Страница 4 из 7
– А мы и не собираемся понимать. – Ласточкин пожал плечами. – Опишем и передадим. Кто там что поймёт – не моя забота.
– Опишете? – переспросил Мишка, не скрывая сарказма. – Двадцать ящиков и десять мешков? Вручную, по листу.
– Порядок такой, – с наигранной досадой произнёс майор. Хотя и ежу понятно, описывать они будут скопом, сразу пачками.
– Порядок, – согласился Мишка. – Только пока вы будете описывать листы, груз, который в этих листах зашифрован, уедет ещё дальше. И объясняться за это придётся генерал-лейтенанту Вадису перед Москвой. Вы же понимаете, что товарищ генерал-лейтенант очень захочет разобраться с тем, кто подвёл его под монастырь.
Вот тут улыбка у Ласточкина немного подвяла. Но не до конца. Он не собирался сдаваться.
– Товарищ капитан. – Майор сцепил руки за спиной. – Я служу в органах с тридцать восьмого года. Семь лет. И за эти семь лет твёрдо усвоил одну вещь: инструкции пишут не дураки. Вот когда каждый начнёт решать сам, какую инструкцию выполнять, а какую нет, – тогда и получим то, за что ставят к стенке.
Он выдержал паузу, а потом добавил:
– Особенно люди с определённым прошлым. Которым, знаете ли, вообще свойственно жить не по правилам, а по понятиям.
В комнате стало очень тихо. Это был даже не камешек в Мишкин огород, а здоровенный такой булыжник.
Капитан не шелохнулся, бровью не повел. Только я, стоящий рядом, увидел, как у него дёрнулся мизинец на здоровой руке.
– Понял вас, товарищ майор, – спокойно сказал Карась.
– Вот и славно, – кивнул Ласточкин.
Он крутанулся на месте, двинулся к двери. У порога обернулся.
– И ещё. Тот немец, которого вы в соседней комнате держите. Да, я в курсе. Мне обо всём известно, что происходит на моей территории.
Ласточкин покачал головой с выражением искреннего сожаления.
– Это, товарищи, вообще нарушение всех мыслимых норм. Задержанный не оформлен, не осмотрен, содержится вне охраняемого помещения. А если он там ночью удавится? Или, не дай бог, сбежит и во время побега убьёт кого-нибудь. Кто отвечать будет?
Майор выдержал паузу нужной длины.
– Его надо оформить вместе со всеми. Заодно и побеседую с пленным. Мне же надо понимать, кого взяли на моём участке. Мало ли что.
– Не побеседуете, – отрезал Карась.
Мишка сказал это спокойно, но так, что у Ласточкина перекосило рожу.
– Простите, товарищ капитан?
– Не побеседуете, товарищ майор. – Мишка не повышал голоса, но в интонациях появились характерные нотки. Он уже был на грани. – Задержанный взят оперативной группой Управления контрразведки фронта, в рамках задания фронта, и проходит по нашей разработке. Ваш отдел вправе его зарегистрировать и обязан обеспечить содержание. Всё. Допрашивать чужого арестанта по чужому делу вы права не имеете. Подобная инициатива является вмешательством в разработку другого уровня, и вы это знаете не хуже меня.
Ласточкин не смутился ни на секунду.
– Так я и не собираюсь его допрашивать, товарищ капитан. – Физиономия его стала предельно искренней. – Как вы могли такое подумать? Я займусь исключительно регистрацией и обеспечением содержания. Строго в рамках своих обязанностей.
Улыбка товарища Гниды вернулась на место.
– Мне же надо выяснить, что человеку требуется. Вдруг помощь какая нужна. Медицинская, к примеру. У него, я слышал, рука перебита. Питание опять же. Раз вы его в отдельную комнату определили, значит, фриц важный. А раз важный, то и обеспечение должно быть соответствующее. Давайте не будем расстраивать товарища Вадиса плохой заботой о важных фрицах. Вы сами только что сказали – Москва, объяснения, монастырь. Не дай бог помрёт задержанный без медицинской помощи. Кто отвечать будет? Всего доброго, товарищи оперуполномоченные. Пленного, будьте любезны, ведите в подвал. И оформляйте. Я непременно проконтролирую данный момент.
Майор развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась тихонечко, почти беззвучно.
Секунды три стояла тишина.
Потом Карась негромко, но очень содержательно высказался матом.
– Соколов. – Мишка повернулся ко мне. – Ты понял, что он сейчас сделал?
– Понял. Попытался нас нагнуть. Но так, чтобы его самого потом не нагнули.
– Точнее не скажешь. – Капитан поморщился. – Заботливый, сволочь. Придёт к нашему фрицу, справится о здоровье, посидит полчасика, поговорит по-отечески. И попробуй докажи, что это допрос.
Мишка почесал здоровой рукой затылок.
– Ласточкин полезет к фрицу со своей чёртовой заботой и всю малину нам испортит.
