Уплывает за годом год, Лорена!
Снова снег укрыл траву в саду.
Солнце покидает небосвод, Лорена…
Раз-два-три, раз-два-три, шаг и поворот. Какой дивный вальс! Она невольно чуть вытянула руки, сомкнула веки и качнулась в такт этому томительному ритму. В трагической мелодии и в повести об утраченной любви Лорены было нечто такое, что созвучно было ее собственному волнению, подступавшему комом к горлу.
А затем, словно вызванные к жизни этой музыкой, с улицы донеслись новые звуки – перестук копыт по темной мостовой, скрип колес, взрывы смеха в теплом, напоенном ароматами воздухе и приглушенные споры негров-кучеров. Лестница мгновенно ожила от топота легких шагов; звонкие девичьи голоса смешались с густыми басами кавалеров. Зазвучали радостные приветствия и восторженные возгласы – подруги встречались так, будто не виделись вечность, хотя расстались всего несколько часов назад.
И вдруг зал взорвался жизнью. Его наполнили девушки, вплывающие в ярких, точно крылья бабочек, нарядах с огромными кринолинами. Из-под пышных юбок лукаво выглядывали кружевные оборки панталет; кружева же пенились над открытыми белыми плечами и нежной грудью. На локтях небрежно висели шали; в руках порхали веера – расписные, усыпанные блестками, из лебяжьего пуха или павлиньих перьев, прикрепленные к запястьям тонкими бархатными лентами. Барышни с темными волосами, гладко зачесанными назад в тяжелые узлы, держали головы с гордым и вызывающим изяществом. Златовласые красавицы щеголяли локонами, рассыпанными по шее, и длинными серьгами с золотой бахромой, плясавшими в такт их движениям. Кружева, шелка, ленты и галуны – всё это было доставлено через блокаду, а потому надето с особой статью и гордостью, как явное свидетельство того, что контрабандисты и девушки утерли нос янки.
Не все цветы города пошли на украшение портретов вождей. Самые нежные и душистые бутоны украшали самих дам. Чайные розы прятались за розовыми ушками, гардении вплетались в венки поверх каскадов кудрей, цветы теснились в атласных поясах. Скарлетт знала: до конца вечера многие из них перекочуют в нагрудные карманы серых мундиров как бесценные сувениры.
Как много в зале было мундиров! Скарлетт видела их повсюду на мужчинах, которых знала: на тех, мимо кого проходила в лазаретах, на улицах или на плацу. То были великолепные мундиры с ослепительно блестящими пуговицами и золотым шитьем на обшлагах. Красные, желтые и синие лампасы, обозначавшие род войск, выигрышно выделялись на фоне серого сукна. Пунцовые и золотые кушаки мерно колыхались, сабли со звоном били по голенищам лакированных сапог, шпоры заливисто позвякивали.
«Какие красавцы!», – думала Скарлетт, и ее сердце невольно наполнялось гордостью. Они весело махали друзьям и с изысканной учтивостью склонялись над руками пожилых дам. Все они казались совсем юными, несмотря на густые бороды и длинные золотистые усы. В их облике была дерзкая красота – даже в тех, кто носил руку на перевязи или белел повязкой на загорелом лице. Иные опирались на костыли, и с какой нескрываемой гордостью барышни замедляли шаг, подстраиваясь под хромающего кавалера! Одно яркое пятно среди серой массы мундиров выделялось, точно тропическая птица: луизианский зуав в полосатых шароварах, кремовых гетрах и короткой алой куртке. Это был Рене Пикар, любимец Мейбелл Мерривезер, смуглый и вечно ухмыляющийся человечек с рукой на шелковой перевязи. Казалось, сюда явились все обитатели лазаретов, способные держаться на ногах, а также все чиновники и офицеры снабжения из окрестностей. Дамы наверняка будут в восторге – госпиталь сегодня соберет целое состояние.
С улицы донеслась дробь барабанов и приветственные выкрики. Запел горн, чей-то властный голос рявкнул команду, и в следующую секунду внутренняя гвардия и отряды милиции загрохотали по лестнице, заполняя зал. В гвардии служили совсем еще мальчишки, с упоением играющие в войну и грезящие о Виргинии, и седобородые старики, маршировавшие в форме в лучах славы своих сыновей на фронте. В милиции же преобладали мужчины средних лет; они держались уже не так браво, как молодежь, и в толпе уже слышался шепот – отчего же они до сих пор не в армии генерала Ли?
В зале стало невообразимо тесно. Еще недавно он казался просторным, а теперь был набит до отказа и пропитан летними ароматами саше, одеколона и воска лавровых свечей. Гул голосов стал таким плотным, что разобрать слова было невозможно. Старый Леви, уловив общее возбуждение, оборвал вальс на полуслове, ударил смычком – и оркестр грянул «Синий флаг с одинокой звездой».
Сотни людей подхватили мелодию, превращая песню в громовой боевой клич. Горнист гвардии подхватил припев, и высокие серебряные звуки взвились над залом, заставляя сердца трепетать, а по коже пробегать холодок восторга:
Ура! Ура! Ура!
За Югом – священные права!
Да здравствует флаг голубой
С одной великой звездой!
Когда они перешли ко второму куплету, Скарлетт вдруг услышала над собой чистое сопрано Мелани – пронзительное и волнующее, словно голос самого горна. Мелли стояла, скрестив руки на груди и закрыв глаза, а по ее щекам катились крошечные слезинки. Когда музыка смолкла, она чуть виновато улыбнулась Скарлетт и промокнула глаза платком.
– Я так счастлива, – прошептала она, – и так горжусь нашими мальчиками, что слезы сами льются.
В ее глазах светилось некое глубокое, почти фанатичное чувство, на миг сделавшее ее лицо по-настоящему прекрасным. Тот же огонь горел и в глазах других женщин: слезы гордости на морщинистых или юных щеках, сияющие улыбки, обращенные к своим мужчинам. Все они в этот миг были ослепительны – той красотой, что преображает любую женщину, когда она чувствует себя защищенной и любимой.
Они верили в своих мужчин безраздельно. Как могла беда коснуться их, пока между ними и врагом стояла эта несокрушимая серая стена? На всем белом свете не найти было героев более безрассудных и галантных. И как могла победа не венчать столь правое Дело? Они служили ему сердцем и руками, они готовы были отдать ради него самое дорогое – и принять утрату с той же гордостью, с какой мужчины несли свои знамена.
То был прилив небывалой преданности всей Конфедерации, ведь триумф казался совсем близким. Победы Джексона и разгром северян под Ричмондом подтверждали это. Еще одно усилие – и янки падут на колени, моля о мире. Еще одна битва – и война закончена!
Разумеется, в тылу оставались пустые кресла и могилы у далеких ручьев Виргинии. Но разве это слишком высокая цена? Трудности с шелком, чаем и сахаром лишь давали повод для шуток, а контрабандисти, привозившие припасы под носом у врага, делали обладание этими вещами еще слаще. Скоро флот снимет блокаду, гавани откроются, а Англия непременно вступит в войну, ведь ее фабрики задыхаются без южного хлопка. К тому же британская аристократия просто обязана поддержать равных себе против этих дельцов с Севера.
Женщины смеялись, шелестели шелковыми платьями и смотрели на своих героев с разрывающим грудь чувством. Любовь, обретенная перед лицом смерти, была вдвойне сладостной.
Скарлетт поначалу тоже поддалась этому восторгу: она наконец-то была на празднике! Но постепенно, вглядываясь в одухотворенные лица вокруг, она почувствовала, как радость испаряется. Каждая женщина в зале была охвачена пламенем, которого она сама не ощущала. Это сбивало с толку и давило на нее. Зал перестал казаться прекрасным, а лица девушек – блестящими. Весь этот «белый жар» преданности Делу вдруг показался ей… просто нелепым.
