимание на старшую О’Хара. Обычно он был столь добр и непринужденно учтив, что Карин чувствовала себя взрослой и втайне грезила о дне, когда она поднимет волосы, наденет длинные юбки и Брент станет ухаживать за ней как за настоящей дамой. Теперь же казалось, что Скарлетт отняла у неё и эту мечту. Девицы Манро пытались скрыть досаду на смуглолицых Фонтейнов, оставивших их без внимания; их выводило из себя, как Тони и Алекс толкались рядом, спеша занять место подле Скарлетт, едва кто-то освобождал стул.
Все они выражали свое крайнее неодобрение Хетти Тарлтон одними лишь изящно приподнятыми бровями. Поведению Скарлетт, по их общему мнению, нашлось бы лишь одно слово – «бесстыдное». И трое юных дам одновременно раскрыли кружевные зонтики, объявили, что сыты по горло, и, положив тонкие пальцы на руки ближайших кавалеров, сладко защебетали о желании непременно осмотреть розарий, источник и летнюю беседку. Этот тактический отход не укрылся ни от одной женщины и был замечен каждым мужчиной.
Скарлетт нарочито громко рассмеялась, глядя, как троих её обожателей уводят прочь любоваться достопримечательностями, которые те знали чуть ли не с пеленок. Она украдкой покосилась на Эшли: заметил ли он её триумф? Но тот был полностью поглощен Мелани – он перебирал концы её шелкового пояса и, не сводя глаз с её лица, мягко улыбался. Острая боль вновь полоснула Скарлетт по сердцу. В этот миг она готова была вцепиться ногтями в бледную кожу Мелани, разодрать её в кровь – и насладиться этим зрелищем.
Отвернувшись, она наткнулась на взгляд Ретта Батлера. Он не смешивался с гостями, а стоял чуть поодаль, ведя беседу с Джоном Уилксом. Он не спускал с неё глаз, и когда их взгляды встретились, он рассмеялся – открыто и дерзко. Скарлетт пронзило неприятное чувство: этот человек, которого не принимали в порядочных домах, единственный во всей толпе видел её насквозь. Он понимал, какая буря скрывается за её напускным весельем, и это доставляло ему злорадное удовольствие. О, как бы ей хотелось расцарапать и его лицо тоже!
«Только бы продержаться до вечера, – твердила она себе. – Скоро барышни поднимутся наверх вздремнуть перед балом, а я останусь здесь и выкрою минуту для разговора с Эшли. Неужто он и впрямь не видит, как я сегодня блистаю?» Пытаясь унять тревогу, она прибегла к новому утешению: «Разумеется, ему приходится быть внимательным к Мелани. Она ведь его кузина, да и сама по себе совершенно не интересна мужчинам. Если бы он не развлекал её, бедняжке пришлось бы весь день подпирать стенку».
Эта мысль вернула ей капельку мужества, и она с удвоенным рвением принялась очаровывать Чарльза, чьи карие глаза уже светились неприкрытым обожанием. Для Чарльза Гамильтона этот день стал ожившей мечтой: он влюбился в Скарлетт мгновенно и бесповоротно. Прежние чувства к Хани Уилкс развеялись как дым. Хани была лишь сереньким воробьем, Скарлетт же – ослепительной тропической птицей. Она поддразнивала его, баловала вниманием, задавала вопросы и тут же сама на них отвечала, отчего Чарльз, почти не открывая рта, казался себе и окружающим на редкость остроумным собеседником. Прочие юноши, видя её явное предпочтение, изнывали от досады и раздражения. Они отлично знали, что Чарльз слишком застенчив, чтобы связать два слова, и их вежливость уже едва сдерживала нарастающее негодование. Атмосфера накалялась, и для Скарлетт это стало бы полным триумфом, если бы только среди них был Эшли.
Когда с праздничной трапезой было покончено, Скарлетт с надеждой ждала, что Индия вот-вот подаст дамам знак удалиться в дом. Пробило два часа, солнце припекало всё нещаднее, но Индия, измотанная приготовлениями к празднику, была только рада возможности передохнуть в тени беседки, ведя ленивую беседу с глуховатым джентльменом из Фейетвилла.