– Испортит, – согласился я. – Но если мы поговорим с пленным первыми, портить будет нечего. Предлагаю сделать это прямо сейчас, пока товарищ Гнида не одуплился.
Глава 4
В каморке, куда мы определили фрица, было холодно и темно.
Пленный сидел прямо на полу. Правая рука перетянута ремнём поперёк груди – я ему её основательно попортил в лесопосадке. Левая крепко привязана к трубе отопления. Когда вошёл, дверь скрипнула, но он даже взгляд не поднял. Сидел неподвижно и пялился в одну точку. Так себя ведут либо смертельно уставшие люди, либо те, кто уже все решения принял и ничего больше не ждёт.
Я подошёл ближе, поставил на пол керосинку, которую прихватил с собой, уселся напротив. По-турецки. Беседовать с фрицем из положения «стоя» не вариант. Мне нужно видеть его лицо и глаза.
Мишка остался в коридоре. Мы так договорились. Во-первых, конкретно сейчас одному работать сподручнее. Во-вторых, кто-то должен проследить, чтобы товарищ Гнида не заявился к нам с очередной внезапной инспекцией.
Схему допроса выстроил в голове ещё до того, как переступил порог. Так что всё должно пройти ровно. Времени у меня не очень много, потому как Ласточкин непременно в ближайшее время проверит, сдали мы пленного в подвал или нет.
Минуты две сидел молча, смотрел на фрица. Потом положил на пол, прямо ему под нос, тот самый реестр отгрузок.
Немец оторвался от созерцания пространства, посмотрел на бумажку, затем поднял взгляд. В нём, в этом взгляде, мелькнула досада. Всего лишь на мгновение, но мне этого было достаточно. Судя по реакции, мы нашли как раз то, что не должны были найти.
– Забавная бумажка, – начал я по-немецки. Медленно, быстро у меня один чёрт пока ещё не выходит. – Вроде бы ничего интересного, а в реальности – говорит о многом.
Немец продолжал молчать и пялиться на листок.
– Вы уничтожали документы, чтобы они не попали в наши руки. Не все подряд. Подчищали следы одной конкретной отгрузки.
Дыхание пленного изменилось, стало слишком ровным. Он явно пытался контролировать себя, чтобы невзначай не выдать лишнего.
Я выдержал паузу, затем продолжил:
– У вас почти получилось.
– Почти, – повторил немец эхом. По-русски.
Голос у него был низкий, слегка хриплый от холода.
Честно говоря, меня такой поворот удивил. Впервые объект допроса сам перешёл на нашу речь, без провокации с моей стороны.
– Хорошее произношение, – отметил я равнодушно.
Естественно, с одного слова ни черта не поймёшь, хорошее оно там или плохое, но мне надо было поддержать инициативу пленного. Похвала – самый оптимальный вариант.
– Восемь лет в торговом представительстве. Ленинград, Москва, Харьков. – Фриц чуть сдвинулся, пытаясь усесться поудобнее. Учитывая, что ноги у него связаны, – хоть обдвигайся, один чёрт лучше не станет. – В Харькове был замечательный вокзал, кстати. Полагаю, его больше нет.
– Нет, – ответил я, а потом многозначительно добавил: – Вашими усилиями.
– Жаль. Хотя, если посмотреть, что осталось от Штеттина, – он еле заметно повёл плечом, – то, наверное, всё справедливо.
Затем посмотрел на меня внимательно. В его глазах появилось что-то живое. Не страх, не злость. Скорее любопытство.
– Господин старший лейтенант, – продолжил он. – Вы разговариваете со мной на плохом немецком, а могли бы просто ударить. Значит, рассчитываете что-то получить. Позвольте, я сэкономлю время нам обоим. Вы опоздали. – Последнюю фразу немец произнёс с сочувствием. Реально. Будто ему искренне жаль. – Вся ваша суета ни к чему не приведёт. Не потому, что плохо работаете. Работаете как раз хорошо. Просто вы опоздали, вот и всё.
Фриц посмотрел мне прямо в глаза.
– У вас не получится разговорить меня. И дело не в героизме, героизм в моём возрасте выглядит смешно. Говорить уже не о чем.
Он высказался и замолчал.
Я сохранял на лице всё такое же спокойное выражение, но мысленно крыл немца по папе и по маме.
Этот тип знает, что обречён. Значит, проходит по нашим сводкам как особо заслуживающий смерти. То есть с большой долей вероятности за ним тянется такой след, что варианты сотрудничества даже не рассматриваются. Даже если начну лить ему в уши о помиловании, он хрен поверит. А это очень сильно меняет ту стратегию допроса, которую выстроил в голове.
Внезапно дверь скрипнула, в комнату просочился Зотов.
– Товарищ старший лейтенант…
Я обернулся. Первая мысль – послать лейтенанта к чёртовой матери. Неужели не понятно, что я занят. Вторая – если Мишка пропустил Лёню в каморку, значит, у Лёни что-то важное.
Зотов подошёл ближе, дал мне бумажку. Я поднёс её ближе к лампе.