И внезапно Скарлетт осознала нечто такое, отчего ее рот приоткрылся в изумлении: она не разделяла ни этой яростной гордости, ни жажды самопожертвования. Еще до того, как страх заставил ее подумать: «Нет, это грешно, так нельзя!», правда уже оформилась в ее голове. Дело само по себе ровным счетом ничего для нее не значило. Ей до смерти надоело слушать речи, произносимые с этим фанатичным блеском в глазах. Война не казалась ей священной – лишь досадной помехой, которая губит мужчин, пожирает деньги и лишает ее привычной роскоши. Она смертельно устала от бесконечного вязания и щипания корпии, от которой грубеет кожа. И, видит Бог, как же ей опротивел госпиталь! Ее мутило от тошнотворного запаха гнили и бесконечных стонов; ей было невыносимо смотреть на лица, по которым уже скользнула тень близкой смерти.
Она украдкой огляделась, пока эти кощунственные, изменнические мысли проносились в ее уме, опасаясь, как бы кто-нибудь не прочел их по ее лицу. О, отчего она не может чувствовать то же, что и все эти женщины! Они были искренни и цельны в своей преданности Делу. Они действительно верили в каждое слово и каждое действие. И если бы хоть кто-нибудь заподозрил, что она… Нет, нет, никто не должен этого узнать! Она обязана и впредь притворяться, будто в ней живет тот же восторг и гордость за Дело, которых она на самом деле не ощущает. Ей нужно играть роль вдовы офицера Конфедерации, мужественно несущей свое горе; вдовы, чье сердце покоится в могиле; вдовы, убежденной, что смерть мужа – ничто, если она приблизила торжество Юга.
Почему же она так разительно отличалась от этих любящих женщин? Никого и ничего она не смогла бы любить столь бескорыстно, как они. Какое странное, гнетущее одиночество! А ведь прежде она никогда в жизни не была одинока – ни телом, ни душой. Поначалу она попыталась задушить эти мысли, но жесткая, бескомпромиссная честность перед собой, лежавшая в самой основе ее натуры, не позволила этого сделать. И потому, пока базар шел своим чередом, пока они с Мелани обслуживали покупателей, подходивших к их прилавку, ее ум напряженно трудился, стараясь оправдать ее перед самой собой – а с этой задачей она обычно справлялась без труда.
Другие женщины просто глупы и истеричны в своих разговорах о патриотизме, а мужчины ничуть не лучше со своими речами о жизненно важных вопросах и правах штатов. Только она одна, Скарлетт О’Хара Гамильтон, сохранила настоящий, крепкий ирландский практический ум. Она не собирается выставлять себя дурой ради Дела, но и не станет признаваться вслух в своих истинных чувствах. У нее достаточно здравого смысла, чтобы смотреть на обстоятельства здраво, и никто никогда не узнает, что она думает на самом деле.
Как бы изумились все присутствующие, если бы узнали ее подлинные мысли! Как бы они ужаснулись, если бы она вдруг взошла на эстраду и во всеуслышание заявила, что войну давно пора прекратить, чтобы все разъехались по домам, занялись своим хлопком, устраивали балы, принимали кавалеров и могли носить сколько угодно светло-зеленых платьев.
На миг это самооправдание ободрило ее, но она все равно продолжала смотреть на зал с неприязнью. Прилавок сестер Маклюр был почти незаметен, как и обещала миссис Мерривезер, и нередко проходили долгие минуты, когда к ним никто не подходил. Скарлетт оставалось лишь с завистью глядеть на счастливую толпу. Мелани чувствовала ее угрюмость, но, приписывая ее тоске по Чарльзу, не пыталась заводить разговор. Она тихо возилась с разложенными вещами, стараясь расставить их покрасивее, а Скарлетт сидела и мрачно разглядывала залу. Ее раздражали даже цветы, нагроможденные под портретами мистера Дэвиса и мистера Стивенса.
– Все это выглядит как алтарь, – фыркнула она про себя. – С тем благоговением, с каким все вокруг носятся с этими двумя, их с тем же успехом могли бы звать Отцом и Сыном.
И тут же, пораженная внезапным страхом перед собственным кощунством, она поспешно начала креститься в знак извинения, но вовремя опомнилась.
«Все равно это правда, – заспорила она с собственной совестью. – Все с ними носятся, словно они святые, а они всего-навсего мужчины – и, между прочим, на вид совсем не симпатичные».
Разумеется, мистер Стивенс не виноват в своей внешности – он всю жизнь был глубоко больным человеком. Но вот мистер Дэвис… Она посмотрела на это чистое, гордое лицо, напоминающее камею. Больше всего ее раздражала его козлиная бородка. Мужчины должны быть либо гладко выбриты, либо носить усы или полную бороду. «Эта жалкая кисточка выглядит так, будто большего он просто не смог вырастить», – подумала она, не желая видеть на лице Дэвиса той холодной, железной воли, которая удерживала на плечах целую новую нацию.
Нет, теперь она уже не была счастлива, хотя поначалу буквально сияла от радости из-за того, что просто оказалась среди людей. Теперь одного присутствия было мало. Она была на базаре, но не была его частью. Никто не обращал на нее внимания, и она оставалась единственной молодой незамужней женщиной в зале, у которой не было кавалера. А ведь всю жизнь именно она привыкла быть в самом центре сцены. Это было несправедливо! Ей всего семнадцать лет, а ноги так и постукивают по полу, просясь в танец, в бег, в веселое кружение. Ей семнадцать лет, а у нее уже муж в могиле на кладбище Окленд, ребенок в колыбельке у тети Питтипэт, и все считают, что она должна быть этим вполне довольна. Грудь у нее белее, талия уже, ножка меньше, чем у любой девушки в зале, но какой в этом толк, если с тем же успехом ее уже можно было бы положить рядом с Чарльзом и высечь надпись: «Любимой супруге».
Она больше не была девушкой, которой дозволено танцевать и флиртовать; но и не была женой, которой позволено сидеть вместе с замужними дамами и осуждать кокетство девиц. И уж, конечно, она вовсе не была настолько стара, чтобы считаться вдовой. Вдовы должны быть старыми – такими ужасно старыми, чтобы им уже не хотелось ни танцевать, ни нравиться. О, как это несправедливо – в семнадцать лет быть вынужденной сидеть здесь, воплощая собой вдовью чопорность и безупречную добродетель. Несправедливо, что она должна говорить тихо и опускать глаза, когда к их прилавку подходят мужчины – да еще столь привлекательные.
Каждая барышня Атланты была окружена кавалерами в три ряда. Даже самые невзрачные вели себя как признанные красавицы – и, что хуже всего, на них были такие чудесные, такие дивные платья!
А она сидела здесь, точно ворона, в душной черной тафте, застегнутая под самое горло, без единой ленточки или кружева, без намека на отделку или украшение – если не считать траурной броши из оникса, принадлежавшей Эллен. Она смотрела, как невзрачные девицы висят на руках хорошеньких мужчин. И все из-за того, что Чарльз Гамильтон когда-то подхватил корь. Он даже не пал в ореоле славы в бою – так, чтобы можно было хотя бы гордиться его подвигом.
