Унесённые ветром

Но когда танцы и тосты, наконец, смолкли, когда над землей уже занимался рассвет и все гости из Атланты, коих удалось разместить в Таре и в доме надсмотрщика, забылись сном на кроватях, диванах и матрасах, брошенных прямо на пол, а соседи разъехались, чтобы отдохнуть перед завтрашней свадьбой в «Двенадцати Дубах», – тогда этот зыбкий морок разбился вдребезги при встрече с реальностью. А реальностью был Чарльз, пылающий от смущения, в ночной сорочке выходящий из гардеробной и избегающий ее испуганного взгляда поверх высоко натянутой простыни.

Конечно, Скарлетт знала, что супругам надлежит делить одно ложе, но прежде эта мысль ни разу не посещала ее всерьез. Для ее родителей это казалось естественным порядком вещей, но к самой себе она это никогда не примеряла. И вот теперь, впервые со дня того пикника, она осознала, на что обрекла себя по собственной воле. Мысль о том, что этот чужой мальчишка, за которого она вовсе не желала выходить, ляжет к ней в постель в тот миг, когда сердце ее разрывается от горького раскаяния в собственной поспешности и от боли из-за навсегда утраченного Эшли, была невыносима. Когда Чарльз в нерешительности направился к кровати, она проговорила хриплым шепотом:

– Если ты посмеешь подойти ко мне, я закричу. Закричу так, что все услышат! Убирайся прочь! Не смей меня трогать!

И потому Чарльз Гамильтон провел свою первую брачную ночь в кресле в углу – не чувствуя себя, впрочем, слишком несчастным, поскольку полагал, что в полной мере понимает стыдливость и деликатность своей невесты. Он был готов покорно ждать, пока ее страх утихнет, только… только… Он вздохнул, устраиваясь поудобнее, ведь очень скоро ему предстояло отправиться на фронт.

Если собственная свадьба Скарлетт напоминала кошмар, то торжество Эшли было еще мучительнее. Скарлетт в своем яблочно-зеленом платье, сшитом специально второго дня, стояла в гостиной «Двенадцати Дубов» среди сияния сотен свечей, стиснутая тем же людским морем, что и накануне, и видела, как простое личико Мелани Гамильтон озарилось неземной красотой в тот миг, когда она стала Мелани Уилкс. Отныне Эшли был потерян навеки. Ее Эшли. Нет, теперь уже не ее. А принадлежал ли он ей хоть когда-нибудь? Всё в ее голове перепуталось, а сама голова была так тяжела, так сбита с толку. Он ведь клялся, что любит ее, но что же тогда встало между ними? Если бы только суметь вспомнить. Своим браком с Чарльзом она заставила округу замолчать, но что это значило теперь? Когда-то это казалось важным, а ныне лишилось всякого смысла. Значение имел лишь Эшли. Он был утрачен, а она оказалась замужем за человеком, к которому не питала любви – лишь деятельное презрение.

О, как горько она раскаялась во всем содеянном! Ей не раз доводилось слышать о людях, что назло другим готовы отрезать себе нос, но до сих пор то были лишь пустые слова. Теперь же она слишком хорошо уяснила их смысл. И наряду с неистовым желанием избавиться от Чарльза, вновь оказаться в безопасности Тары и снова стать свободной девушкой, в ней жило сознание: виновна лишь она сама. Эллен силилась ее остановить, а она не пожелала слушать.

Так и протанцевала она всю ночь на свадьбе Эшли точно в тумане, бросая слова и улыбки машинально, и с бессвязным недоумением думала о том, сколь же люди слепы, если принимают ее за счастливую новобрачную и не видят, что сердце ее разбито вдребезги. Что ж, слава Богу, что не видят!

В ту ночь, когда Мамушка помогла ей раздеться и удалилась, а Чарльз робко вышел из гардеробной, гадая, не придется ли ему и вторую ночь коротать в жестком кресле, Скарлетт внезапно разрыдалась. Она плакала до тех пор, пока Чарльз не забрался к ней в постель и не попытался ее утешить; плакала беззвучно, пока слезы не иссякли совсем, и, в конце концов, затихла, тихо всхлипывая у него на плече.

Если бы не война, за венчанием последовала бы неделя визитов по всему округу с балами и пикниками в честь двух молодых пар, прежде чем они отправились бы в свадебное путешествие – в Саратогу или к источникам Уайт-Салфер-Спрингс. Но спустя неделю после свадьбы Чарльз уехал к полковнику Уэйду Хэмптону, а еще две недели спустя Эшли и Отряд тоже отбыли, оставив весь округ точно осиротевшим.

За эти две недели Скарлетт ни разу не осталась с Эшли наедине, не перемолвилась с ним и словом без свидетелей. Даже в тяжкую минуту прощания, когда он заехал в Тару по пути к поезду, поговорить им не удалось. Мелани в шляпке и шали, уже облеченная достоинством молодой замужней дамы, висела у него на руке, а все обитатели Тары, черные и белые, высыпали проводить Эшли на войну.

Мелани произнесла:

– Ты должен поцеловать Скарлетт, Эшли. Она ведь теперь моя сестра.

Эшли склонился и коснулся ее щеки холодными губами; лицо его было напряженным и суровым. Даже в этом поцелуе Скарлетт не нашла радости – слишком горько было от того, что именно Мелли подсказала ему это сделать. На прощание Мелани так крепко стиснула ее в объятиях, что едва не задушила.

– Ты ведь непременно приедешь в Атланту и станешь навещать меня и тетю Питтипэт, не правда ли? Ах, дорогая, мы так жаждем тебя видеть! Нам так хочется поближе узнать жену нашего Чарли.

Минуло пять недель, в течение которых от Чарльза приходили письма – робкие, восторженные, преисполненные нежности; он писал о своей любви, о планах на грядущее, когда войне настанет конец, о горячем желании совершить подвиг ради нее и о своем бесконечном восхищении командиром, Уэйдом Хэмптоном. На седьмой неделе пришла телеграмма от самого полковника Хэмптона, а следом за ней и письмо – доброе, сдержанное послание с соболезнованиями. Чарльз скончался. Полковник отправил весть не сразу лишь потому, что Чарльз, почитая свою болезнь пустяковой, не желал тревожить близких. Несчастному юноше не только не досталась та любовь, которую он считал завоеванной, но и все его надежды на славу и доблесть на поле брани были жестоко обмануты. Он умер быстро и бесславно – от воспаления легких после кори, так и не успев приблизиться к врагу ближе, чем позволяли границы лагеря в Южной Каролине.

В свой срок у Чарльза родился сын, и, поскольку в ту пору было принято нарекать мальчиков именами отцовских командиров, ребенка назвали Уэйдом Хэмптоном Гамильтоном. Узнав о своей беременности, Скарлетт рыдала от отчаяния и молила о смерти. Однако она выносила дитя почти без неудобств, родила с удивительной легкостью и оправилась так стремительно, что Мамушка с глазу на глаз заявила ей, что это просто-напросто неприлично: истинным леди полагается страдать куда сильнее. Скарлетт не желала этого ребенка и тяготилась его появлением, а теперь, когда он уже явился на свет, ей всё равно казалось невозможным признать его своим, частью собственного существа.

Телесно после рождения Уэйда она восстановилась постыдно быстро, но душевно оставалась оглушенной и нездоровой. Настроение ее то падало в бездну, то вяло поднималось, вопреки всем усилиям обитателей плантации вернуть ей былую бодрость. Эллен ходила с тревожно нахмуренным лбом, Джеральд бранился еще пуще прежнего и привозил из Джонсборо бессмысленные дары. Даже старый доктор Фонтейн признал свое поражение: его укрепляющее снадобье из серы, патоки и трав не возымело на нее никакого действия. Он признался Эллен по секрету, что Скарлетт подтачивает разбитое сердце – именно оттого она то раздражительна, то безжизненно апатична. Но Скарлетт, пожелай она заговорить, могла бы растолковать им, что причина кроется совсем в ином и она куда сложнее. Она не стала бы признаваться, что вид у нее столь унылый от невыносимой скуки, от недоумения перед самим фактом собственного материнства и – более всего – от отсутствия Эшли.

Скука ее была острой и неотступной. С тех пор как Отряд отбыл на войну, округ лишился всякой жизни и всяких развлечений. Все интересные молодые люди исчезли – четверо Тарлтонов, двое Калвертов, Фонтейны, Манро и все прочие привлекательные юноши из Джонсборо, Фейетвилла и Лавджоя. Остались лишь мужчины почтенного возраста, калеки и женщины, и все они только и делали, что вязали, шили, растили как можно больше хлопка и маиса, откармливали скот для нужд армии. Ни одного настоящего мужчины нельзя было встретить, разве что раз в месяц мимо проезжал обозный отряд под началом Фрэнка Кеннеди, немолодого поклонника Сьюлин, собиравший провиант. Люди в обозе были не слишком занимательны, а вид того, как Фрэнк по-прежнему робко ухаживает за сестрой, раздражал Скарлетт до такой степени, что ей становилось трудно сохранять даже простую вежливость. Если бы только он и Сьюлин наконец покончили с этим затянувшимся делом!

Но даже если бы обозный отряд и представлял собой нечто более захватывающее, ее положения это бы не переменило. Она была вдовой, и сердце ее будто бы покоилось в могиле. По крайней мере, все так полагали и ожидали от нее соответствующего поведения. Это приводило ее в ярость, потому что, как ни старалась она, припомнить Чарльза иначе, чем с телячьим выражением лица в тот миг, когда она дала согласие на брак, ей не удавалось. Да и этот образ уже постепенно тускнел. Но всё равно она считалась вдовой, а значит, обязана была следить за каждым своим шагом. Не для нее теперь были радости незамужних барышень. Она должна была быть серьезной и отстраненной. Эллен очень долго втолковывала ей это после того, как однажды застала лейтенанта из обозного отряда раскачивающим Скарлетт на качелях в саду так, что та визжала от восторга. Глубоко встревоженная, Эллен объяснила ей, как легко вдова может дать пищу для пересудов. Поведение вдовы должно быть вдвое осмотрительнее, чем поведение замужней дамы.

«А Господь свидетель, – уныло размышляла Скарлетт, послушно внимая мягкому голосу матери, – замужние женщины и без того никогда не веселятся. Так что вдовам остается только умереть».

Вдова обязана была носить отталкивающие черные платья без малейшей отделки, без цветка, без единой ленты или кружева, без украшений – за исключением траурных брошей из оникса или ожерелий, сплетенных из волос покойного мужа. Черная креповая вуаль на шляпке должна была достигать колен, и только спустя три года вдовства дозволялось укоротить ее до плеч. Вдовам не полагалось болтать весело и смеяться в голос. Даже улыбка у них должна была быть печальной, трагической. И, что хуже всего, им никоим образом не следовало выказывать интерес к мужскому обществу. А если какой-нибудь мужчина окажется настолько дурно воспитан, что сам проявит к ней интерес, она обязана была тотчас остудить его пыл достойной, но тщательно подобранной ссылкой на покойного супруга. О да, угрюмо думала Скарлетт, некоторые вдовы впоследствии и впрямь снова выходят замуж – когда становятся старыми и испитыми. Только как именно им это удается, одному Богу известно, при столь неусыпной бдительности соседей. И обычно – за какого-нибудь отчаявшегося старого вдовца с обширной плантацией и дюжиной детей.