Текст был написан карандашом, ровным почерком отличника, без единой помарки:
«Тов. стар. лейтенант. В четырёх сопроводительных из мешка № 3 проходит отгрузка медицинского оборудования с окружного склада в Штаргарде. Даты: 2, 9, 14 и 21 февраля. Объём значительный. Прибытие груза нигде не значится. Отгрузили, но он никуда не приехал. Тов. лейт. Зотов».
Я оторвался от писульки, посмотрел на Лёню. Этот тип не перестаёт меня удивлять. С одной стороны, всё верно. Пока мы с Карасём разговаривали, решали, кто пойдёт допрашивать пленного, и потратили впустую не меньше получаса, лейтенант упорно ковырял бумаги. Как ему и было велено. Нарыл что-то выбивающееся из логичной картинки, пришёл сообщить мне. Чтобы пленный не понял, о чём речь, написал на бумажке.
Но на хрена вот эти «тов. стар. лейтенант» и «тов. лейт. Зотов»? Я что, дебил, не пойму, для кого и кем написано?
Кивнул Лёне, мол – принято, можешь быть свободен. Он тут же развернулся и выскользнул из комнаты.
Фриц за нашими молчаливыми переговорами наблюдал из-под полуопущенных век.
Я снова посмотрел на записку. Медицинское оборудование. Четыре отгрузки за февраль. Со склада его вывезли, и оно должно было появиться на «железке». Но не появилось. Исчезло. Или повезли на машине?
Внезапно у меня в башке что-то щёлкнуло. Резко и максимально неприятно, будто кто-то дёрнул за нитку, привязанную к больному зубу.
Медицинские склады. Медицинское оборудование.
А я вот, например, знаю одну интересную штуковину, для которой необходимо выпотрошить рентгеновскую аппаратуру.
Погонял эту мысль в голове пару секунд. Самому стало смешно, если честно. Это уже напоминает навязчивую идею или форменную шизофрению. Раньше, пока не сдох Борисов, меня клинило на Крестовском. Я даже пару раз в Одессе сомневался, а вдруг шизик сидел не в Воронове, а спрятался в бывшем подполковнике. Правда, сразу же отказался от столь бредовой идеи. Слишком она выглядела нелепой.
Теперь мне везде мерещится «Колокол». Двенадцать месяцев мерещится.
После смерти подполковника и Ратцеля мы выгребли всё, что было спрятано под четвёртым причалом, и благополучно растащили в разные стороны по разным нуждам.
Но… с другой стороны… а что мешает фрицам заново начать сборку? Ратцель сдох, однако времени тоже прошло немало. Почти год. За это время какой-нибудь немецкий самородок мог разобраться в чертежах…
Сложил записку, убрал в карман. Развернулся обратно к немцу. А потом, мысленно обзывая себя параноиком и кретином, произнёс:
– Рентгеновские трубки.
Фриц не шелохнулся, но дыхание его замедлилось ещё больше.
Да ладно! Не может быть!
Я продолжил уже увереннее:
– Кенотроны высокой мощности. Медный кабель, толстый. Свинец в чушках, много. Ртуть.
На «кенотронах» пальцы левой руки пленника дёрнулись. На «свинце» он сжал кулак и тут же разжал. На «ртути» дёрнулся кадык.
Попал трижды. Твою ж мать! Они что, и правда начали собирать всё, что необходимо для запуска «Колокола»?! Почему тут? Почему там, где я? Вернее, почему я оказался там, где снова нарисовалась приблуда шизика? Мы с ней что, на самом деле неразрывно связаны?
– Думаю, там ещё были генераторы, – добавил я. – Не армейские. Промышленные, на большую мощность. Это и есть тот самый груз, который был вычеркнут из документов, но не изо всех. Правильно излагаю?
Немец очень старался это скрыть, но он был потрясён. Потому что ни при каком раскладе я не должен знать эту информацию. Никто не должен. А я бы и не знал, не будь чёртов «Колокол» причиной моего попадания в прошлое.
– Откуда вам это известно? – спросил фриц.
Я небрежно пожал плечами и сделал самое умное лицо, на которое был способен. Хотя внутри сам охреневал от происходящего.
Секунд десять пленный молча пялился на меня, потом откинул голову к стене и закрыл глаза.
– Всё равно это ничего не изменит, – сказал он. – Ваше знание ничего не решает. Груз ушёл к адресату. Больше не скажу ни слова. Можете начинать пытки.
И замолчал. Уже окончательно.
Я поднялся на ноги, двинул на выход. Немец ушёл в глухую оборону, закрылся. И он, кстати, не врёт. Человек, который уже заочно принял собственную смерть, становится непробиваемым. Ему нечего терять, а значит, и надавить на него нечем. Не вижу смысла терять время на бестолковщину.
Как только вышел в коридор, сразу уткнулся в Карасева.
– Не понял? – Мишкины брови удивлённо поползли вверх. – Ты что, уже закончил? Соколов, я начинаю тебя бояться. Управился меньше чем за десять минут.