С мятежным упрямством она оперлась локтями о прилавок, пренебрегая вечным предостережением Мамушки не ставить локти на стол, чтобы не портить их кожу морщинами. Что ж, пусть бы и портились! Ей, вероятно, уже никогда не представится случая их показать. Она жадно следила за проносящимися мимо нарядами: шелка цвета сливочного масла с гирляндами бутонов; розовые атласы с восемнадцатью воланами, обшитыми тонкими черными бархатными лентами; небесно-голубая тафта – десять ярдов ткани в одной только юбке, напоминающей пену из каскадов кружева; открытые плечи, соблазнительные цветы. Мейбелл Мерривезер шествовала к соседнему прилавку под руку с зуавом в платье из яблочно-зеленого тюля, столь пышном, что талия ее казалась крошечной. Весь наряд был усыпан кремовым шантильи, доставленным последним контрабандистом, и Мейбелл щеголяла им так, словно именно она, а не прославленный капитан Батлер, прорвала блокаду.
«Как прелестно я бы смотрелась в этом платье», – подумала Скарлетт с дикой завистью. – «Талия у нее как у коровы. Этот зеленый – именно мой цвет, и глаза в нем казались бы… И зачем только блондинки пытаются носить такие оттенки? У нее кожа от него стала бледной, как плесень на сыре. И подумать только – я уже никогда больше не надену такой цвет, даже когда выйду из траура. Нет, даже если мне и удастся снова выйти замуж. Тогда все равно придется носить унылые серые, песочные и лиловые тона».
На несколько минут она задумалась о всей несправедливости своего положения. Как короток срок, отведенный на веселье, на красивые платья и танцы! Всего несколько лет – ничтожно мало. Потом выходишь замуж, надеваешь тусклые наряды, рожаешь детей, которые портят тебе талию, и сидишь по углам на балах рядом со степенными матронами, выходя на середину зала только для танца с мужем или каким-нибудь старым господином, который непременно наступит тебе на ногу. А если не станешь так себя вести, остальные матроны заговорят о тебе, и репутация твоя погибнет, а вместе с нею и честь семьи. Какая страшная расточительность – всю девичью пору учиться быть привлекательной, учиться ловить мужчин и пользоваться всеми этими навыками только год или два. Когда она вспоминала, как ее учили Эллен и Мамушка, ей приходилось признать, что обучение было основательным, потому что всегда приносило результат. Были определенные правила, и если ты их соблюдала, успех неизменно венчал труды.
Со старыми дамами следовало быть кроткой, невинной и казаться как можно более простодушной, так как они были остроглазы, следили за девушками с ревностью кошек и готовы были наброситься при малейшей нескромности слова или взгляда. Со старыми джентльменами девушка должна была быть бойкой, дерзкой и почти кокетливой, чтобы тешить тщеславие стариков. Это заставляло их чувствовать себя молодыми, и тогда они щипали тебя за щеку и называли шалуньей. И, разумеется, в такие минуты следовало непременно краснеть, иначе они станут позволять себе лишнее, а после скажут сыновьям, что ты чересчур вольна.
С молодыми девушками и замужними женщинами нужно было источать сладость, целовать их при каждой встрече и обнимать за талию, позволяя им делать то же самое, как бы это ни было противно. Следовало восхищаться их платьями или детьми, поддразнивать по поводу кавалеров, хвалить мужей и уверять, что по сравнению с ними у тебя нет никаких достоинств. И, главное, никогда не говорить того, что думаешь на самом деле, – точно так же, как и они никогда не скажут тебе правды. Мужей других женщин следовало оставлять в покое совершенно, даже если это были твои прежние поклонники. Стоило быть слишком уж милой с молодыми мужьями – и их жены называли тебя распущенной, ты приобретала дурную славу и уже не могла привлечь ни одного достойного кавалера.
Но с молодыми холостяками – ах, это было совсем другое дело! Над ними можно было украдкой подшучивать, и когда они слетались, точно осы на мед, желая разузнать, над чем именно ты смеешься, можно было наотрез отказаться отвечать, рассмеяться еще звонче и тем самым удерживать их подле себя сколь угодно долго. Можно было одним лишь взором обещать такие волнующие вещи, что мужчина принимался лихорадочно изобретать способы остаться с тобою наедине. А когда он этого добивался, ты могла изобразить глубочайшее оскорбление или праведный гнев, если он дерзал тебя поцеловать. Можно было заставить его слезно молить о прощении за свое недостойное поведение и простить так сладостно, что он еще долго не отходил ни на шаг в надежде на второй поцелуй. Иногда – хоть и крайне редко – можно было ему это позволить. Эллен и Мамушка подобным хитростям ее не обучали, но Скарлетт сама усвоила, что это средство действует безотказно. После поцелуя следовало немедля расплакаться и заявить, что ты сама не знаешь, какое затмение на тебя нашло, и что теперь он, разумеется, вовеки не сможет тебя уважать. Тогда бедняге приходилось утирать тебе слезы, и очень часто он тут же делал предложение – просто чтобы доказать, сколь высоко твое достоинство в его глазах. И еще были… о, в запасе имелось столько всевозможных уловок для холостяков, и она владела ими в совершенстве: едва уловимый косой взгляд, лукавая полуулыбка из-за веера, легкое покачивание бедер, от которого юбки колоколом ходят из стороны в сторону, слезы, смех, лесть и нежное участие. Все эти хитрости никогда не подводили – за исключением одного-единственного случая. За исключением Эшли.
Нет, это и вправду было нелепо – выучить столько искусных приемов, пользоваться ими столь недолго и затем навсегда спрятать в сундук. Как чудесно было бы никогда не связывать себя узами брака, а вечно оставаться прелестной в светло-зеленых платьях и вечно быть окруженной красивыми мужчинами. Но если слишком затянуть с этим, превращаешься в старую деву вроде Индии Уилкс, и все вокруг с самодовольным сочувствием вздыхают: «бедняжка». Нет, в конечном счете, лучше уж выйти замуж и сохранить к себе уважение общества, пусть даже веселью после этого придет конец.
О, как же запутана эта жизнь! Зачем она была такой идиоткой, что вышла именно за Чарльза и поставила крест на своей юности уже в шестнадцать лет?
Ее возмущенные и безнадежные мысли были прерваны, когда толпа качнулась к стенам: дамы торопливо придерживали кринолины, чтобы не задрать их случайным толчком и не выставить на всеобщее обозрение больше панталет, чем дозволяли приличия. Скарлетт привстала на цыпочки и увидела, как капитан милиции поднимается на эстраду к оркестрантам. Он выкрикнул команду, и половина роты построилась в шеренгу. Несколько минут они бойко демонстрировали строевые приемы, и со всех сторон посыпались аплодисменты и одобрительные возгласы. Скарлетт послушно хлопала вместе со всеми, и когда солдаты, по команде «вольно» направились к прилавкам за пуншем и лимонадом, она обернулась к Мелани, решив, что пора поскорее начинать свою игру в преданность Делу.
– Они ведь великолепны, правда? – заметила она.
Мелани как раз перекладывала вязаные вещи на прилавке.
– Большинство из них выглядело бы куда великолепнее в серой форме где-нибудь в Виргинии, – произнесла она, даже не потрудившись понизить голос.
Несколько гордых матерей милиционеров стояли совсем рядом и прекрасно расслышали это замечание. Миссис Гуинан сперва вспыхнула от стыда, а затем побледнела, так как ее двадцатипятилетний Уилли состоял именно в этой роте. Скарлетт остолбенела от изумления. От кроткой Мелли – и вдруг такие слова!
– Что ты, Мелли!
– Ты ведь знаешь, что это правда, Скарлетт. Я же не имела в виду мальчишек и почтенных старцев. Но многие из тех, кто сейчас числится в милиции, вполне способны держать в руках боевое ружье, и именно этим им надлежало бы заниматься в эту минуту.
– Но… но… – начала было Скарлетт, которая прежде никогда об этом не задумывалась. – Кто-то же обязан оставаться дома, чтобы… – она тщетно силилась вспомнить, как именно Уилли Гуинан оправдывал свое пребывание в тылу. – Чтобы защищать наш штат от возможного вторжения.