Брак и сам по себе был сомнительной вещью, а уж вдовство – о, это означало, что жизнь завершилась навсегда! Как же люди были глупы, твердя, каким утешением должен стать для нее маленький Уэйд Хэмптон теперь, когда Чарльза нет! Как нелепо было уверять, будто теперь у нее есть ради чего жить! Все твердили, как сладостно, что у нее остался этот посмертный знак ее любви, и, естественно, она не спешила разрушать их иллюзии. Но сама эта мысль была от нее бесконечно далека. Интерес к Уэйду был у нее ничтожный, и временами ей стоило труда вообще вспомнить, что он ее собственный ребенок.

Каждое утро она пробуждалась, и одно сонное мгновение снова была Скарлетт О’Хара: солнце ярко сияло в ветвях магнолии за окном, пересмешники пели, сладкий аромат жарящегося бекона доносился в комнату. Она снова была молодой и свободной от забот. И тут раздавался жалобный, голодный плач, и всякий раз возникала эта короткая, испуганная мысль: «Отчего это в доме ребенок?» А после она вспоминала, что ребенок – ее собственный. Всё это было крайне странно и сбивало с толку.

И Эшли! О, более всего на свете – Эшли! Впервые в жизни она возненавидела Тару, возненавидела длинную красную дорогу, уходящую вниз к реке, возненавидела красные поля, где пробивался молодой хлопок. Каждый клочок земли, каждое дерево, ручей, тропинка, каждая дорожка для верховой езды напоминали ей о нем. Он принадлежал другой женщине и ушел на войну, но призрак его по-прежнему бродил по дорогам в сумерках, по-прежнему улыбался ей из сонных серых глаз в тенях веранды. Всякий раз, когда с речной дороги, идущей от «Двенадцати Дубов», до нее доносился стук копыт, у нее на сладостное мгновение вспыхивала надежда: «Эшли!»

Теперь она ненавидела и «Двенадцать Дубов», а ведь когда-то любила их. Она ненавидела их – и всё же тянулась туда, чтобы слышать, как Джон Уилкс и девушки толкуют о нем, чтобы слышать, как они читают его письма из Виргинии. Это причиняло ей боль, но она всё равно должна была это слушать. Чопорная Индия и пустоголовая болтушка Хани были ей неприятны, и она знала, что и они платят ей тем же, но удержаться и не ездить к ним не могла. А всякий раз, возвращаясь из «Двенадцати Дубов» домой, она мрачно падала на кровать и отказывалась даже вставать к ужину.

Именно этот отказ от трапезы и тревожил Эллен и Мамушку более всего. Мамушка приносила наверх соблазнительные подносы и ласково внушала, что теперь, став вдовой, она может есть сколько душе угодно, но у Скарлетт не было аппетита. Когда доктор Фонтейн серьезно сказал Эллен, что разбитое сердце нередко ведет к чахотке и что женщины порой тают и сходят в могилу от тоски, Эллен побледнела: потому что именно этот страх она и таила всё это время в сердце.

– Неужели ничего нельзя предпринять, доктор?

– Лучше всего на свете ей поможет перемена мест, – ответил доктор, который и сам был бы рад избавиться от столь неудобной пациентки.

Так Скарлетт, без всякого воодушевления, отправилась с ребенком сперва к родне О’Хара и Робийяров в Саванну, а затем к сестрам Эллен – Полине и Юлали – в Чарлстон. Но уже через месяц она снова вернулась в Тару, гораздо раньше, чем ожидала Эллен, и не объяснила толком, отчего приехала. В Саванне к ней были добры, но Джеймс и Эндрю с женами были людьми уже пожилыми и довольствовались тем, что тихо сидели и говорили о прошлом, которое не интересовало Скарлетт. С Робийярами было то же самое. А Чарлстон, по мнению Скарлетт, был просто ужасен.

Тетя Полина с мужем – маленьким старичком с сухой, ломкой учтивостью и рассеянным видом человека, живущего как будто в иной эпохе, – жила на плантации у реки, еще более оторванной от мира, чем Тара. Ближайший сосед находился в двадцати милях через темные дороги, идущие сквозь глухие джунгли кипарисовых болот и дубняков. Живые дубы, с которых свисали серые занавеси мха, внушали Скарлетт жуткий страх и всё время напоминали ей рассказы Джеральда об ирландских привидениях, блуждающих в мерцающем сером тумане. Делать там было совершенно нечего, только целыми днями вязать, а по вечерам слушать, как дядя Кэри читает вслух назидательные сочинения мистера Бульвера-Литтона.

Юлали, скрытая за высокой стеной сада в большом доме на Бэттери в Чарлстоне, была ничуть не веселее. Привыкшая к широким просторам катящихся красных холмов, Скарлетт чувствовала себя там словно в темнице. Общественной жизни здесь было больше, чем у тети Полины, но люди ей не нравились – со своими манерами, традициями и вечным подчеркиванием семейных связей. Она прекрасно понимала, что все эти люди считают ее ребенком мезальянса и недоумевают, как вообще какая-нибудь Робийяр могла выйти за новоприбывшего ирландца. Скарлетт была уверена, что за ее спиной тетя Юлали извиняется за нее. Это приводило ее в ярость: ей самой до «семьи» не было дела, как и ее отцу. Она гордилась Джеральдом и тем, чего он добился без чьей бы то ни было помощи, кроме собственной хитрой ирландской головы.

И еще чарлстонцы слишком уж много воображали о себе из-за Форт-Самтера! Господи, неужели они не понимали, что если бы именно они не оказались настолько глупы, чтобы сделать первый выстрел и начать войну, то кто-нибудь другой сделал бы это вместо них? Привыкшая к звучным, быстрым голосам горной Джорджии, Скарлетт находила растянутые, плоские голоса побережья ужасно аффектированными. Ей казалось, что если она еще хоть раз услышит, как говорят «паамс» вместо «palms», «хуус» вместо «house», «воонт» вместо «won’t» и «Маа и Паа» вместо обычных «Ma и Пa», то просто закричит. Это раздражало ее настолько, что однажды, во время официального визита, она в отчаянии передразнила джеральдов ирландский выговор – к ужасу тетки. И тогда она вернулась в Тару. Лучше уж пусть ее мучат воспоминания об Эшли, чем чарлстонские акценты.

Эллен, день и ночь хлопотавшая над тем, чтобы удвоить производительность Тары ради нужд Конфедерации, пришла в истинный ужас, когда её старшая дочь вернулась из Чарлстона – исхудавшая, бледная и преисполненная язвительности. Она и сама по собственному опыту знала, сколь горько бывает разбитое сердце, и долгими ночами, лежа подле храпящего Джеральда, силилась придумать способ, который помог бы облегчить страдания Скарлетт. Тетка Чарльза, мисс Питтипэт Гамильтон, уже неоднократно присылала письма, заклиная позволить Скарлетт надолго приехать в Атланту, и лишь теперь Эллен впервые отнеслась к этой мысли со всей серьезностью.

«Мы с Мелли остались совершенно одни в огромном доме, лишившись всякой мужской защиты, – писала мисс Питтипэт, – теперь, когда наш дорогой Чарли покинул нас. Разумеется, у меня есть брат Генри, однако он не живет с нами постоянно. Впрочем, Скарлетт, вероятно, уже упоминала тебе о Генри. Правила приличия не позволяют мне распространяться о нем более подробно. Мелли и я чувствовали бы себя в гораздо большей безопасности, если бы Скарлетт была подле нас. Три одинокие женщины – это всё же надежнее, чем две. К тому же, быть может, милая Скарлетт обрела бы некое утешение в своей печали, подобно Мелли, которая находит успокоение в заботе о наших доблестных мальчиках в местных госпиталях… И, конечно же, мы обе мечтаем поскорее увидеть дорогого крошку…»

И вот дорожный сундук Скарлетт был вновь уложен – на сей раз в него легли лишь вдовьи траурные платья, – и она отбыла в Атланту в сопровождении Уэйда Хэмптона и его няньки Присси. С собой она увозила бесконечные наставления Эллен и Мамушки касательно правил поведения и сто долларов в банкнотах Конфедерации, полученных от Джеральда. Поездка в Атланту не сулила ей особой радости. Тетю Питти она почитала за одну из самых вздорных и глупых старух на свете, а мысль о жизни под одним кровом с супругой Эшли была ей глубоко противна. Однако Тара и весь округ, пропитанные болезненными воспоминаниями, стали для нее непосильной ношей, и любая перемена теперь казалась желанной.

Часть II

Глава восьмая

Когда в то майское утро 1862 года поезд вез Скарлетт на север, она размышляла о том, что Атланта едва ли окажется столь же унылой, как Чарлстон или Саванна. Несмотря на затаенную неприязнь к мисс Питтипэт и Мелани, она с нескрываемым любопытством гадала, как изменился город с момента ее последнего визита – той самой зимой, незадолго до начала грозных событий.

Атланта всегда занимала в ее сердце особое место, возможно, потому, что еще в детстве Джеральд внушил ей мысль, будто она и этот город – ровесники. Став старше, Скарлетт поняла, что отец, по своему обыкновению, слегка приукрасил действительность ради красного словца; однако Атланта и впрямь была лишь на девять лет старше ее. В сравнении с любым другим городом, о котором ей доводилось слышать, она казалась поразительно, вызывающе молодой. Саванна и Чарльстон были старые, почтенные города – один приближался к концу своего второго столетия, другой уже шагнул в третье. В глазах юной Скарлетт оба они напоминали почтенных бабушек, мирно обмахивающихся веерами на солнцепеке. Атланта же принадлежала к ее собственному поколению – дерзкая, шумная, грубоватая во всех проявлениях юности, такая же упрямая и порывистая, как и сама Скарлетт.

Легенда Джеральда строилась на том, что ее и Атланту окрестили в один и тот же год. За девять лет до появления Скарлетт на свет поселение последовательно звали Терминусом, затем – Мартазвиллом, и лишь в год ее рождения оно обрело имя Атланты.

Когда Джеральд впервые перебрался в северную Джорджию, никакой Атланты не существовало и в помине – на том месте простиралась нетронутая дикая глушь. Но уже в 1836 году власти штата одобрили постройку железной дороги, ведущей на северо-запад через земли, некогда принадлежавшие племени чероки. Конечный пункт пути был определен – Теннесси и далее Запад, – но начальная точка в Джорджии оставалась неясной до тех пор, пока год спустя инженер не вбил кол в красную глину, отметив южный предел линии. Так началась история Атланты, рожденной под именем Терминус.

В ту пору в северной части штата железных дорог почти не знали. Но за годы, прошедшие до женитьбы Джеральда на Эллен, крошечное поселение в двадцать пяти милях от Тары постепенно превратилось в деревню, а рельсы медленно, но верно продвигались на север. Затем наступила эра бурного строительства. Из Огасты проложили вторую ветку, связавшую восток с новой линией на Теннесси. Из древней Саванны третья дорога протянулась к Мейкону, а затем – на север, через округ самого Джеральда, прямиком к Атланте, открывая портовым грузам путь на Запад. Наконец, из того же узла была построена четвертая линия – на юго-запад, к Монтгомери и Мобилу.