На общество навалилась сонная истома. Слуги неспешно убирали длинные столы. Гомон голосов затих, лишь изредка прерываемый ленивым смехом. Все ждали сигнала к завершению утренней части торжества. Пальмовые веера двигались всё медленнее, а многие мужчины и вовсе начали клевать носом, разморенные жарой и обильной едой. Пикник подошел к концу, и гости с наслаждением предавались полуденному покою.
В это затишье между пиром и грядущим балом всё вокруг казалось мирным и безмятежным. Лишь молодые люди сохраняли ту избыточную энергию, что еще недавно била ключом. Переходя от одной группы гостей к другой, они – статные, точно породистые скакуны, и столь же непредсказуемые – наполняли воздух своими мягкими голосами. Но под этой полуденной негой таились нравы, способные в мгновение ока вспыхнуть смертоносной яростью и так же быстро угаснуть. Все эти люди были прекрасны, но в глубине души оставались дикими и лишь слегка прирученными цивилизацией.
Прошло еще немного времени, зной стал почти невыносимым, и Скарлетт, как и прочие девицы, начала бросать нетерпеливые взгляды на Индию. Разговоры почти угасли, когда в наступившей тишине до гостей долетел полный ярости голос Джеральда. Он стоял чуть поодаль и как раз достиг пика в споре с Джоном Уилксом.
– Проклятье, Джон! Молиться о мире с этими янки? После того как мы всыпали им в Форт-Самтере? О каком мире может идти речь? Юг обязан делом доказать, что его нельзя безнаказанно оскорблять! Мы выходим из Союза не по их милости, а по праву сильного!
«О, Пресвятая Дева! – простонала про себя Скарлетт. – Опять! Теперь мы отсюда и до полуночи не выберемся».
В один миг сонливость как рукой сняло, воздух словно наэлектризовался. Мужчины повскакивали с мест, яростно жестикулируя, и их голоса слились в нестройном гуле. Всё утро они избегали политики лишь из уважения к просьбе хозяина не докучать дамам, но стоило Джеральду рявкнуть «Форт-Самтер», как приличия были забыты.
– Разумеется, мы будем сражаться!
– Эти янки – сущие воры!
– Да мы их в один присест одолеем!
– Один южанин стоит десятка этих торгашей!
– Мы им такой урок преподадим – вовек не забудут!
– Мир? Они нас и миром-то не отпустят!
– Взгляните, как Линкольн обошелся с нашими послами!
– Держал их в Вашингтоне неделями, кормя баснями про Самтер!
– Жаждут войны? Что ж, мы их этой войной по горло накормим!
Над этим хаосом неоспоримо гремел бас Джеральда. Скарлетт слышала лишь одно, бесконечно повторяемое: «Права штатов, черт бы их побрал!» Джеральд был в полном восторге, чего никак нельзя было сказать о его дочери.
Слова «выход их Союза» и «война» давно набили ей оскомину, но теперь она возненавидела их всей душой. Они означали, что мужчины будут часами сотрясать воздух, и у неё не останется ни малейшей надежды увести Эшли в сторону. Она была уверена: никакой войны не будет, все они просто любят слушать самих себя.
Чарльз Гамильтон, единственный из юношей, не вскочил со своего места. Поняв, что остался со Скарлетт почти наедине, он придвинулся ближе и с отвагой, которую дарует лишь первая любовь, прошептал:
– Мисс О’Хара… я… я твердо решил: если дело дойдет до битвы, я тотчас отправлюсь в Южную Каролину и вступлю в полк. Говорят, мистер Уэйд Хэмптон собирает кавалерию, и я бы почел за честь служить под его началом. Он был лучшим другом моего отца.
«И что я должна на это ответить – прокричать "ура"?» – подумала Скарлетт. Лицо Чарльза сияло таким восторгом, будто он открывал ей величайшую тайну мироздания. Она молча глядела на него, удивляясь, отчего мужчины столь наивны и полагают, будто женщин всерьез занимают подобные бредни. Он же принял её молчание за немое восхищение и продолжал – пылко и смело:
– Если я уеду… вы… вы станете тосковать по мне, мисс О’Хара?