– Никто на нас не нападает и нападать не собирается, – холодно отрезала Мелли, не сводя глаз с группы милиционеров. – А лучший способ не пустить захватчиков на нашу землю – это отправиться в Виргинию и разгромить врага там. А все эти толки про милицию, которая якобы должна оставаться здесь, чтобы негры не взбунтовались, – величайшая глупость, какую я только слышала. С чего бы нашим людям поднимать мятеж? Это просто удобная отговорка для трусов. Готова биться об заклад, мы разбили бы северян в один месяц, если бы вся милиция всех штатов ушла на фронт. Вот и всё.
– Ну что ты, Мелли! – снова вскрикнула Скарлетт, во все глаза глядя на нее.
Мягкие темные глаза Мелани сверкнули гневом.
– Мой муж не побоялся уехать, и твой тоже. И я предпочла бы видеть их обоих мертвыми, чем сидящими дома в такое время… Ах, дорогая, прости! Как это было бездумно и жестоко с моей стороны!
Она ласково коснулась руки Скарлетт, но та смотрела на нее, думая вовсе не о покойном Чарльзе. Она думала об Эшли. А что, если и он тоже погибнет? Скарлетт поспешно отвернулась и машинально улыбнулась, когда к их прилавку подошел доктор Мид.
– Ну, девочки, – поприветствовал он их, – весьма похвально, что вы всё же решились приехать. Я понимаю, какую жертву вы принесли, появившись сегодня здесь. Но всё это ради нашего Общего Дела. И я хочу открыть вам один секрет. У меня родилась одна неожиданная затея, как добыть сегодня для лазарета еще больше средств, но, боюсь, некоторые дамы будут ею весьма шокированы.
Он умолк и довольно усмехнулся, поглаживая свою серую бородку.
– Ах, что же это? Расскажите, расскажите!
– Нет, пожалуй, я оставлю вас в неведении. Только вы обе должны будете меня поддержать, если церковные дамы вздумают изгнать меня из города за такое самоуправство. Но ведь всё ради раненых. Вот увидите. Такого прежде еще не бывало.
Он важно удалился к группе почтенных дам в углу, и не успели девушки обсудить, что бы это могло значить, как к их прилавку, громогласно требуя десять миль кружев, направились два пожилых джентльмена. «Ну что ж, – подумала Скарлетт, – всё-таки старики лучше, чем полное отсутствие мужчин»; она принялась отмерять кружево, покорно позволяя щипать себя за подбородок. Старые франты вскоре устремились к лимонадному прилавку, а их место заняли другие. У их стойки покупателей было гораздо меньше, чем у соседних, где гремел заливистый смех Мейбелл Мерривезер, хихикала Фанни Элсинг, а сестры Уайтинг без устали сыпали остротами. Мелли продавала совершенно бесполезные вещицы мужчинам, которым они были ни к чему, – вела себя тихо и спокойно, точно опытная лавочница, и Скарлетт старалась ей подражать.
Перед всеми прочими прилавками теснился народ – барышни болтали, мужчины охотно делали покупки. К ним же подходили немногие, да и те в основном вели речи о том, как учились вместе с Эшли в университете и какой он доблестный воин, или же почтительно поминали Чарльза, сокрушаясь о потере, которую понесла Атланта с его безвременной кончиной.
А затем оркестр грянул озорную, бесшабашную мелодию, и Скарлетт почудилось, что она сейчас закричит от избытка чувств. Ей нестерпимо хотелось танцевать.
Ей хотелось танцевать!
Она посмотрела через зал и, невольно отбивая ногой ритм, так жадно вгляделась в танцующих, что ее зеленые глаза буквально заискрились. И из другого конца зала мужчина, только что вошедший и замерший в дверях, перехватил этот взгляд. Он чуть вздрогнул, узнав ее, и принялся внимательно рассматривать ее капризное, мятежное лицо. Затем он про себя усмехнулся, разгадав тот призыв, который без труда прочел бы любой опытный мужчина.
Он был облачен во всё черное – высокий, статный, заметно возвышающийся над стоявшими рядом офицерами. У него были широкие плечи, тонкая талия и удивительно изящные ноги в лакированных сапогах. Его строгий черный сюртук, безупречная сорочка с оборками и узкие брюки, плотно облегавшие высокий подъем ноги, странно контрастировали с его мощной фигурой и лицом. То была одежда денди на теле человека сильного, таящего в себе опасность и наделенного ленивой грацией хищника. Волосы его были черны как смоль, а черные усы коротко подстрижены на иноземный манер, что особенно бросалось в глаза рядом с пышными усами кавалеристов. Он выглядел – и, несомненно, являлся – человеком сильных страстей, не знающим стыда в своих желаниях. В нем чувствовалась абсолютная уверенность и некая вызывающая дерзость, а в темных глазах сверкнула насмешливая искорка, пока он разглядывал Скарлетт. Наконец, ощутив на себе этот пристальный взор, она тоже обернулась к нему.
Где-то в тайниках памяти мелькнуло что-то неуловимо знакомое, но в первое мгновение она не смогла припомнить его имени. А между тем это был первый мужчина за долгие месяцы, который столь открыто выказал к ней интерес, и она весело ему улыбнулась. На его приветственный поклон она ответила легким реверансом, и лишь когда он выпрямился и направился к ней своей гибкой, почти индейской походкой, ладонь ее непроизвольно взметнулась к губам: Скарлетт вспомнила, кто это.
Оцепенев от ужаса, она стояла как вкопанная, пока он пробирался сквозь толпу. В следующее мгновение она слепо рванулась прочь – к задним комнатам, туда, где накрывали столы, – но её пышная юбка зацепилась за острый гвоздь на углу прилавка. В бессильной ярости она дернула ткань, послышался треск раздираемого шелка, и в ту же секунду он оказался рядом.
– Позвольте, – произнес он, наклоняясь, чтобы бережно освободить оборку. – Я почти утратил надежду на то, что вы меня узнаете, мисс О’Хара.
Голос его был неожиданно приятен – хорошо поставленный голос истинного джентльмена, глубокий, сочный и отмеченный той самой тягучей, неспешной манерой речи, что выдавала уроженца Чарлстона.
Скарлетт умоляюще взглянула на него. Лицо её залила краска стыда при воспоминании о той постыдной сцене, свидетелем которой он стал. Она встретилась взглядом с парой самых черных глаз, какие ей когда-либо доводилось видеть, и в них плясало безжалостное, торжествующее веселье. Из всех людей на свете ей встретился именно этот негодяй, видевший её позор с Эшли и с тех пор преследовавший её в кошмарах; этот презренный человек, имевший наглость заявить, что она не леди.
На звук его голоса обернулась Мелани, и Скарлетт впервые в жизни была искренне благодарна судьбе за присутствие невестки.
– Неужели это… это мистер Ретт Батлер? – с кроткой улыбкой произнесла Мелани, протягивая ему руку. – Мы ведь уже встречались…
– В тот счастливый час, когда было объявлено о вашей помолвке, – закончил он, почтительно склоняясь над её ладонью. – Весьма лестно, что вы помните меня.
– Какими судьбами вы так далеко от Чарлстона, мистер Батлер?
– Досадная деловая необходимость, миссис Уилкс. Похоже, теперь мне придется стать частым гостем в вашем городе. Я пришел к выводу, что мало просто ввозить товары – нужно еще и лично следить за тем, как они здесь расходятся.