Рожденная волей железных дорог, Атланта росла вместе с ними. Став перекрестком всех путей – северных и южных, восточных и западных, – маленький поселок мгновенно преобразился. Всего за семнадцать лет, срок жизни самой Скарлетт, Атланта превратилась из вбитого в землю кола в процветающий город с десятитысячным населением, приковав к себе взоры всего штата. Старые, степенные города взирали на этот суетливый новодел с тем же чувством, что курица испытывает к случайно высиженному утенку. Они недоумевали: отчего это место столь непохоже на остальную Джорджию? Почему оно растет с такой пугающей быстротой? Ведь, рассуждали они, за душой у него нет ничего достойного – лишь переплетение рельсов да толпа не в меру напористых людей.

И впрямь, те, кто населял Атланту, были людьми деятельными и неуемными. Неспокойные натуры из старых районов штата и из-за его пределов стекались в город, раскинувшийся вокруг вокзала. Они прибывали, полные энтузиазма, и возводили лавки вдоль пяти дорог из красной глины, сходившихся у станции. Строили добротные дома на Уайтхолл-стрит, Вашингтон-стрит и вдоль высокого хребта, где бесчисленные поколения индейцев протоптали тропу Пичтри. Они гордились своим детищем, его ростом и собственной способностью созидать. И Атланте не было никакого дела до того, что о ней думали в Саванне или Мейконе.

Скарлетт всегда любила Атланту именно за те черты, за которые другие города это место осуждали. Подобно ей самой, этот город был сплавом старого и нового, где старое частенько пасовало в схватках с волевым и неукротимым новым. В этом родстве было нечто личное и волнующее – город был крещен одновременно с ней.

Накануне бушевал неистовый ливень, но к приезду Скарлетт солнце уже вовсю старалось подсушить улицы, успевшие превратиться в бурные потоки красной грязи. У вокзала мягкая почва была до такой степени взбита копытами и колесами, что напоминала огромное свиное болото; повозки то и дело вязли в колеях по самую ступицу. Вереницы армейских фургонов и санитарных карет, подвозивших провизию и раненых к поездам, лишь усугубляли хаос: возы с трудом преодолевали жижу под аккомпанемент ругани возниц, мулы бились и вставали на дыбы, а брызги грязи разлетались во все стороны.

Скарлетт замерла на подножке вагона – хрупкая, бледная фигурка в траурном черном шелке, с длинной креповой вуалью, развевающейся за спиной. Она медлила, опасаясь безнадежно испортить туфельки и подол, и с тревогой вглядывалась в кричащую сутолоку, ища глазами мисс Питтипэт. Румяной и пухлой дамы нигде не было видно, но, пока Скарлетт в растерянности озиралась, к ней сквозь грязь направился сухопарый пожилой негр. Его курчавые волосы были тронуты сединой, а во всем облике сквозила величавая властность; шляпу он почтительно держал в руках.

– Это ведь вы, мисс Скарлетт? – обратился он к ней. – Я Питер, кучер мисс Питти. Не вздумайте спускаться в эту хлябь, – сурово распорядился он, заметив, что Скарлетт уже подобрала юбки. – Вы точь-в-точь как мисс Питти: та тоже, как дитя малое, всё боится ноги замочить. Позвольте, я перенесу вас.

Несмотря на кажущуюся хрупкость, он легко подхватил ее на руки. Заметив на площадке вагона Присси с младенцем, Питер нахмурился:

– Это ваше дитя, мисс Скарлетт? Мисс, эта девчонка слишком молода, чтобы присматривать за единственным наследником мистера Чарльза! Мы об этом еще поговорим. Эй ты, иди следом да смотри не вырони малыша.

Скарлетт безропотно позволила ему нести себя и так же кротко сносила резкие замечания, которыми дядя Питер осыпал ее и Присси. Пока они пробирались сквозь грязь, а Присси, обиженно надувшись, шлепала сзади, Скарлетт вспомнила рассказы Чарльза об этом человеке.

«Он прошел с отцом всю мексиканскую кампанию, выхаживал его после ран – можно сказать, вырвал из лап смерти. Дядя Питер, по сути, вырастил нас с Мелани, ведь мы были совсем крохами, когда родителей не стало. Тетя Питти в ту пору рассорилась с братом, дядей Генри, и переехала к нам, чтобы заменить мать. Она существо на редкость беспомощное – добрый взрослый ребенок, и дядя Питер относится к ней соответствующим образом. Она не в силах была принять ни одного решения, и Питер взял это на себя. Именно он постановил, что в пятнадцать лет мне нужно увеличить содержание, и настоял на моем обучении в Гарварде, вопреки желанию дяди Генри оставить меня здесь. Он же решил, когда Мелли пора выходить в свет и укладывать волосы по-взрослому. Он указывает тете Питти, когда на улице слишком сыро для визитов и когда ей следует накинуть шаль… Это самый проницательный старик из всех, кого я знаю, и бесконечно преданный. Беда лишь в том, что он безраздельно владеет нами тремя – и сам прекрасно это сознает».

Слова Чарльза нашли свое полное подтверждение в ту же секунду, едва Питер взобрался на козлы и взялся за кнут.

– Мисс Питти пребывает в неописуемом волнении оттого, что не смогла встретить вас лично, – важно промолвил он. – Она опасается, что вы превратно истолкуете ее отсутствие, но я внушил ей: им с мисс Мелли незачем только пачкать подолы и губить новые наряды в этой хляби, а я и сам сумею всё растолковать. Мисс Скарлетт, вам бы лучше взять дитя на руки. Эта малая черная дурочка его непременно выронит.

Скарлетт бросила взгляд на Присси и тяжело вздохнула. Присси решительно не годилась на роль няньки. Ее недавнее превращение из худенькой девчонки в коротком платьице с туго стянутыми косичками в величественную особу в длинном ситцевом наряде и накрахмаленном белом тюрбане подействовало на нее слишком опьяняюще. Она никогда не удостоилась бы столь высокого звания так рано, если бы не суровые требования войны, обрушившиеся на Тару и не позволившие Эллен отпустить вместе с дочерью ни Мамушку, ни Дилси, ни даже Розу или Тину. Прежде Присси никогда не удалялась от Двенадцати Дубов или Тары далее чем на милю, и сама поездка в поезде вкупе с новообретенным достоинством няни едва умещались в ее крохотной головке. Двадцатимильный путь от Джонсборо до Атланты так вскружил ей голову, что всю дорогу Скарлетт была вынуждена сама держать младенца на руках. А теперь вид множества домов и людей окончательно лишил Присси остатков самообладания. Она крутилась по сторонам, тыкала пальцем в каждое окно, подпрыгивала от восторга и так немилосердно трясла сверток с ребенком, что тот заходился в жалобном плаче.

Скарлетт со щемящей тоской вспомнила теплые, надежные руки Мамушки. Мамушке стоило лишь принять дитя – и крики мгновенно стихали. Но Мамушка осталась в Таре, и поделать с этим было ничего нельзя. Забрать же маленького Уэйда у Присси сейчас казалось затеей бесполезной: на руках у матери он орал ничуть не меньше. К тому же он непременно принялся бы дергать за ленты шляпки и, вероятнее всего, безнадежно измял бы ей платье. Посему Скарлетт предпочла сделать вид, будто не слышала наставления дяди Питера.

«Быть может, со временем я и постигну науку обращения с детьми, – с досадой подумала она, пока карета качалась и подпрыгивала, выбираясь из грязевого месива у вокзала, – но вот возиться с ними мне не понравится никогда». И когда Уэйд окончательно посинел от натужного крика, она раздраженно бросила:

– Дай ему ту сахарную соску, что у тебя в кармане, Присси. Сделай что угодно, лишь бы он умолк. Я вижу, что он голоден, но сейчас ничем не могу ему помочь.

Присси извлекла сахарную соску, предусмотрительно сунутую ей утром Мамушкой, и вопли младенца, наконец, затихли. Когда воцарился относительный покой и перед взором Скарлетт поплыли новые, незнакомые виды, настроение ее начало постепенно улучшаться. Как только дядя Питер сумел вытянуть экипаж из глубоких ям и свернуть на Пичтри-стрит, она впервые за долгие месяцы ощутила подлинный, живой интерес. Как же преобразился город! Казалось немыслимым, чтобы с момента ее последнего визита – а прошло немногим более года – эта маленькая, хорошо знакомая ей Атланта успела так измениться.

За последний год она была столь поглощена собственным горем и так скучала при всяком упоминании о военных действиях, что и не подозревала: едва грянули первые залпы, Атланта переродилась. Те самые стальные магистрали, что в мирные дни превратили ее в перекресток торговых путей, ныне обрели жизненно важное стратегическое значение. Удаленная от полей сражений, Атланта и ее рельсы стали связующим звеном между двумя армиями Конфедерации – той, что стояла в Виргинии, и той, что сражалась в Теннесси и на Западе. Точно так же город связывал оба фронта с глубоким Югом, откуда шло всё снабжение. Откликаясь на нужды военного времени, Атланта превратилась в мощный промышленный центр, госпитальную базу и один из ключевых пунктов сбора продовольствия и амуниции.

Скарлетт всматривалась в очертания улиц, тщетно ища тот тихий городок, который остался в ее памяти. Его более не существовало. Перед ней раскинулся иной город – точно младенец, в одночасье превратившийся в шумного, грубого великана.

Атланта гудела, словно растревоженный улей, гордо сознавая свою незаменимость, и работа здесь кипела и днем, и ночью: сельскохозяйственный край стремительно перековывался в индустриальный. До войны к югу от Мэриленда почти не водилось ни хлопчатобумажных мануфактур, ни шерстобитных мельниц, ни арсеналов, ни машиностроительных мастерских – и этим южане даже гордились. Юг рождал блестящих государственных мужей и доблестных воинов, плантаторов и целителей, законоведов и поэтов – но уж никак не инженеров или механиков. Пусть янки услаждают себя подобными низменными ремеслами. Однако теперь гавани Конфедерации были наглухо заперты вражескими эскадрами, лишь тонкий ручеек товаров просачивался сквозь блокаду из Европы, и Юг в отчаянии силился сам производить всё необходимое для победы. Север мог призвать на помощь ресурсы всего мира – и в товарах, и в людях; тысячи ирландцев и немцев вливались в ряды армии Союза, привлеченные щедрым жалованьем. Юг же был вынужден замкнуться в самом себе.

В Атланте теперь вовсю трудились машиностроительные заводы, с мучительной медлительностью создававшие станки для производства боеприпасов – мучительной оттого, что на Юге почти не имелось машин, с которых можно было бы снять мерки, и почти каждое колесо, каждую шестерню приходилось вытачивать по чертежам, чудом доставленным через блокаду из Англии. На улицах Атланты теперь то и дело встречались чужеземные лица, и горожане, которые еще год назад насторожились бы, услышав западный выговор, ныне не обращали внимания на иноземную речь инженеров, рискнувших жизнью, чтобы налаживать производство. То были мастера, без которых Конфедерации пришлось бы крайне туго в изготовлении оружия и пороха.