– Я каждую ночь буду орошать слезами подушку, – ответила Скарлетт, желая лишь отшутиться, но Чарльз принял её слова за чистую монету и просиял от счастья. Её рука покоилась в складках юбки; он осторожно накрыл её своей ладонью и сжал, ошеломленный собственным дерзновением и тем, что она не отстранилась.
– Вы станете молиться за меня?
«Боже, какой зануда!» – с горечью подумала Скарлетт, затравленно оглядываясь по сторонам в поисках спасения.
– Будете?
– Ах… разумеется, мистер Гамильтон. Трижды каждую ночь – не меньше!
Чарльз быстро огляделся вокруг. Они были почти одни, и другого такого случая могло не представиться. А если и представится, то храбрость может ему изменить. Он набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:
– Мисс О’Хара… я обязан вам признаться. Я… я люблю вас!
– Что? – рассеянно отозвалась Скарлетт, тщетно пытаясь разглядеть в толпе спорящих мужчин Эшли, всё еще сидевшего подле Мелани.
– Да! – выдохнул Чарльз, ликуя оттого, что она не рассмеялась и не лишилась чувств. – Я люблю вас! Вы самая… самая… – И в этот миг к нему впервые в жизни пришло истинное красноречие. – Вы самая прекрасная девушка из всех, кого я знал, самая добрая и милая, и у вас такие чарующие манеры… Я люблю вас всем сердцем. Я и мечтать не смею о взаимности, но, дорогая мисс О’Хара, дайте мне хоть тень надежды, и я сделаю всё, чтобы вы полюбили меня. Я…
Чарльз запнулся, не в силах вообразить подвиг, достойный его чувств, и потому закончил просто:
– Я хочу на вас жениться.
Слово «жениться» рывком вернуло Скарлетт на землю. Она и впрямь грезила о браке, но только с Эшли, и потому теперь уставилась на Чарльза с плохо скрываемым раздражением. Отчего именно сегодня, когда она едва не лишилась рассудка от тревоги, этот телячий болван вздумал совать ей под нос свои излияния? Она посмотрела в его молящие карие глаза и не нашла в них и тени той возвышенной красоты первой робкой любви, того беззаветного поклонения идеалу или той безумной нежности, что, подобно пламени, пожирали его сейчас изнутри. К предложениям руки и сердца она привыкла; ей доводилось слышать их от мужчин куда более статных и привлекательных, нежели Чарльз Гамильтон, – от тех, кому хватало такта не затевать подобных объяснений в самый разгар пикника, когда в голове у неё роились куда более важные заботы. Она видела перед собой лишь двадцатилетнего мальчишку, багрового, точно свекла, и выглядевшего на редкость глупо. Ей даже нестерпимо захотелось выпалить ему прямо в лицо, как нелепо он сейчас смотрится. Однако в ней заговорила привычка, и на язык сами собой пришли слова, коим Эллен обучала её для подобных случаев. Потупив взор, Скарлетт пробормотала:
– Мистер Гамильтон, я в полной мере сознаю ту честь, которую вы мне оказываете, предлагая стать вашей женой, но всё это столь внезапно, что я право не знаю, что и ответить.
То был искусный прием, позволявший одновременно польстить мужскому тщеславию и в то же время держать человека на коротком поводке. Чарльз заглотил наживку так жадно, будто прежде не слыхивал ничего подобного и был первым в мире, кому посчастливилось на неё попасться.
– Я готов дожидаться ответа вечно! Я бы и сам не желал вашей руки, не будь вы совершенно уверены в своем решении. Молю вас, мисс О’Хара, скажите, что у меня есть хоть тень надежды!
– Хм, – неопределенно отозвалась Скарлетт, не сводя прищуренных глаз с Эшли. Тот и не думал ввязываться в спор о войне, продолжая сидеть у ног Мелани и улыбаться ей. Если бы этот болван, вцепившийся в её ладонь, хоть на мгновение замолчал, она, быть может, сумела бы разобрать их беседу. А ей было жизненно необходимо это слышать! Что такого могла изречь Мелани, раз на лице Эшли появилось столь живое, заинтересованное выражение?
Пылкие речи Чарльза заглушали те голоса, к которым она так тщетно прислушивалась.
– Ах, тише вы! – прошипела она, чувствительно ущипнув его за руку и даже не удостоив взглядом.