– Ввозить?.. – Мелани на мгновение нахмурилась, но тут же её лицо озарилось восторгом. – Ах, так вы и есть тот самый знаменитый капитан Батлер, о котором все только и говорят, – герой-контрабандист! Посмотрите вокруг: едва ли не все девушки сегодня блистают в нарядах, которые доставили вы. Скарлетт, разве это не чудесно? Что с тобой, милая? Ты побледнела… тебе дурно? Прошу тебя, присядь.
Скарлетт опустилась на табурет. Дыхание её стало частым и прерывистым, казалось, шнуровка корсета вот-вот лопнет. Какой кошмар! Она и помыслить не могла, что судьба снова столкнет её с этим человеком. Он подхватил с прилавка её черный веер и принялся с преувеличенной заботой обмахивать её. Лицо его оставалось серьезным, но в глазах всё еще мерцали искры насмешки.
– Здесь и впрямь невыносимо жарко, – заметил он. – Неудивительно, что мисс О’Хара почувствовала недомогание. Быть может, мне проводить вас к окну?
– Нет, – отрезала Скарлетт столь резко, что Мелани вздрогнула.
– Она более не мисс О’Хара, – мягко поправила Мелани. – Теперь она миссис Гамильтон. Моя дорогая сестра.
Мелани одарила её одним из своих бесконечно любящих взглядов. Скарлетт же чувствовала, что вот-вот задохнется под тем странным выражением, которое появилось на смуглом, почти пиратском лице капитана Батлера.
– Уверен, это великая удача для двух столь очаровательных дам, – произнес он с легким поклоном. Это была одна из тех дежурных фраз, что мужчины расточают без раздумий, но в его устах она прозвучала для Скарлетт так, будто он имел в виду нечто прямо противоположное. – Ваши супруги, полагаю, тоже здесь и разделяют всеобщее ликование? Я был бы рад возобновить наше знакомство.
– Мой муж в Виргинии, в действующей армии, – с гордостью ответила Мелани. – А Чарльз… – голос её дрогнул.
– Он умер в лагере, – ровно и жестко выговорила Скарлетт.
Её душила ярость, смешанная с бессильной ненавистью. Он произносил безупречные слова, именно те, что подобало говорить джентльмену, но она чувствовала: в них нет ни капли искренности. Он насмехался над ней. Он прекрасно знал, что она не любила Чарльза. А Мелани была слишком наивна, чтобы это заметить. О, только бы никто другой не догадался! Способен ли он выдать её тайну? Безусловно, ведь он не джентльмен, а значит, от него можно ждать любой подлости. С джентльменами всё было ясно – существовали правила, по которым их можно было судить. Но этот человек, казалось, вовсе не признавал законов общества и, очевидно, находил удовольствие в разговорах о вещах, которые принято замалчивать. Скарлетт взглянула на него: уголки его губ были опущены в притворном сочувствии, пока он продолжал мерно помахивать её веером. Что-то в его облике бросало вызов её естеству и наполняло её злобой. Внезапно она выхватила веер из его рук.
– Со мной всё в порядке, – бросила она. – Не нужно портить мне прическу.
– Скарлетт, дорогая! Капитан Батлер, прошу, не сердитесь на неё. Она… она теряет самообладание, стоит лишь упомянуть имя бедного Чарльза. Быть может, нам и вовсе не следовало приходить. Мы всё же в трауре, понимаете, и для неё все эти звуки музыки и веселье – тяжкое испытание, бедная крошка.
– Я всё прекрасно понимаю, – отозвался он с наигранной серьезностью. Однако, когда он обернулся и встретил тревожный, полный доброты взгляд Мелани, лицо его внезапно изменилось: в нем промелькнуло невольное уважение и неожиданная мягкость. – Полагаю, вы – очень мужественная маленькая леди, миссис Уилкс.
– Ах, что вы, капитан Батлер, разве во мне дело! – смущенно улыбнулась Мелани. – Вот лучше взгляните на наши товары… какая чудесная подушка с флагом!
Она переключила внимание на подошедших кавалеристов. На миг Мелани даже подумала, что капитан Батлер – на редкость приятный человек. Впрочем, мысли её тут же перенеслись на более приземленные вещи: она сочла, что между её подолом и плевательницей, стоявшей у края прилавка, не помешала бы преграда понадежнее тонкой кисеи. Оказалось, что кавалеристы в деле попадания янтарно-желтой табачной жвачки в цель были далеко не так точны, как в стрельбе из пистолетов. Вскоре нахлынуло столько покупателей, что она забыла и о капитане, и о Скарлетт.
Скарлетт сидела неподвижно, не смея поднять глаз и мечтая лишь об одном: чтобы Ретт Батлер немедля провалился сквозь землю или хотя бы отправился на палубу своего корабля.
– Ваш супруг скончался давно? – осведомился он.
– Да, давно. Почти год назад.
– Должно быть, целая вечность.
Скарлетт не уловила издевательского подтекста в его словах, но безошибочно почувствовала насмешку в голосе и потому промолчала.
– И долго вы были замужем? Простите мой вопрос, но я давно не бывал в этих местах.
– Два месяца, – нехотя отвечала Скарлетт.
– Как трагично. – Он произнес это довольно небрежным тоном.
«О, чтобы тебе пропасть!», – в бешенстве подумала Скарлетт. Будь это кто-нибудь другой, она окинула бы его ледяным взглядом и попросила бы удалиться. Но этот человек знал про нее и про Эшли и понимал, что она не любила Чарлза. Она была связана по рукам и ногам. Она сидела молча, опустив глаза на свой веер.
– И это ваше первое появление в свете с тех пор?
– Я понимаю, это может показаться странным, – торопливо заговорила она. – Но сестры Маклюр уехали, заменить их было некому, и потому мы с Мелани…
– Разумеется. Нет жертвы слишком великой ради Дела.
Это были те же слова, что изрекла миссис Элсинг, но в его исполнении они звучали совершенно иначе. Резкий ответ уже готов был сорваться с её губ, но она сдержалась. В конце концов, она была здесь вовсе не из патриотизма, а просто потому, что изнывала от скуки в четырех стенах.
– Я всегда полагал, – задумчиво произнес он, – что обычай траура, замуровывающий женщин заживо в черный креп и лишающий их всяких радостей, столь же варварский, как и индийский обряд сожжения вдовы на костре мужа.
– Сожжение?
Он рассмеялся, и Скарлетт вспыхнула, уязвленная собственным невежеством. Как же она ненавидела людей, использующих слова, смысл которых ей был непонятен.
– В Индии, когда умирает мужчина, его тело предают огню. И вдова, следуя обычаю, обязана взойти на погребальный костер и сгореть заживо вместе с ним.
– Какой ужас! Зачем же они это делают? Неужели власти смотрят на это сквозь пальцы?
– Безусловно. Ведь женщина, отказавшаяся от такой смерти, стала бы изгоем. Все почтенные матроны уничтожили бы её своим презрением за то, что она не поступила как подобает благовоспитанной даме. Точно так же, как эти достойные леди в углу примутся перемывать вам косточки, если вы вдруг рискнете явиться сюда в алом платье и возглавите кадриль. Лично мне индийский обычай кажется куда милосерднее нашего южного правила хоронить вдов заживо.
– Как вы смеете утверждать, будто я похоронена заживо!
– Как же цепко женщины держатся за те самые цепи, что их сковывают! Вам индуистский обычай кажется варварским – а хватило бы у вас отваги явиться сюда нынче вечером, если бы Конфедерация не нуждалась в вас?
Подобные рассуждения неизменно ставили Скарлетт в тупик. Его речи сбивали с толку еще и потому, что ей смутно чудилось: в них, возможно, и кроется доля правды. Но сейчас следовало во что бы то ни стало поставить наглеца на место.