Город пульсировал от такого напряжения, что, казалось, само биение его сердца можно было ощутить кожей: работа не замирала ни на миг, нагнетая по стальным артериям к обоим фронтам всё необходимое. Поезда ревели, прибывая и отбывая во всякий час суток. Сажа с новых фабрик оседала на белоснежные фасады домов, точно черный дождь. По ночам в небе полыхало зарево печей, и стук тяжелых молотов не смолкал долго после того, как обыватели ложились спать. Там, где еще год назад зеленели пустыри, ныне высились корпуса заводов, выпускавших сбрую, седла и обувь; артиллерийские мастерские, где ковались винтовки и отливались пушки; прокатные станы, отливавшие рельсы и вагоны взамен уничтоженных врагом. Множество предприятий изготовляли шпоры, трензели, пряжки, палатки, пуговицы и сабли. Литейные уже начали испытывать острую нужду в металле: из-за блокады он почти не поступал, а рудники Алабамы остановились, так как шахтеры ушли на фронт. Теперь в Атланте не осталось ни железных оград, ни изящных беседок, ни кованых ворот, ни даже чугунных изваяний на лужайках – всё это безжалостно отправилось в плавильные котлы.

Вдоль Пичтри-стрит и на прилегающих улицах разместились штабы различных ведомств, и каждое здание кишело людьми в мундирах: интендантство, сигнальная служба, почта, комендантское управление. На окраинах раскинулись коневодческие депо, где в огромных загонах теснились животные, а в боковых переулках тянулись бесконечные ряды госпиталей. По рассказам дяди Питера Скарлетт начинала осознавать, что Атланта превратилась в город раненых: лечебницы были повсюду – общие, инфекционные, для выздоравливающих. И каждый божий день поезда выгружали у Файв-Пойнтс всё новых и новых страдальцев.

Прежний тихий городок канул в Лету, и облик растущего гиганта был преисполнен неукротимой энергии. Вид такого множества спешащих людей почти лишал Скарлетт дыхания – ее, привыкшую к деревенскому покою, – но это ей определенно нравилось. В самом воздухе разлилось нечто бодрящее, поднимавшее дух. Ей чудилось, будто она физически ощущает этот лихорадочный, уверенный ритм городского сердца, бьющийся в унисон с ее собственным.

Пока экипаж с трудом преодолевал глубокие колеи главной улицы, она с любопытством отмечала и новые постройки, и новые лица. Тротуары были запружены мужчинами в форме, со знаками различия всех родов войск; узкая мостовая была забита каретами, санитарными фургонами и крытыми обозными повозками, возницы которых осыпали друг друга проклятиями, пока мулы натужно вытягивали колеса из грязи. Курьеры в серых мундирах, обдавая прохожих брызгами, неслись от одного штаба к другому с донесениями; раненые ковыляли на костылях, поддерживаемые заботливыми дамами; с плацев, где из новобранцев ковали солдат, доносились призывные звуки труб и громкие команды. Сердце Скарлетт на миг замерло, когда дядя Питер указал кнутом на группу угрюмых людей в синих мундирах, которых под конвоем гнали к вокзалу для отправки в лагерь. Так она впервые в жизни воочию увидела солдат врага.

«О!» – пронеслось у нее в голове, и это была первая подлинная радость, испытанная ею со дня того памятного пикника. – «Мне здесь определенно понравится! Здесь всё такое живое, такое захватывающее!»

Город оказался еще более многоликим, чем ей представлялось. Повсюду множились новые питейные заведения; женщины сомнительного поведения, следовавшие за армией, наводнили Атланту, и дома терпимости процветали к вящему ужасу благочестивых прихожан. Каждая гостиница, каждый пансион и частный дом были переполнены приезжими, желавшими быть ближе к раненым родственникам. Каждую неделю устраивались званые вечера, балы и благотворительные базары, гремели военные свадьбы, на которые женихи прибывали в краткосрочный отпуск в нарядных серых мундирах, а невесты блистали в платьях, доставленных через блокаду. Под скрещенными саблями проходили молодые, тосты пили шампанским, также прорвавшимся сквозь кордон, и расставания были полны горьких слез. По ночам темные аллеи оглашались звуками быстрых шагов, а из окон доносились мелодии фортепьяно – нежные женские голоса сливались с голосами офицеров в печальных балладах, увлажняя слезами юные глаза, еще не познавшие всей глубины истинного горя.

Пока они продолжали свой путь, Скарлетт без конца засыпала дядю Питера вопросами, а он с гордостью отвечал, указывая кнутом то в одну, то в другую сторону.

– Это арсенал, мисс. Истинно так, мэм, там и ружья хранят, и прочее военное снаряжение. А то вовсе не лавки, то блокадные конторы. Полноте, мисс Скарлетт, неужто вы и впрямь не слыхали про блокадные конторы? Там иноземцы заседают, что наш конфедератский хлопок скупают да вывозят через Чарлстон и Уилмингтон, а нам взамен порох шлют. Нет, мэм, я и сам не знаю, что они за люди. Мисс Питти толкует, будто англичане, да только проку в том мало – никто ни слова не разберет из их речи. А дыму-то сколько, мэм! От этой сажи у мисс Питти все шелковые лоскутки прахом пошли. Всё литейные да прокатные заводы коптят. А грохот от них по ночам такой, что сна ни в одном глазу. Нет, мисс, я не могу в колее застревать, чтоб вы глазели по сторонам. Я мисс Питти обещался в целости и сохранности вас прямо к крыльцу доставить… Мисс Скарлетт, будьте добры, поклонитесь. Вон миссис Мерривезер и миссис Элсинг вам знаки подают.

Скарлетт смутно припомнила этих дам: они навещали Тару во время ее свадьбы и слыли ближайшими подругами мисс Питтипэт. Она поспешно обернулась в ту сторону, куда указывал дядя Питер, и отвесила поклон. Обе дамы сидели в экипаже подле галантерейной лавки. Сам владелец магазина и двое его помощников застыли на краю тротуара, прижимая к груди охапки рулонов хлопковой ткани, которую только что демонстрировали знатным покупательницам. Миссис Мерривезер, статная и дородная женщина, была затянута в корсет столь немилосердно, что ее грудь выдавалась вперед, напоминая нос боевого корабля. Серебро в ее волосах соседствовало с накладной завитой челкой, которая упрямо сохраняла каштановый цвет и совершенно не желала сочетаться с остальной прической. Ее круглое, ярко нарумяненное лицо выражало редкую смесь добродушной проницательности и непоколебимой привычки распоряжаться. Миссис Элсинг была моложе, обладая хрупким и изящным телосложением; в ней всё еще угадывались черты былой красоты, а также некая блеклость былой свежести в сочетании с аристократической властностью.

Эти две особы вместе с третьей спутницей, миссис Уайтинг, являлись истинными столпами общества Атланты. Под их негласным надзором находились три прихода, к которым они принадлежали: они правили и духовенством, и хорами, и самими прихожанами. Они брали на себя устройство базаров, председательствовали в швейных кружках и сопровождали барышень на балах и пикниках. От их взора не укрывалось ничего: кто заключил выгодный союз, а кто совершил мезальянс; кто прикладывается к бутылке втайне от домашних; кто ожидает прибавления в семействе и в какой именно срок. В вопросах родословной каждого, кто имел хоть какой-то вес в Джорджии, Южной Каролине или Виргинии, они считались непререкаемыми авторитетами. Прочие штаты их не занимали вовсе, так как они были свято убеждены: достойный человек попросту не может происходить из иных земель. Они строго следили за соблюдением приличий и не упускали случая высказать свое суждение: миссис Мерривезер – во весь голос, миссис Элсинг – певучим, изящным речитативом, а миссис Уайтинг – встревоженным шепотом, по которому всякий понимал, сколь прискорбно ей даже касаться подобных материй. Эти три дамы питали друг к другу столь же искреннюю неприязнь и недоверие, как и правители первого римского триумвирата, и их тесный союз, по всей видимости, держался по этой же причине.

– Я еще вчера заявила Питти, что вы жизненно необходимы в моем госпитале! – зычно крикнула миссис Мерривезер, расплываясь в улыбке. – И не вздумайте давать обещаний миссис Мид или миссис Уайтинг!

– Ни в коем случае, – отозвалась Скарлетт. Она и понятия не имела, о чем толкует миссис Мерривезер, однако почувствовала приятное тепло от осознания того, что в этом городе ее ждут и в ней нуждаются. – Надеюсь вскоре увидеть вас!

Экипаж двинулся дальше, но вскоре вновь замер, пропуская двух дам с корзинами бинтов; те осторожно перебирались через дорогу по камням, стараясь не погубить наряды в грязи. В этот миг внимание Скарлетт привлекла фигура женщины на тротуаре. На ней было платье, чей яркий цвет казался совершенно неподобающим для улицы, а поверх него – кашемировая шаль с бахромой, ниспадавшей до самых каблуков. Обернувшись, Скарлетт увидела высокую красавицу с вызывающим лицом и копной рыжих волос – чересчур огненных, чтобы быть натуральными. Скарлетт впервые в жизни воочию видела женщину, о которой можно было с уверенностью сказать, что она искусственно изменила цвет своих волос, и потому глядела на нее с нескрываемым любопытством.

– Дядя Питер, кто это такая? – вполголоса спросила она.

– Не знаю, мисс.

– Вовсе неправда, вы отлично знаете. Кто она?

– Ее величают Белль Уотлинг, – проговорил дядя Питер, обиженно выпятив губу.

Скарлетт тотчас отметила, что в его устах имя прозвучало без обязательного «мисс» или «миссис».

– И чем же она занимается?

– Мисс Скарлетт, – проговорил Питер сурово, охаживая кнутом испуганную лошадь, – мисс Питти вряд ли обрадуется, ежели вы станете задавать вопросы, кои вас вовсе не касаются. Нынче в городе полно всякого отребья, о котором и поминать-то не стоит.

«Пресвятая Дева!» – подумала Скарлетт, мгновенно умолкнув под его укоризненным взглядом. – «Стало быть, это по-настоящему дурная женщина!»

Ей еще никогда не доводилось встречать особ подобного рода, и она едва не вывернула шею, стараясь подольше разглядеть незнакомку, пока та не затерялась в толчее.

Магазины и штабы армейских ведомств стали попадаться реже, уступая место пустырям. Наконец торговый квартал остался позади, и перед глазами предстали жилые дома. Скарлетт узнавала их, словно старых знакомцев: величественный и строгий особняк Лейденов; дом Боннеллов с его изящными белыми колоннами и зелеными ставнями; выстроенное из красного кирпича здание Маклюров в георгианском стиле, чей облик казался сдержанным и замкнутым за низкими бордюрами из самшита. Продвижение экипажа стало еще медленнее, так как с веранд, из цветущих садов и прямо с тротуаров дамы окликали Скарлетт. Одних она знала шапочно, других припоминала с трудом, а большинство видела впервые. Мисс Питти, судя по всему, успела оповестить о приезде гостьи каждого встречного. Крошку Уэйда приходилось то и дело поднимать на руках, дабы дамы, рискнувшие выйти к самому краю грязевого месива, могли выразить свое восхищение. Все наперебой звали ее в свои кружки по вязанию, шитью или в комитеты помощи раненым – непременно к себе и ни к кому иному, – и Скарлетт, не разбирая, раздавала обещания всем подряд.