Пораженный и сперва смущенный, Чарльз вспыхнул от такого отпора, но вскоре, заметив, как жадно её взор прикован к его сестре, понимающе улыбнулся. Скарлетт явно страшилась, что их разговор может быть подслушан; разумеется, ей, как всякой благонравной барышне, было неловко и мучительно страшно, что их тайну узнает кто-то посторонний. В душе Чарльза от этой мысли поднялась такая волна мужского самодовольства, какой он еще никогда не знал: ведь это был первый случай в его жизни, когда он по-настоящему привел девушку в смущение. Это было упоительно! Он поспешно придал своему лицу выражение непринужденного равнодушия, коим, по его разумению, обязаны обладать светские львы, и осторожно ущипнул её в ответ, давая понять, что он достаточно проницателен, чтобы принять её укор.
Скарлетт даже не почувствовала его прикосновения, ибо наконец-то отчетливо услышала голос Мелани – тот самый голос, что составлял её главное очарование:
– Боюсь, я не нахожу в себе сил согласиться с вами касательно творений мистера Теккерея. Он несносный циник. Опасаюсь, в нем нет той стати джентльмена, коей наделен мистер Диккенс.
«Какая же нелепость – толковать с мужчиной о подобных вещах!» – подумала Скарлетт, едва не прыснув от облегчения. Ведь Мелани – настоящая ученая зануда, а всякий знает, какого мнения мужчины о «синих чулках». Чтобы по-настоящему увлечь мужчину и не давать его интересу угаснуть, надобно вести речь о нем самом, а после исподволь перевести разговор на себя – и более не выпускать инициативу. Скарлетт было бы куда тревожнее, услышь она от соперницы нечто вроде: «Ах, до чего же вы удивительный человек!» или: «Как вам только удается постичь такие глубины? Мой бедный разум бы не выдержал, попытайся я хоть раз задуматься о подобном!» Но вместо этого Мелани сидела подле человека, который буквально лежал у её ног, и рассуждала с таким серьезным видом, будто пребывала на церковной скамье.
Перспектива мгновенно представилась Скарлетт в куда более радужном свете – настолько, что она с сияющими глазами обернулась к Чарльзу и улыбнулась ему просто от полноты чувств. Тот, окрыленный этим знаком расположения, схватил её веер и принялся обмахивать её столь усердно, что локоны на её висках затрепетали.
– Эшли, вы так и не открыли нам своего мнения, – проговорил Джим Тарлтон, обращаясь к нему от группы спорящих, и Эшли с виноватой улыбкой поднялся на ноги. «Нет в мире человека прекраснее», – подумала Скарлетт, любуясь его грациозной осанкой и тем, как лучи солнца играют на его золотистых волосах. Даже почтенные старцы притихли, желая услышать его слово.
– Что ж, господа, если Джорджии суждено вступить в войну, я пойду за своим штатом. Иначе к чему бы я числился в нашем Отряде? – произнес он.
Серые глаза его распахнулись, сонная истома бесследно исчезла, уступив место той решимости, какой Скарлетт прежде у него не замечала.
– Однако, как и отец, я всё же надеюсь, что янки дозволят нам уйти с миром и до сражений дело не дойдет… – Он примиряюще поднял руку, гася возмущенный гул, уже готовый сорваться с уст Фонтейнов и Тарлтонов. – Да-да, я знаю: нас презирали, нам лгали. Но представьте на миг, что мы сами оказались бы на месте северян, а они вознамерились бы выйти из Союза – как бы мы поступили? Полагаю, точно так же. Нам бы это вряд ли пришлось по вкусу.
«Вот опять! – мелькнуло в голове у Скарлетт. – Вечно он силится встать на место другого». Для неё же правда всегда была лишь на одной стороне. Порой понять Эшли было выше её сил.
– Давайте не будем распалять страсти. И не станем призывать войну. Большинство людских горестей рождается именно в пламени сражений. А когда пушки смолкают, никто уже и не помнит, ради чего всё это затевалось.
Скарлетт презрительно фыркнула. Повезло Эшли, что он слыл человеком безупречно храбрым, – в противном случае подобных речей ему бы не простили. Едва эта мысль коснулась её сознания, как вокруг него поднялся гневный ропот возражений.