– Разумеется, я бы не пришла. Это было бы… ну… проявлением неуважения к… выглядело бы так, словно я его не люби…
Его глаза терпеливо ждали продолжения, светясь циничной усмешкой, и договорить она так и не смогла. Он прекрасно знал, что Чарльза она не любила, и не давал ей укрыться за теми милыми, пристойными чувствами, которые полагалось выражать в её положении. Какое же это несчастье – иметь дело с мужчиной, который не является джентльменом. Джентльмен всегда притворяется, будто верит даме, даже если знает наверняка, что та лжёт. Таков незыблемый закон южной галантности. Джентльмен обязан соблюдать правила, произносить надлежащие слова и всячески облегчать жизнь леди. А этот человек, казалось, вовсе не считал правила обязательными и, судя по всему, находил удовольствие в разговорах о вещах, о которых приличные люди предпочитают молчать.
– Я жду, затаив дыхание.
– Я нахожу вас отвратительным, – бессильно бросила она, потупив взор.
Он наклонился через прилавок так низко, что его губы почти коснулись её уха, и зашипел в манере, весьма напоминающей театрального злодея:
– Не страшитесь, прекрасная леди! Ваша ужасная тайна в полной безопасности со мной!
– О! – пылко прошептала она. – Как вы дерзаете говорить подобное!
– Я лишь желал облегчить вашу душу. Что бы вы предпочли? Чтобы я воскликнул: «Будьте моей, красавица, или я всё открою»?
Она невольно встретилась с ним взглядом и увидела, что его глаза смеются так озорно, как умеют только маленькие мальчишки. И внезапно Скарлетт рассмеялась. В самом деле, всё происходящее было слишком нелепо. Он тоже рассмеялся, громко – столь громко, что несколько матрон в углу недовольно обернулись в их сторону. Увидев, как весело проводит время вдова бедного Чарльза Гамильтона в обществе совершенно незнакомого мужчины, они тотчас сблизили головы и принялись негодующе шептаться.
Раздалась барабанная дробь, и с разных сторон послышалось шиканье, когда доктор Мид вновь поднялся на эстраду и вскинул руки, призывая к тишине.
– Мы все обязаны выразить глубокую признательность очаровательным дамам, чьи неустанные и патриотические труды не только обеспечили этому базару финансовый успех, – начал он, – но и преобразили этот суровый зал в истинную обитель красоты, в сад, достойный тех прекрасных роз, что я вижу перед собой.
Зал отозвался одобрительными рукоплесканиями.
– Дамы пожертвовали не только своим временем, но и плодами своего труда, и оттого все эти чудесные вещи на прилавках стали вдвойне драгоценны, поскольку они сотворены нежными руками южных женщин.
Снова раздались восторженные выкрики, и Ретт Батлер, по-прежнему небрежно опиравшийся на прилавок подле Скарлетт, шепнул:
– Напыщенный козёл, не нахожу иного слова.
Она поражённо уставилась на него, поначалу возмущённая таким святотатством в адрес самого уважаемого человека в Атланте. Но доктор Мид и впрямь напоминал козла, особенно когда его серая бородка начинала дёргаться с такой живостью, что Скарлетт стоило немалых трудов не прыснуть со смеху.
– Но этого недостаточно. Добрые леди госпитального комитета, чьи заботливые руки облегчали страдания стольких мучеников и вырывали наших доблестных воинов буквально из пасти смерти, знают обо всех наших нуждах. Я не стану их перечислять. Нам необходимо золото, чтобы закупать в Англии медикаменты и инструменты. И сегодня среди нас присутствует отважный капитан, который уже целый год с успехом прорывает блокаду и сделает это вновь, чтобы доставить нам всё необходимое. Капитан Ретт Батлер!
Застигнутый врасплох, контрабандист всё же отвесил поклон с безупречной грацией – чересчур безупречной, как подумала Скарлетт, пытаясь понять, что именно её в этом задевает. В его жесте сквозило нечто избыточное, словно он нарочно переигрывал с вежливостью, в глубине души презирая всё собрание. Зал взорвался аплодисментами, а дамы в углу вытянули шеи. Стало быть, вот с кем так весело болтала вдова бедного Чарльза Гамильтона! А ведь года еще не прошло с его кончины!
– Я прошу у вас жертвы, – продолжал доктор, – но жертвы столь ничтожной в сравнении с теми лишениями, что ежедневно терпят наши герои в серых мундирах, что она покажется вам почти пустяком. Дамы, мне необходимы ваши драгоценности. Мне ли они нужны? Нет, их требует сама Конфедерация, и я убеждён, что никто не станет их удерживать. Как дивно сверкает камень на изящном запястье! Как ярко золотые броши сияют на груди наших патриоток! Но куда величественнее будет ваша жертва, нежели всё золото и самоцветы Востока. Золото будет переплавлено, камни проданы, а вырученные средства пойдут на спасение жизней. Дамы, сейчас к вам подойдут двое наших раненых героев с корзинами, и…
Окончание фразы потонуло в буре восторженных криков.
Первым чувством Скарлетт было глубокое облегчение: слава Богу, траур не дозволял ей носить драгоценные серьги, массивную золотую цепь бабушки Робийяр, браслеты из золота с чёрной эмалью и гранатовую брошь. Она приметила маленького зуава с плетёной корзиной на здоровой руке – он начал обход как раз с её стороны зала. Дамы, от юных девиц до почтенных матрон, смеясь и торопясь, снимали свои украшения. Слышались вскрики притворной боли, когда серьги выдёргивали из ушей; женщины помогали друг другу расстёгивать упрямые замочки ожерелий и отстёгивать броши от лифов. В воздухе стоял непрерывный нежный перезвон металла и доносились возгласы: «Погодите, я сейчас расстегну! Вот, возьмите!» Мейбелл Мерривезер стягивала свои прелестные парные браслеты. Фанни Элсинг, воскликнув: «Матушка, позвольте?», извлекала из волос жемчужную шпильку в тяжелой золотой оправе, хранившуюся в семье многие поколения. Каждое подношение сопровождалось громом аплодисментов.
Ухмыляющийся зуав уже приближался к их прилавку, его корзина отяжелела от золотых часов, колец, булавок и браслетов. Проходя мимо Ретта Батлера, он принял в дар небрежно брошенный роскошный золотой портсигар. Подойдя к Скарлетт, солдат поставил корзину на край стойки и встретил её смущённый жест: она развела руками, давая понять, что ей нечего отдать. Оказаться единственной, кто остался в стороне от общего порыва, было невыносимо. И тут её взгляд упал на яркий блеск широкого обручального кольца.
На краткое, путаное мгновение она силилась воскресить в памяти лицо Чарльза – то, каким оно было в миг их венчания. Но образ расплылся, и на его место привычно пришло раздражение, которое неизменно вызывала у неё память о муже. Чарльз… это из-за него её жизнь оборвалась, это он сделал её старухой раньше срока.
Внезапным порывом она ухватилась за кольцо, но оно сидело крепко. Зуав уже двинулся дальше, к Мелани.
– Постойте! – вскрикнула Скарлетт. – У меня тоже есть кое-что для вас!
Кольцо наконец поддалось и соскользнуло с пальца. Когда она уже занесла руку, чтобы бросить его в общую кучу, её взор столкнулся с глазами Ретта Батлера. На его губах застыла едва заметная усмешка. С вызовом Скарлетт швырнула кольцо прямо поверх груды пожертвованного золота.
– Ах, моя дорогая! – прошептала Мелли, вцепившись ей в руку, и глаза её вспыхнули безграничной любовью и гордостью. – До чего же ты храбрая, Скарлетт, какая ты храбрая! Погодите, прошу вас, лейтенант Пикар! У меня тоже есть кое-что для вас!