Когда они проезжали мимо обширного зеленого дома, маленькая негритянка, поставленная караулить на ступенях крыльца, звонко закричала:

– Вот она! Едет!

Тотчас на пороге показались доктор Мид с супругой и их тринадцатилетний сын Фил. Они радостно приветствовали Скарлетт, и она вспомнила, что они также присутствовали на ее венчании. Миссис Мид поднялась на подножку кареты, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть младенца, а сам доктор, не побоявшись запачкать одежду, пробрался к дверце. То был высокий, худощавый мужчина с острой, тронутой сединой бородкой; платье висело на его костлявом теле так свободно, словно его наспех облачил в него порыв урагана. В Атланте его почитали за воплощение силы и мудрости, и не было ничего удивительного в том, что он и сам отчасти разделял это убеждение. Впрочем, несмотря на привычку вещать пророческим тоном и некоторую напыщенность манер, доктор был одним из самых милосердных людей в городе.

Пожав ей руку и ласково ткнув Уэйда пальцем в живот, доктор отметил его завидное здоровье и объявил, что тетя Питтипэт дала твердое слово: Скарлетт не вступит ни в какой иной комитет, кроме того, которым руководит миссис Мид.

– Ах, Боже мой, я ведь уже дала слово сотне других дам! – воскликнула Скарлетт.

– Не иначе как проделки миссис Мерривезер! – возмутилась миссис Мид. – Да чтоб ей пусто было! Порой мне кажется, она дежурит у каждого поезда!

– Я соглашалась лишь потому, что совершенно не смыслю, о чем идет речь, – покаялась Скарлетт. – Скажите, что это за комитеты такие?

И врач, и его супруга уставились на нее с нескрываемым изумлением, они были даже немного шокированы от подобного неведения.

– Впрочем, вы ведь пребывали в деревенском уединении и никак не могли знать о наших делах, – поспешила оправдать ее миссис Мид. – У нас установлены дежурства в различных госпиталях по определенным дням. Мы присматриваем за ранеными, помогаем хирургам, готовим повязки и шьем одежду, а когда солдаты достаточно крепнут, чтобы покинуть лазарет, мы принимаем их в своих домах на поправку, пока они не смогут вновь встать в строй. Кроме того, мы берем под опеку жен и детей тех воинов, что остались вовсе без средств к существованию. Доктор Мид трудится в госпитале Института, где как раз и находится мой комитет, и все кругом твердят, что он творит истинные чудеса…

– Полно вам, миссис Мид, – мягко осадил ее супруг. – Не стоит рассыпаться в похвалах при посторонних. Я и без того делаю куда меньше, чем велит долг, раз уж вы воспрепятствовали моему уходу в действующую армию.

– «Воспрепятствовала»! – негодующе воскликнула она. – Я? Да весь город восстал против вашего ухода, и вы это отлично сознаете. Ах, Скарлетт, когда пошли слухи, будто он намерен отправиться в Виргинию полевым хирургом, все дамы города подписали прошение, заклиная его остаться. Разумеется, Атланта не могла позволить себе лишиться такого врача.

– Полно, миссис Мид, – повторил доктор, явно наслаждаясь ее словами. – Учитывая, что один наш сын уже на фронте, полагаю, город вправе требовать от нас такой жертвы.

– А на будущий год и я пойду! – вскричал юный Фил, подпрыгивая на месте. – Стану барабанщиком. Я уже учусь бить в барабан. Хотите, я сейчас принесу его и покажу?

– Нет, дорогой, не сейчас, – проговорила миссис Мид, порывисто прижимая мальчика к себе; на ее лице внезапно отразилось мучительное напряжение. – Не на будущий год. Быть может, еще через год.

– Но война к тому времени закончится! – жалобно воскликнул он, пытаясь вырваться. – А ты ведь обещала!

Над его головой взгляды родителей встретились, и Скарлетт не упустила этого мгновения. Дарси Мид сражался где-то в Виргинии, и потому они с такой жадной нежностью оберегали того единственного мальчика, что еще оставался в их доме.

Дядя Питер многозначительно откашлялся.

– Мисс Питти, когда я уезжал, была сама не своя. Надо везти мисс Скарлетт поскорее, она и так уж, небось, лишилась чувств.

– До свидания! Я загляну к вам сегодня после полудня, – крикнула вслед миссис Мид. – И передайте Питти: если вы не вступите в мой комитет, ей станет еще хуже!

Карета тронулась, покачиваясь на ухабах размокшей дороги, а Скарлетт откинулась на подушки и невольно улыбнулась. Впервые за долгие месяцы ей стало по-настоящему легко. Атланта с ее вечной сутолокой, спешкой и скрытым, но мощным током лихорадочного возбуждения была ей бесконечно мила. Этот город бодрил куда сильнее, чем уединенная плантация под Чарлстоном, где ночную тишину нарушал лишь жуткий рев аллигаторов; Атланта казалась лучше самого Чарлстона, застывшего в сонной истоме садов за высокими каменными стенами, лучше Саванны с ее широкими пальмовыми аллеями и мутными речными водами. Да что там – на какое-то время Атланта показалась ей даже милее Тары, как ни была дорога ей родная земля.

В этом городе с его узкими, грязными улицами, привольно раскинувшемся среди пологих красных холмов, было нечто волнующее, неотесанное и грубоватое – нечто такое, что находило живой отклик в ее собственной натуре, скрытой под тонким налетом благовоспитанности, который так старательно наводили Эллен и Мамушка. Скарлетт внезапно осознала, что именно здесь ее место, а вовсе не в чинных, безмолвных старых городах у ленивых желтых вод.

Дома вдоль дороги стали попадаться всё реже, и, выглянув из окна, Скарлетт увидела краснокирпичное здание под серой шиферной крышей. То был едва ли не последний дом на северной окраине; дальше дорога Пичтри сужалась и, петляя под сенью вековых деревьев, уходила в густую чащу леса. Аккуратная деревянная ограда была свежее выкрашена в белый цвет, а палисадник пестрел желтыми искрами последних в этом сезоне жонкилей. На крыльце замерли две женские фигуры в черном, а позади них возвышалась дородная смуглолицая негритянка, спрятавшая руки под фартук и широко улыбавшаяся, сверкая белоснежными зубами. Пухленькая мисс Питти нетерпеливо переминалась на своих крошечных ножках, прижав ладонь к пышной груди и тщетно пытаясь унять трепет сердца. Рядом с ней Скарлетт увидела Мелани – и с новым приливом неприязни поняла, что единственной ложкой дегтя в этой бочке меда Атланты станет именно эта хрупкая фигурка в траурном шелке, с буйными темными кудрями, уложенными теперь по-матронски строго, и с выражением бесконечной любви и радости на сердцевидном лице.

Когда обитатель Юга брал на себя труд уложить дорожный сундук и пуститься в путь за двадцать миль, визит редко длился меньше месяца, а чаще затягивался на куда более долгий срок. Южане ездили в гости тем же пылом, с каким принимали гостей у себя, и никого не удивляло, если родственники, нагрянувшие на Рождество, оставались в доме до самого июля. Случалось, что молодожены, начав традиционный объезд родни после свадьбы, задерживались в каком-нибудь гостеприимном поместье до появления на свет второго ребенка. Нередко престарелые дядья или тетки, заглянув на воскресный обед, оставались в семье на долгие годы – до тех самых пор, пока их не провожали в последний путь. Гости никогда не были в тягость: дома строились просторными, слуг было в избытке, а прокормить несколько лишних ртов в этом краю изобилия не составляло никакого труда. Путешествовали все – от новобрачных до молодых матерей, желавших показать младенцев родне; от выздоравливающих и осиротевших до юных девиц, которых родители стремились уберечь от безрассудного брака или, напротив, надеялись выгодно пристроить под присмотром столичных тетушек. Гости привносили в размеренный южный быт оживление и новизну, и двери перед ними всегда были распахнуты настежь.

Потому и Скарлетт, отправляясь в Атланту, не имела ни малейшего представления о том, как долго там пробудет. Окажись эта поездка столь же скучной, как вояж в Саванну или Чарлстон, она вернулась бы домой уже через месяц. Но стоило ей переступить порог, как тетя Питти и Мелани развернули целую кампанию, стремясь убедить ее остаться навсегда.

В ход шли любые доводы. Они уверяли, что любят ее и не мыслят жизни без нее. Твердили, что в огромном доме им одиноко и страшно по ночам, а ее отвага придает им сил. Убеждали, что ее красота и само присутствие облегчают их общую скорбь. Теперь, когда Чарльза не стало, ее место и место его сына – подле законной родни. В конце концов, согласно завещанию покойного мужа, ей теперь принадлежала половина этого самого дома. И, разумеется, Конфедерация остро нуждалась в каждой паре рук – для шитья, вязания, изготовления бинтов и заботы о раненых.

Дядя Чарльза, Генри Гамильтон, закоренелый холостяк, обитавший в отеле «Атланта» подле вокзала, также завел с ней серьезный разговор. Дядя Генри был невысоким, пузатым и вспыльчивым стариком с румяным лицом и гривой седых волос; он совершенно не выносил женских слабостей и манерности. Именно по этой причине он почти не общался со своей сестрой, мисс Питтипэт. Будучи полными противоположностями по складу характера с самого детства, они окончательно разошлись во взглядах, когда Генри возмутился тем, как сестра воспитала Чарльза, превратив, по его словам, сына солдата в сущего размазню.

Много лет назад он нанес ей столь глубокое оскорбление, что с тех пор мисс Питти поминала брата не иначе как благоговейным шепотом, с такой опаской, что незнакомец мог бы принять почтенного старого адвоката за закоренелого злодея. Причиной раздора послужило желание Питти изъять пятьсот долларов из своего капитала, которым распоряжался Генри, дабы вложить их в некую призрачную золотую жилу. Брат наотрез отказал ей, в сердцах бросив, что у нее ума не больше, чем у майского жука, и что его начинает подташнивать уже через пять минут общения с ней. С той поры она виделась с ним лишь по делу лишь раз в месяц, когда дядя Питер отвозил ее в контору за деньгами на хозяйство. После этих кратких свиданий Питти неизменно проводила остаток дня в постели, спасаясь слезами и нюхательной солью. Мелани и Чарльз не раз предлагали избавить ее от этого бремени, но Питти всякий раз упрямо поджимала свои по-детски пухлые губы и отказывалась. Генри – ее крест, и она обязана нести его до конца. Глядя на это, племянники могли лишь догадываться, что в глубине души тетушка находит тайное удовольствие в этом ежемесячном потрясении – единственном ярком событии в ее защищенной от всех бурь жизни.

Дядя Генри сразу проникся симпатией к Скарлетт, разглядев в ней, за всей шелухой девичьего кокетства, крупицы истинного здравомыслия. Как опекун наследства Чарльза, он открыл Скарлетт, что она теперь весьма состоятельная дама: муж оставил ей не только долю в доме тетушки, но и земли, и городскую недвижимость. Лавки и склады у железной дороги, входившие в наследство, с началом войны взлетели в цене троекратно. Именно тогда, знакомя ее с делами, дядя Генри и настоял на ее переезде в Атланту на постоянное жительство.

– Когда Уэйд Хэмптон возмужает, он станет богатым человеком, – рассуждал он. – С нынешним ростом Атланты через двадцать лет его состояние подорожает вдесятеро, и будет правильно, если мальчик вырастет там, где лежат его интересы, чтобы научиться править своим имуществом – да и наследством Питти и Мелани тоже. В его руках сойдется всё мужское имя Гамильтонов, ибо я не вечен.

Дядя Питер и вовсе принимал ее приезд как нечто само собой разумеющееся. Для него было немыслимо, чтобы единственный сын Чарльза воспитывался вдали от его неусыпного надзора. Скарлетт лишь загадочно улыбалась на все эти уговоры, не давая твердых обещаний: ей не хотелось связывать себя узами, пока она не поймет, по душе ли ей Атланта и постоянное соседство с родней мужа. Она понимала, что прежде придется склонить на свою сторону Джеральда и Эллен. К тому же стоило ей покинуть Тару, как ее захлестнула щемящая тоска по родным красным полям, нежной зелени хлопка и сладостному покою сумерек. Впервые она смутно ощутила правоту Джеральда: любовь к своей земле действительно была у нее в крови.

Пока же она изящно уходила от прямых ответов, постепенно вживаясь в быт краснокирпичного дома в тихом конце Пичтри-стрит. Живя бок о бок с близкими Чарльза, видя обстановку, в которой он рос, Скарлетт начала яснее понимать того юношу, что столь стремительно сделал ее женой, вдовой и матерью. Теперь было очевидно, почему он был так наивен и склонен к идеализму. Даже если в нем и дремали черты отца – сурового и вспыльчивого воина, – они были безжалостно стерты той изнеженной женской атмосферой, в которой протекало его детство. Он боготворил тетю Питти и был близок с Мелани так, как бывают близки лишь самые преданные братья, а найти женщин более мягких и оторванных от земных забот было невозможно.

Тетю Питтипэт шестьдесят лет назад нарекли Сарой Джейн Гамильтон, но с того самого дня, когда обожавший ее отец дал ей ласковое прозвище за ее легкую, семенящую походку, никто более не звал ее иначе. Годы, минувшие с того второго крещения, изменили ее до неузнаваемости, сделав это имя почти комичным. От той стремительной девочки остались лишь крохотные ступни, совершенно не соответствовавшие ее нынешнему весу, да привычка щебетать без умолку и без всякой цели. Теперь она была дородной, румяной, седовласой и вечно задыхалась из-за слишком тугого корсета. Крошечные ножки, которые она упрямо втискивала в тесные башмачки, не позволяли ей пройти и квартала. Сердце ее замирало от малейшего волнения, и Питти беззастенчиво пользовалась этим, лишаясь чувств по любому удобному поводу. Все знали, что ее обмороки – по большей части лишь дамская уловка, но любили ее слишком сильно, чтобы обличать во лжи. Ее баловали как дитя и не принимали всерьез – все, за исключением сурового брата Генри.

Превыше всех благ, даже превыше радостей обильного стола, она ценила сплетни и могла часами толковать о чужих делах – неизменно добродушно и без тени злобы. Она обладала удивительной способностью путать имена, даты и места, нередко приписывая героям одной городской истории подвиги других, но это никого не смущало: никто не был столь наивен, чтобы полагаться на ее слова. Друзья и близкие по молчаливому уговору оберегали ее покой, не допуская до ее слуха ничего по-настоящему шокирующего или скандального – ее стародевичью чистоту хранили как святыню, видя в ней избалованного, укрытого от жизненных невзгод ребенка.

Во многом Мелани походила на свою тетушку. Ей были свойственны та же робость, те же внезапные вспышки румянца и та же скромность, однако при этом в ней жил и здравый смысл – «да, конечно, на свой лад», – невольно признавала в глубине души Скарлетт. Как и тетя Питти, Мелани несла на своем лице выражение ребенка, никогда не знавшего ничего, кроме простоты, доброты, правды и любви; ребенка, который никогда не сталкивался с жестокостью или злом и, встреть он их на своем пути, просто не сумел бы распознать. Именно потому, что она всегда пребывала в счастливом расположении духа, ей хотелось, чтобы и все окружающие были счастливы или хотя бы довольны собой. Ради этого она неизменно старалась разглядеть в каждом его лучшие стороны и обязательно находила доброе слово именно об этом. Не было среди слуг такого тупицы, в котором она не обнаружила бы хоть какого-нибудь искупающего достоинства – будь то преданность или добросердечие; не было среди девушек такой дурнушки или злой особы, в которой она не сумела бы подметить изящество фигуры или благородство характера; не нашлось бы мужчины настолько пустого или скучного, на которого она не смотрела бы сквозь призму его скрытых возможностей, а не серой действительности.

Благодаря этой особенности, исходившей искренне и без малейшего усилия из ее щедрого сердца, к ней тянулись буквально все: потому что кто устоит перед чарами человека, который находит в тебе те достоинства, о которых ты сам в себе даже не подозревал? У нее было больше подруг, чем у кого бы то ни было в городе, и друзей-мужчин тоже водилось немало, хотя настоящих поклонников было немного: Мелани явно не хватало той воли и того эгоизма, которые так помогают пленять мужские сердца.

То, что делала Мелани, в сущности, являлось именно тем, чему учили всех южных барышень: заставлять окружающих мужчин чувствовать себя непринужденно и быть довольными собой. Именно этот счастливый женский заговор делал южное общество таким приятным. Женщины знали: там, где мужчины довольны, не встречают возражений и могут спокойно пребывать в уверенности, что их самолюбие не будет уколото булавкой, – там и женщинам жить будет легко и приятно. И потому от колыбели до могилы женщины старались делать мужчин довольными собой, а те в ответ щедро платили за это галантностью и поклонением. В сущности, мужчины охотно отдавали дамам весь мир – за исключением ума, которого никак не желали за ними признавать.

Скарлетт пользовалась теми же чарами, что и Мелани, только делала это с холодным расчетом и мастерством, доведенным почти до совершенства. Разница между двумя девушками заключалась в том, что Мелани говорила ласковые и льстивые слова из искреннего желания доставить людям радость хотя бы на миг, а Скарлетт – исключительно ради достижения собственных целей.

От двух тех женщин, которых он любил больше всего, Чарльз не получил ни малейшей закалки и не узнал ничего ни о суровости жизни, ни о ее истинной реальности; дом, в котором он вырос, был мягким, словно птичье гнездо. По сравнению с Тарой это жилище казалось поразительно тихим и старомодным, и Скарлетт чувствовала, что ему просто вопиюще не хватает мужских запахов бренди, табака и макассарового масла, хриплых голосов и случайных крепких ругательств, присутствия ружей, бакенбард, седел, уздечек и собак под ногами. Ей не хватало звуков вечных перебранок, которые в Таре слышались постоянно, стоило Эллен только отвернуться: Мамушка бранилась с Порком, Роза и Тина ссорились между собой, она сама яростно пререкалась со Сьюлин, а Джеральд громогласно выкрикивал угрозы. Ничего удивительного, что Чарльз вырос таким размазней в обстановке подобного рода. Здесь никогда не случалось настоящего волнения, голоса не повышались, все мягко уступали чужому мнению, и, в конечном счете, верх всегда брал седой черный автократ на кухне. Скарлетт, надеявшаяся, что, вырвавшись из-под надзора Мамушки, получит больше свободы, с горечью убедилась: представления дяди Питера о том, что подобает даме, а тем более вдове мистера Чарльза, были даже строже, чем у ее старой няньки.

И всё же именно в этом доме Скарлетт вновь начала становиться самой собой, и не успела она в полной мере осознать это, как к ней возвращалась прежняя жизнерадостность. Ей было всего семнадцать, она обладала прекрасным здоровьем и неистощимой жизненной силой, а родственники Чарльза делали всё возможное, чтобы ей было хорошо. Если им и не удавалось добиться этого в полной мере, то вовсе не по их вине, ведь никто не мог вырвать из ее сердца ту боль, которая вспыхивала всякий раз, когда произносили имя Эшли. А Мелани произносила его так часто! Но Мелани и Питти без устали придумывали всё новые способы смягчить скорбь, под тяжестью которой, как им казалось, она медленно гибнет. Они отодвигали собственную печаль в сторону только для того, чтобы отвлечь гостью. Они хлопотали, следя за тем, чтобы она хорошо ела, вовремя ложилась отдыхать после обеда, ездила в экипаже на прогулки. Они не только без меры восхищались ею – ее живостью, фигурой, изящными руками и ногами, белой кожей, – но и повторяли всё это бесконечно, лаская, обнимая и целуя ее, чтобы лишний раз подчеркнуть свою безграничную любовь.

Сами ласки ее не радовали, но комплименты она принимала с нескрываемым наслаждением. В Таре ей никто никогда не говорил столько приятных вещей. Напротив, Мамушка всю жизнь только и делала, что старалась искоренить ее тщеславие. Маленький Уэйд перестал быть для нее обузой, потому что все население дома – как белое, так и черное, а вместе с ним и соседи, просто обожали его, и между всеми шла непрерывная борьба за право именно сегодня держать его на коленях. Особенно боготворила его Мелани. Даже в самые отчаянные минуты его крика Мелани находила его восхитительным и не уставала повторять это, приговаривая:

– Ах ты мой драгоценный, мой милый! Как жаль, что ты не мой!

Порой Скарлетт с трудом удавалось скрывать свои истинные чувства, потому что тетю Питти она по-прежнему считала глупейшей из старух, а ее путаные мысли и бесплотные томления раздражали ее до крайней степени. Мелани же она не любила всё сильнее – ревнивой нелюбовью, росшей с каждым днем; иной раз ей приходилось поспешно выходить из комнаты, когда Мелани, сияя от гордости, принималась говорить об Эшли или читать вслух его письма. Но, если не считать этого, жизнь текла настолько счастливо, насколько вообще могла течь при данных обстоятельствах. Атланта оказалась куда интереснее Саванны, Чарлстона и Тары, предлагая так много новых, странных, порожденных войной занятий, что у нее оставалось совсем мало времени на тягостные раздумья и уныние. Но иногда, когда она гасила свечу и зарывалась лицом в подушку, она всё-таки вздыхала и думала: «Если бы только Эшли не был женат! Если бы только мне не приходилось ходить в этот проклятый госпиталь! О, если бы у меня хотя бы были поклонники!»

Уход за ранеными она возненавидела с первого же дня, но отделаться от этой обязанности не могла: она числилась сразу в комитетах и миссис Мид, и миссис Мерривезер. Это означало четыре утра в неделю в душном, зловонном госпитале – с волосами, убранными под полотенце, и в тяжелом переднике от шеи до пят. Каждая замужняя женщина Атланты – и молодая, и старая – самоотверженно ухаживала за ранеными, и делала это с таким рвением, которое Скарлетт казалось почти фанатизмом. Все принимали как нечто само собой разумеющееся, что и она одержима тем же патриотическим жаром, и были бы несказанно поражены, узнай, сколь мало война ее занимает на самом деле. Кроме постоянной муки от мысли, что Эшли могут убить, война не интересовала ее ничуть, а госпитальная служба была для нее просто тем, от чего она не сумела вовремя отделаться.