Она уже стягивала своё собственное обручальное кольцо – то самое, которое, как знала Скарлетт, ни разу не покидало её руки с того самого мгновения, когда его надел Эшли. Скарлетт, как никто другой, понимала, какой ценой дался ей этот жест. Кольцо сошло не сразу, и на краткий миг крошечная ладонь Мелани судорожно сжала его. Затем оно легло поверх груды драгоценностей. Обе девушки провожали взглядом зуава, направлявшегося к углу матрон, – Скарлетт всё с тем же вызывающим видом, Мелани – с выражением столь скорбным, что оно было горше любых слёз. И ни тот, ни другой оттенок чувств не укрылся от человека, стоявшего подле них.
– Какой величественный жест, – мягко проговорил Ретт Батлер. – Именно такие жертвы воодушевляют наших доблестных парней в серых мундирах.
Колкий ответ вновь готов был сорваться с губ Скарлетт, но она лишь крепче стиснула зубы. В каждом его слове сквозила издевка. Она терпеть не могла его в эту минуту – то, как небрежно он прислонился к прилавку, с какими манерами он держался. И всё же в его присутствии было нечто будоражащее – некая живая, почти электрическая сила. Всё ирландское начало в её душе тотчас отозвалось на вызов, брошенный этими дерзкими чёрными глазами. Скарлетт твёрдо решила поставить наглеца на место. Осознание того, что он знает её тайну, давало ему над ней невыносимое преимущество, и она была обязана лишить его этого перевеса, заставив его самого почувствовать неловкость. Ей пришлось подавить в себе желание прямо высказать всё, что она о нём думала. Сахар всегда ловит больше мух, чем уксус, как любила говаривать Мамушка, – и именно эту «муху» Скарлетт вознамерилась поймать и укротить, чтобы уже он стал в ее власти и не смел угрожать ее покою.
– Премного благодарна, – сладко произнесла она, намеренно сделав вид, будто приняла его слова за чистую монету. – Комплимент подобного рода, исходящий от столь прославленного человека, как капитан Батлер, для меня бесконечно дорог.
Он запрокинул голову и расхохотался от души – и лицо Скарлетт вновь залилось румянцем.
– Отчего бы вам не сказать то, что вы думаете на самом деле? – спросил он, понижая голос так, чтобы среди звона пожертвований его слышала только она. – Почему бы вам не заявить прямо: «Вы негодяй и вовсе не джентльмен, и вам надлежит немедля убраться отсюда, не то я велю одному из этих доблестных юношей вызвать вас на дуэль»?
У неё уже был наготове едкий ответ, но невероятным усилием воли она сумела вместо него пропеть:
– Ах, капитан Батлер, что за вздор вы говорите! Как будто всем и без того не известно, насколько вы знамениты, насколько отважны и как… как…
– Я в вас разочарован, – отрезал он.
– Разочарованы?
– Именно так. При нашей первой – столь памятной – встрече я счёл, что наконец-то нашёл девушку не только ослепительно красивую, но и наделённую редким мужеством. Теперь же я вижу, что вы просто красавица.
– Вы дерзаете называть меня трусихой? – Она вскинулась, точно рассерженная наседка.
– Именно. Вам недостаёт отваги признаться в своих подлинных мыслях. Когда я впервые увидел вас, я сказал себе: вот она, одна на миллион. Она ничуть не похожа на этих пресных дурочек, которые свято верят всему, что велят им маменьки, и покорно подчиняются правилам – невзирая на то, что творится у них в душе. Она не прячет свои желания и маленькие сердечные драмы за ворохом приторных слов. Я подумал: мисс О’Хара – натура исключительной силы духа. Она знает цену своим желаниям и не боится заявлять о них вслух – или швырять вазами.
– Ах! – воскликнула она, и гнев, наконец, прорвался наружу. – Тогда я как раз и скажу вам всю правду. Если бы вы получили хоть каплю воспитания, вы бы ни за что не осмелились подойти ко мне. Вы бы и сами знали, что я более не желаю вас видеть! Но вы – не джентльмен! Вы просто мерзкое, невоспитанное существо! И вы вообразили, что, раз ваши дырявые посудины способны обходить корабли северян, вам дозволено являться сюда и насмехаться над мужчинами, полными отваги, и над женщинами, жертвующими всем ради Дела…
– Постойте, постойте, – прервал он её с усмешкой. – Начали вы превосходно и высказались вполне откровенно, но только, прошу вас, не нужно говорить мне о Деле. Я смертельно устал от этих речей – и готов биться об заклад, что вы тоже.
– Да откуда вам знать… – сорвалось у неё, и она тотчас осеклась, закипая от злости на себя за то, что так легко угодила в ловушку.
– Я стоял в дверях задолго до того, как вы меня приметили, и внимательно наблюдал за вами, – продолжал он. – И за остальными девицами тоже. Лица у всех у них словно отлиты по одному лекалу. У вас – нет. Ваши чувства читаются без труда. Ваши мысли были бесконечно далеки от этого прилавка. Готов поспорить, ни о Деле Юга, ни о нуждах госпиталя вы не размышляли ни мгновения. На вашем лице было написано лишь одно: вы страстно желаете танцевать и веселиться, а приличия вам этого не дозволяют. Оттого-то вы и злились. Признайтесь: разве я не прав?
– Мне более не о чем с вами говорить, капитан Батлер, – проговорила она как можно более официально, кутаясь в остатки собственного достоинства. – То, что вы возомнили себя «великим героем-контрабандистом», ещё не даёт вам права оскорблять дам.
– Великий контрабандист! Вот уж истинно смешно. Позвольте мне занять лишь минуту вашего драгоценного времени, прежде чем вы окончательно сошлёте меня в изгнание. Я вовсе не хотел бы, чтобы столь очаровательная маленькая патриотка пребывала в заблуждении относительно моих заслуг перед Конфедерацией.
– Ваше хвастовство меня ничуть не занимает.
– Прорыв блокады для меня – всего лишь доходный промысел, и я делаю на этом деньги. Как только это перестанет приносить прибыль, я немедленно брошу это занятие. Что вы на это скажете?
– Скажу лишь, что вы продажный негодяй – точь-в-точь как эти северяне.
– Совершенно верно, – усмехнулся он. – И северяне весьма охотно помогают мне обогащаться. Подумать только, в прошлом месяце я ввёл своё судно прямо в гавань Нью-Йорка и взял там груз.
– Что?! – невольно воскликнула Скарлетт, оживившись от любопытства. – И они не открыли по вам огонь?
– Бедное моё дитя. Разумеется, нет. Среди патриотов Союза немало тех, кто вовсе не прочь подзаработать на продаже товаров врагу. Я тайно вхожу в Нью-Йорк, закупаю товары у местных фирм и преспокойно ухожу. А когда риск становится велик, я отправляюсь в Нассау, куда те же самые сторонники Союза уже доставили для меня порох, снаряды и кринолины. Это куда удобнее, чем походы в Англию. Ввезти всё это после в Чарлстон или Уилмингтон бывает нелегко, но вы поразились бы, узнав, как далеко способно завести золото.
– Я и прежде знала, что янки отвратительны, но не предполагала, что до такой степени…
– К чему эти мелочные придирки к тому, что северяне честно зарабатывают свой цент, продавая собственное единство? Через сто лет это никого не будет волновать. Итог всё равно предрешён. Они прекрасно понимают, что Конфедерация рано или поздно будет сокрушена, так почему бы не нажиться на этом сейчас?
– Сокрушена? Конфедерация?
– Разумеется.
– Будьте так любезны, покиньте меня. Или мне придётся велеть подать экипаж и ехать домой только за тем, чтобы избавиться от вашего присутствия?