Ничего романтического в этой работе не было. Для нее это означало лишь стоны, бред, смерть и тошнотворные запахи. Госпитали были полны грязных, обросших, вшивых мужчин, от которых отвратительно пахло, а на их телах зияли такие раны, что от одного их вида порядочному христианину могло сделаться дурно. В палатах стоял запах гангрены – этот сладковато-приторный аромат ударял в ноздри задолго до дверей, лип к волосам и рукам, а потом преследовал в кошмарных снах. Мухи, комары и мошкара гудящими тучами висели над койками, доводя раненых до бессильных всхлипываний вперемежку с бранью; а Скарлетт, сама расчесывая до крови комариные укусы, монотонно размахивала пальмовым веером до ломоты в плечах и втайне желала, чтобы все эти люди просто поскорее умерли.

Мелани же, самое робкое и скромное существо из всех женщин, напротив, как будто вовсе не замечала ни запахов, ни страшных ран, ни наготы, и это крайне удивляло Скарлетт. Иногда, помогая доктору Миду – подавая тазики и инструменты, пока тот вырезал загнившую плоть, – Мелани становилась смертельно бледной. А однажды, после такой операции, Скарлетт застала ее в бельевой, где ту тихо рвало в полотенце. Но пока раненые могли ее видеть, она оставалась кроткой, сострадательной и бодрой, и мужчины в госпиталях называли ее не иначе как ангелом милосердия. Скарлетт тоже хотелось бы носить подобное звание, но для этого пришлось бы прикасаться к мужчинам, кишащим вшами, запускать пальцы в горло бесчувственным больным, чтобы проверить, не захлебываются ли они проглоченным жевательным табаком, перевязывать культи и выковыривать личинок из гниющей плоти. Нет, уход за ранеными – это не для нее!

Возможно, всё это было бы терпимее, если бы ей позволяли пускать в ход свои чары хотя бы с выздоравливающими, потому что многие из них были весьма привлекательны и происходили из хороших семей; но в ее вдовьем положении это было строго запрещено. За идущими на поправку должны были ухаживать молодые девушки города – именно потому, что им еще не дозволялось входить в настоящие госпитальные палаты, дабы не видеть зрелищ, неподобающих невинным глазам.

Не будучи связаны ни браком, ни вдовством, барышни производили среди рядов выздоравливающих огромные опустошения; и даже самые некрасивые из них, как мрачно замечала Скарлетт, не испытывали особых затруднений с тем, чтобы оказаться помолвленными.

За исключением безнадежно больных и тяжело раненных, мир, окружавший Скарлетт, стал почти совершенно женским, а это бесило ее, потому что она не любила и не доверяла представительницам собственного пола и, что хуже всего, почти всегда скучала в женском обществе. Но три раза в неделю ей приходилось посещать швейные кружки и комитеты по скатыванию бинтов, где собирались подруги Мелани. Девушки, знавшие Чарльза, были с нею на этих посиделках очень добры и внимательны, особенно Фанни Элсинг и Мейбелл Мерривезер, дочери влиятельных атлантских матрон. Но относились они к ней подчеркнуто почтительно, как будто она уже стала старой и конченой женщиной, а их бесконечная болтовня о балах и кавалерах вызывала у нее и жгучую зависть к их удовольствиям, и яростное раздражение, что вдовство лишило ее всего этого. А ведь она была в три раза красивее и Фанни, и Мейбелл! О, как несправедлива была жизнь! Как горько, что все считают ее сердце лежащим в могиле, когда это было вовсе не так! Оно было в Виргинии – рядом с Эшли!

Но при всех этих неудобствах Атланта очень нравилась ей. И ее пребывание всё тянулось и тянулось, пока недели одна за другой незаметно уплывали прочь.

Глава девятая

Тем летним утром Скарлетт сидела в оконном проеме своей спальни и с тоской наблюдала, как по Пичтри-роуд весело катили повозки и экипажи, полные девушек, солдат и сопровождающих дам. Все они направлялись в лес за зеленью для благотворительного базара, который должен был состояться вечером в пользу госпиталей. Красная дорога, лежавшая под сводом деревьев, была покрыта пятнами тени и солнечных бликов, а дробный стук копыт поднимал маленькие облачка рыжей пыли. В первой повозке сидели четверо здоровенных негров с топорами – им предстояло рубить вечнозеленые ветви и стаскивать вниз лианы. Сзади повозка была доверху нагружена корзинами с провизией, прикрытыми салфетками, плетеными изделиями и дюжиной арбузов. Двое черных парней прихватили с собой банджо и губную гармонику и во все горло выводили задорную песню.

Следом тянулась вся веселая кавалькада: девушки в летних цветастых ситцевых платьях, в легких шалях, шляпках и митенках, оберегавших нежную кожу, с маленькими зонтиками над головой. Пожилые дамы восседали спокойные и улыбающиеся среди общего смеха и шуток. Выздоравливающие воины из госпиталей, сидели в тесных колясках между дородными компаньонками и тоненькими девушками, которые окружали их трогательной заботой. Офицеры были верхом, они лениво ехали шагом рядом с экипажами: колеса скрипели, шпоры звенели, золотой галун сверкал на солнце, зонтики покачивались, веера мерно двигались, негры пели. Все ехали по Пичтри-роуд собирать зелень, устраивать пикник и резать арбузы. Все, мрачно подумала Скарлетт, кроме меня.

Они махали ей и кричали приветствия на ходу, и она старалась отвечать как можно любезнее, но это давалось ей нелегко. Глухая, сдавленная боль уже зародилась в ее сердце и медленно поднималась к горлу, превращаясь в ком, который вот-вот должен был обернуться слезами. Все ехали на пикник, кроме нее, Питтипэт, Мелли и прочих городских несчастных, носивших траур. Но, казалось, ни Мелани, ни Питтипэт это нисколько не задевало. Им даже в голову не приходило желание туда ехать. Зато Скарлетт – пришло. Ей захотелось, мучительно захотелось попасть на этот базар.

Это было вопиюще несправедливо! Она работала вдвое больше любой девушки в городе, готовя товары для базара. Она вязала носки, чепчики и пледы, шарфы и муфты, плела на коклюшках ярды кружева, расписывала фарфоровые шкатулочки и флаконы. Она даже вышила полдюжины наволочек для диванных подушек с флагом Конфедерации. Правда, звезды получились несколько кривоватыми: одни вышли почти круглыми, другие – с шестью, а то и семью лучами, но в целом вид был весьма достойный. Накануне она до изнеможения работала в старом пыльном сарае арсенала, драпируя желтую, розовую и зеленую кисеи на прилавках вдоль стен. Под надзором дамского комитета это была просто тяжелая работа без тени веселья. Вообще в обществе миссис Мерривезер, миссис Элсинг и миссис Уайтинг не было никакой радости, когда они распоряжались тобой, словно ты одна из негритянок, и при этом без конца хвастались популярностью своих дочерей. А хуже всего было то, что она обожгла два пальца, помогая Питтипэт и Куки печь слоеные торты для розыгрыша.

И вот теперь, потрудившись как простая поденщица, она должна была чинно удалиться как раз в ту минуту, когда начиналось самое интересное. О, как это было несправедливо – иметь покойного мужа, младенца, орущего в соседней комнате, и быть вычеркнутой из всего приятного в жизни! Всего лишь год с небольшим назад она танцевала, носила яркие платья вместо этого мрачного траура и была почти обручена сразу с тремя молодыми людьми. Сейчас ей было всего семнадцать, и ее ноги еще так жаждали танца. Жизнь проходила мимо нее по жаркой тенистой летней дороге – жизнь в серых мундирах и со звоном шпор, в цветастых органди и под музыку банджо. Она старалась не улыбаться слишком уж радостно и не махать чересчур оживленно тем мужчинам, которых знала лучше прочих и кого выхаживала в лазаретах, но удержать ямочки на щеках было трудно. Трудно было и придавать лицу такой вид, будто ее сердце и впрямь лежит в могиле, тогда как оно вовсе там не находилось.

Улыбкам и поклонам был внезапно положен конец, когда в комнату вошла Питтипэт. Как обычно, она запыхалась после подъема по лестнице и довольно бесцеремонно оттащила племянницу от окна.

– Ты что, совсем ума лишилась – махать мужчинам из окна своей спальни? Честное слово, Скарлетт, я потрясена! Что бы сказала твоя мать?

– Но они же не знали, что это моя спальня.

– Они могли догадаться, а это ничуть не лучше. Душенька, так нельзя. Все станут о тебе судачить и скажут, что ты чересчур вольна в поведении. И потом, миссис Мерривезер прекрасно знала, чья это комната.

– И, конечно, расскажет всем мальчикам, старая кошка.

– Душенька, тише! Долли Мерривезер – моя лучшая подруга.

– Все равно она кошка… Ах, простите, тетя, не плачьте! Я забыла, что это моя спальня. Больше не буду… я… я только хотела посмотреть, как они уезжают. Мне так хотелось бы быть с ними.

– Душенька!

– Но это правда. Я до смерти устала сидеть дома.

– Скарлетт, обещай мне, что не будешь говорить таких вещей. Люди станут сплетничать. Скажут, что ты не питаешь должного уважения к памяти бедного Чарльза…

– Ах, тетя, не плачьте!

– Вот теперь я и тебя довела до слез, – всхлипнула Питтипэт с некоторым даже удовольствием, шаря в кармане юбки в поисках платка.

Твердый комок, стоявший у Скарлетт в горле, уступил наконец место слезам, и она зарыдала в голос – не из-за бедного Чарльза, как полагала Питтипэт, а потому, что последний скрип колес и смех уже затихали вдали. В комнату, шелестя юбками, вошла Мелани с тревожной складкой между бровей и щеткой в руках. Ее обычно аккуратные черные волосы, освобожденные от сетки, пушились вокруг лица мелкими завитками.

– Дорогие мои! Что случилось?

– Чарльз! – рыдала Питтипэт, с наслаждением отдаваясь собственной скорби и уткнувшись лицом Мелани в плечо.

– Ах, – прошептала Мелли, и ее губа задрожала при имени брата. – Будь храброй, милая. Не плачь. Ах, Скарлетт!

Скарлетт бросилась на кровать и зарыдала во весь голос – о своей ушедшей юности и о тех радостях, которые были у нее отняты. Она плакала с негодованием и отчаянием ребенка, который прежде слезами мог добиться чего угодно, а теперь понял, что они больше не помогут. Она уткнулась лицом в подушку и колотила ногами по стеганому покрывалу.

– Лучше мне самой умереть! – страстно выкрикивала она сквозь рыдания.

Перед таким бурным проявлением горя легкие слезы Питтипэт мгновенно иссякли, а Мелани метнулась к постели утешать невестку.

– Милая, не плачь! Подумай лучше, как сильно Чарльз тебя любил, пусть это тебя утешит. Подумай о своем дорогом ребенке.