– Какая вы пылкая маленькая мятежница, – произнёс он с внезапной улыбкой. Он отвесил поклон и лениво удалился, оставив её с грудью, тяжело вздымающейся от бессильного возмущения и ярости.
Её жгло чувство, похожее на горькое разочарование, хотя она не до конца понимала его истинную причину, – разочарование ребёнка, увидевшего, как в прах рассыпаются его иллюзии. Как посмел он сорвать ореол славы с героев-контрабандистов! И как дерзнул предрекать поражение Юга! За одни эти слова его следовало бы расстрелять как изменника. Она бросила взгляд по сторонам… и в этот самый миг всё действие вечера начало сосредоточиваться вокруг неё.
– О чем это вы шептались? – повернувшись к Скарлетт, спросила Мелани, когда покупатели ушли. – Миссис Мерриуэзер – я заметила – не сводила с тебя глаз, а ты ведь знаешь, дорогая, как она любит посудачить.
– Этот человек совершенно невыносим – невоспитанная деревенщина, – сказала Скарлетт. – А старуха Мерриуэзер – пускай себе судачит. Мне надоело прикидываться дурочкой для ее удовольствия.
– Ну что ты, право, Скарлетт! – воскликнула чрезвычайно взволнованная Мелани.
– Тише, – сказала Скарлетт. – Доктор Мид намерен сделать еще одно объяснение.
В зале вновь воцарилась тишина, когда доктор Мид взял слово, предварительно поблагодарив дам, столь охотно расставшихся со своими украшениями.
– А теперь, леди и джентльмены, я приготовил для вас ещё один сюрприз – новшество, которое, быть может, шокирует некоторых из вас. Но прошу помнить: всё это затеяно ради лазарета и на благо нашим раненым мальчикам.
Гости подались вперёд, гадая, на какую выдумку решился степенный доктор.
– Танцы вот-вот начнутся, и первым номером, как и велит обычай, станет кадриль, а за ней последует вальс. Польки, шоттиши и мазурки также будут предваряться короткими кадрилями. Мне доподлинно известно, с каким благородным рвением господа стремятся вести эти танцы, а потому… – Доктор вытер пот со лба и бросил лукавый взгляд в сторону миссис Мид. – Господа, если вы желаете вести кадриль с дамой вашего сердца, вам придётся за это право поторговаться. Я самолично проведу аукцион, а вырученные средства будут переданы госпиталю.
Веера застыли на полувзмахе, и по залу пролетел взволнованный шепот. В углу, где расположились компаньонки, началась форменная суматоха; миссис Мид, старавшаяся поддержать супруга в затее, которую в глубине души совершенно не одобряла, оказалась в весьма затруднительном положении. Миссис Элсинг, миссис Мерривезер и миссис Уайтинг пунцовели от негодования. Но внезапно внутренняя гвардия разразилась ликующим «ура», и этот крик тотчас подхватили остальные гости в мундирах. Молодые барышни принялись хлопать в ладоши и подпрыгивать от восторга.
– Тебе не кажется, что это… ну… это чем-то напоминает продажу рабов с аукциона? – шепотом осведомилась Мелани, с растерянным ужасом глядя на осажденного доктора, который прежде казался ей воплощением всех добродетелей.
Скарлетт промолчала, но глаза её лихорадочно блеснули, а сердце больно сжалось. О, если бы только она не была связана вдовством! Будь она вновь Скарлетт О’Хара – в яблочно-зеленом наряде, с темно-зелеными бархатными лентами на лифе и белыми цветами в иссиня-черных волосах, – уж она бы наверняка открыла эту кадриль! Без сомнения, дюжина мужчин сошлась бы в схватке за право танцевать с ней, не жалея золота для доктора. Ах, каково это – сидеть здесь, вынужденной просиживать платье на скамейке, и смотреть, как Фанни или Мейбелл выйдут в центр зала в ореоле первых красавиц Атланты!
Над общим гулом возвысился голосок маленького зуава с отчетливым креольским выговором:
– Если будет дозволено… двадцать долларов за мисс Мейбелл Мерривезер!
Мейбелл, густо покраснев, спрятала лицо на плече Фанни, и обе девушки, хихикая, замерли, пока с разных концов зала летели новые имена и всё более внушительные суммы. Доктор Мид уже вновь расплывался в улыбке, решительно игнорируя возмущенное шиканье, доносившееся из угла дамского комитета.
Поначалу миссис Мерривезер громогласно и решительно заявила, что её Мейбелл ни при каких обстоятельствах не станет участвовать в подобном действе; но по мере того, как имя дочери звучало всё чаще, а ставка поднялась до семидесяти пяти долларов, её протесты начали постепенно утихать. Скарлетт оперлась локтями о прилавок и едва ли не испепеляла взглядом возбужденную, смеющуюся толпу, что теснилась у помоста, размахивая бумажными банкнотами Конфедерации.
Теперь все они закружатся в танце – все, кроме неё, Мелани и почтенных матрон. Веселье пройдёт мимо неё. Она приметила Ретта Батлера, стоявшего прямо подле доктора, и не успела скрыть своего выражения лица, как он поймал её взгляд. Уголок его рта иронично опустился, а бровь взлетела вверх. Скарлетт упрямо вскинула подбородок и отвернулась – и вдруг услышала собственное имя, произнесенное тем самым характерным чарлстонским голосом, что прозвенел над залом:
– Миссис Чарльз Гамильтон – сто пятьдесят долларов золотом!
Над залом мгновенно воцарилась тишина – поразила и сумма, и названное имя. Скарлетт была настолько ошеломлена, что не могла пошевелиться. Она так и осталась сидеть, подперев руками подбородок и глядя перед собой широко раскрытыми от изумления глазами.
Все взоры обратились к ней. Она видела, как доктор наклонился с эстрады и что-то негромко сказал Ретту Батлеру – вероятно, поясняя, что дама в глубоком трауре и о её выходе на танец не может быть и речи. В ответ она увидела лишь, как тот лениво повел плечами.
– Быть может, выберете иную из наших красавиц? – осведомился доктор.
– Нет, – отчетливо проговорил Ретт, обводя толпу взглядом с подчеркнутым безразличием. – Именно миссис Гамильтон.
– Но я же растолковал вам, это немыслимо, – раздраженно бросил доктор. – Миссис Гамильтон не может…
И тут Скарлетт услышала голос, в котором не сразу узнала свой собственный:
– Нет, я выйду!
Она вскочила, и сердце её забилось с такой неистовой силой, что на миг помутилось в глазах; оно колотилось от восторга, от сознания, что она вновь оказалась в центре внимания, вновь стала самой желанной женщиной в этом зале, и, превыше всего – что она снова будет танцевать.
– О, мне всё равно! Плевать, что станут говорить! – прошептала она, охваченная сладким безумием. Высоко вскинув голову, она выпорхнула из-за прилавка, выбивая каблучками дробь, точно кастаньетами, и с сухим щелчком распахнула свой черный шелковый веер. На краткий миг она успела перехватить ошеломленный взгляд Мелани, увидеть маски ужаса на лицах компаньонок, обиду в глазах девиц и бурное одобрение солдат.
А в следующую секунду она уже стояла на паркете, и Ретт Батлер шел ей навстречу сквозь расступившуюся толпу – всё с той же невыносимой, насмешливой улыбкой. Но ей было решительно всё равно – будь он хоть самим Авраамом Линкольном! Она будет танцевать. Она откроет кадриль. Скарлетт присела в глубоком реверансе и ослепительно улыбнулась ему, а он ответил галантным поклоном, прижав руку к сорочке с оборками.
Старый Леви, стремясь спасти положение, во все горло выкрикнул:
– Разбирайте пары для виргинской кадрили!
И оркестр грянул самую задорную из всех мелодий – «Дикси».