Негодование из-за того, что ее совсем не понимают, смешалось в Скарлетт с горьким чувством отчужденности от всего живого, и у нее перехватило дыхание. Это было даже к лучшему, потому что, сумей она заговорить, из нее вырвались бы фразы, сформулированные в самых прямолинейных выражениях, – привычка, унаследованная от Джеральда. Мелани поглаживала ее по плечу, а Питтипэт тяжело и на цыпочках ходила по комнате, опуская шторы.

– Не смейте! – крикнула Скарлетт, вскинув красное, распухшее лицо от подушки. – Я еще не настолько мертва, чтобы вы уже опускали шторы, хотя с тем же успехом могла бы ею быть. Ах, да уйдите же, оставьте меня одну!

Она снова уткнулась в подушку, и после короткого шепота между собой обе женщины на цыпочках вышли из комнаты. Скарлетт услышала, как по дороге вниз Мелани тихо сказала тете:

– Тетя Питти, мне бы очень хотелось, чтобы вы не упоминали при ней о Чарльзе. Вы же видите, как это на нее действует. Бедняжка – у нее появляется такой странный взгляд, и я замечаю, что она изо всех сил старается не заплакать. Не надо делать ей еще тяжелее.

Скарлетт в бессильной ярости пнула покрывало, пытаясь придумать что-нибудь достаточно скверное, чтобы выразить свои чувства.

– Пропади все пропадом! – выкрикнула она наконец, и это принесло ей минутное облегчение.

Как может Мелани быть довольной тем, что сидит дома, совсем не веселится и носит траур по брату, когда ей всего восемнадцать? Мелани словно и не замечала, что жизнь проезжает мимо со звоном шпор.

«Да она просто тупая деревяшка, – думала Скарлетт, колотя кулаком по подушке. – И никогда не имела столько поклонников, как я, вот и не скучает по тому, чего лишилась я. И… и кроме того, у нее есть Эшли, а у меня… у меня нет никого!» И от этой новой муки она снова залилась слезами.

Так она и оставалась в своей комнате в мрачном расположении духа до самого вечера. Даже вид возвращающихся повозок, заваленных сосновыми ветвями, лианами и папоротниками, нисколько ее не приободрил. Все выглядели весело уставшими и махали ей, а она лишь вяло отвечала на приветствия. Жизнь казалась безнадежным делом и уж точно не стоила того, чтобы ее проживать.

Избавление пришло с самой неожиданной стороны: в послеобеденный час, когда дом погрузился в полудрему, к крыльцу подкатили миссис Мерривезер и миссис Элсинг. Пораженные столь неурочным визитом, Мелани, Скарлетт и тетя Питтипэт встрепенулись, поспешно застегнули лифы, пригладили волосы и сошли в гостиную.

– Дети миссис Боннелл слегли с корью, – с порога объявила миссис Мерривезер таким тоном, будто именно на миссис Боннелл лежала тяжкая вина за эту хворь.

– А сестер Маклюр срочно вызвали в Виргинию, – прибавила миссис Элсинг своим замирающим голосом, лениво обмахиваясь веером, словно ни это известие, ни что-либо иное в подлунном мире не имело ровно никакого значения. – Даллас Маклюр ранен.

– Какой ужас! – в один голос воскликнули хозяйки. – Бедный Даллас… неужели он…

– Нет. Лишь плечо задето, – отрезала миссис Мерривезер. – Однако стряслось это в самый неподходящий миг. Девушки спешат на север, дабы забрать его домой. Но, милосердный Боже, нам недосуг вести беседы. Нужно немедля возвращаться и завершать убранство. Питти, вы и Мелли должны сегодня вечером заменить миссис Боннелл и дочерей Маклюр.

– Ах, Долли, но это решительно невозможно!

– Не нужно говорить мне «невозможно», Питтипэт Гамильтон, – властно перебила ее миссис Мерривезер. – Ваш долг – присматривать за неграми, которые станут разносить угощение. Это раньше вменялось в обязанность миссис Боннелл. А Мелли придется встать за прилавок сестер Маклюр.

– Но позвольте, как же можно… ведь бедный Чарльз покинул нас всего лишь…

– Я в полной мере сознаю ваше горе, но ради Общего Дела нет слишком великих жертв, – мягко, но тоном, не терпящим возражений, вставила миссис Элсинг.

– Мы были бы счастливы помочь, но… отчего нельзя призвать каких-нибудь милых, цветущих барышень?

Миссис Мерривезер возмущенно и громогласно фыркнула.

– Ума не приложу, что творится с нынешним молодым племенем. У них совершенно отсутствует чувство долга. Все девицы, еще не занятые за прилавками, напридумывали столько отговорок, сколько не услышишь и за целое столетие. О, меня-то им не обмануть! Им просто не хочется стеснять себя обязанностями, дабы беспрепятственно принимать ухаживания офицеров – только и всего. И они страшатся, что их новые наряды не будут видны во всей красе за стойкой. О, как бы я желала, чтобы этот контрабандист… как бишь его величают…

– Капитан Батлер, – подсказала миссис Элсинг.

– Истинно так, капитан Батлер. Я была бы крайне признательна, если бы он доставлял больше лекарств и лазаретных припасов и поменьше кринолинов с кружевами. Если я сегодня увижу одно новое платье, то уж двадцать – вне всякого сомнения, привезены им. Капитан Батлер! Меня уже воротит от одного этого имени. Ну же, Питти, препираться некогда. Вы обязаны быть. Все отнесутся с пониманием. Вас в задних комнатах никто и не увидит, а Мелли будет совсем незаметна. Прилавок Маклюров стоит в самом конце, он не слишком бросок, так что никто не обратит на вас внимания.

– Я полагаю, нам следует поехать, – проговорила Скарлетт, стараясь сдержать ликование и придать лицу кроткое, серьезное выражение. – Это самая малая толика того, что мы можем сделать для раненых.

Ни одна из прибывших дам даже не упомянула ее имени, и теперь обе они резко обернулись к ней. Даже в крайней нужде им и в голову не могло прийти просить вдову, не носящую траур и года, явиться на людях. Скарлетт выдержала их испытующие взгляды, широко раскрыв свои почти детские глаза.

– Я думаю, нам всем надлежит быть там и приложить все силы, чтобы затея удалась. И мне кажется, я обязана стоять там подле Мелли, так как… ну… будет куда лучше, если нас там окажется двое. Вы не находите, Мелли?

– Ну… – беспомощно пролепетала Мелани. Сама мысль о публичном появлении в трауре была столь неслыханной, что она совершенно растерялась.

– Скарлетт совершенно права, – заявила миссис Мерривезер, почуяв скорую победу. Она поднялась и решительно расправила свои кринолины. – Обе поедете. Все поедете. А теперь, Питти, даже не пытайтесь возобновить свои сетования. Подумайте, как госпиталь нуждается в средствах на новые койки и медикаменты. Я уверена, Чарльз был бы горд тем, что вы помогаете Делу, за которое он отдал жизнь.

– Ну что ж… – промолвила Питтипэт, как и всегда пасуя перед чужой волей. – Раз вы полагаете, что люди поймут нас правильно…

«Слишком чудесно, чтобы быть правдой! Слишком чудесно!» – ликовало сердце Скарлетт, когда она, стараясь быть как можно менее заметной, юркнула за прилавок, задрапированный розовой и желтой кисеей. Ведь она и впрямь оказалась на празднике! После томительного года затворничества, после черного траура и негромких речей, после удушающей скуки – она действительно была здесь, на самом грандиозном торжестве, какое только знала Атланта. И она могла видеть людей, сияние множества огней, слышать чарующие звуки музыки и своими глазами созерцать те дивные кружева и платья, что доставил через блокаду знаменитый капитан Батлер в свой последний рейс.

Она присела на один из табуретов за прилавком и окинула взглядом просторный зал, который еще пополудни был лишь голым, невзрачным помещением для строевой подготовки. Какой же труд вложили дамы, чтобы сотворить такую красоту! Убранство выглядело великолепно. Казалось, в этих стенах собрали все свечи и подсвечники Атланты: серебряные на двенадцать рожков, фарфоровые с изящными фигурками, старинные латунные – статные и строгие, уставленные свечами всех мастей, источавшими аромат воска и лавра. Они теснились на ружейных стойках, на длинных столах, утопающих в цветах, на прилавках и даже на подоконниках распахнутых окон, где теплый ночной ветерок лишь слегка колебал их пламя.

В центре зала исполинская уродливая лампа, свисавшая на ржавых цепях, преобразилась до неузнаваемости под гирляндами дикого винограда и плюща, уже начавших поникать от жары. Стены были сплошь затканы сосновыми лапами, наполнившими воздух пряным ароматом хвои, и превращали углы зала в уютные зеленые сени, где предстояло расположиться пожилым дамам и компаньонкам. Длинные, изящные плети плюща и смилакса вились повсюду – фестонами по стенам, дугами над оконными проемами, воланами по ярким кисейным прилавкам. И всюду среди зелени, на флагах и знаменах, пламенели звезды Конфедерации.

Особенно искусно была украшена эстрада для оркестра. Ее целиком скрывала густая зелень и звездчатые стяги, и Скарлетт знала: сюда свезли все кадочные растения города – колеусы, герани, гортензии и олеандры. Даже четыре бесценных фикуса миссис Элсинг заняли свои почетные места по углам.

На другом конце зала дамы и вовсе превзошли самих себя. На стене красовались ростовые портреты президента Дэвиса и «малыша Алека» Стивенса, который был вице-президентом и гордостью Джорджии. Над ними был торжественно водружен огромный флаг, а внизу, на длинных столах, покоились дары городских садов: папоротники, охапки малиновых, желтых и белых роз, статные золотистые гладиолусы, пестрые настурции и высокие мальвы, возвышавшиеся над прочими цветами своими темными головками. Меж ними безмолвно горели свечи, точно алтарные огни. Два лика глядели сверху на торжество – два образа, столь непохожих друг на друга: у Дэвиса – впалые щеки и холодный взор аскета, тонкие губы, сжатые в гордой решимости; у Стивенса – темные, пылающие глаза на лице, отмеченном печатью недуга и боли, которые он превозмогал силой духа и юмором. Обоих здесь боготворили.

Почтенные дамы комитета, на которых лежала вся тяжесть ответственности за базар, вплывали в зал с важностью, словно флагманские суда, подгоняя нерасторопных дам и смешливых девиц к их местам, после чего чинно удалялись в задние покои, где готовилось угощение. Тетя Питти, тяжело дыша, последовала за ними.

Музыканты, смуглые и широко улыбающиеся, с лоснящимися от усердия щеками, взобрались на свои места и принялись настраивать инструменты. Скрипки взвизгивали под смычками, контрабасы гудели – все готовились к своему триумфу. Старый Леви, кучер миссис Мерривезер, бессменный предводитель оркестров на всех празднествах еще с тех пор, как Атланта звалась Мартазвиллом, властно ударил смычком, призывая к тишине. Помимо дам, занятых последними приготовлениями, в зале еще почти не было гостей, но все взоры тотчас обратились к нему. И тогда скрипки, аккордеоны и банджо грянули протяжную «Лорену» – мелодию слишком медленную для танца, потому что танцы должны были начаться лишь после того, как опустеют прилавки. Сердце Скарлетт затрепетало, когда ее слуха коснулась сладостная печаль звуков вальса: