– А зачем тебе тратиться? – Роу вмешался в разговор своим мрачным, грубоватым и извечно насмешливым тоном. – Мы все равно кого-нибудь наймем. Тебе не придется платить аренду, потому что ты будешь жить в нашей квартире. Продукты будут доставлять два раза в неделю. Тебе просто нужно поддерживать порядок в холодильнике и кладовке. Коммунальные платежи тоже за нами. Я добавлю тебе немного административной работы и буду платить…
– Нет! – в панике выкрикнула я. – Не хочу быть очередным твоим родственником, получившим работу по блату.
Эмброуз «Роу» Касабланкас презирал большинство людей, а потому, когда случайно натыкался на того, к кому не испытывал особой ненависти, то, как правило, брал его к себе на работу. По этой причине он проработал пять лет с Райлендом, своим другом детства, пока их пути не разминулись. Вот почему он подружился с Тейтом, своим партнером по бизнесу. Вот почему взял нашу маму на должность «инфлюенсера в соцсетях» с бешеной зарплатой в двести пятьдесят тысяч баксов в год, хотя у него не было аккаунтов ни в одной соцсети.
– Не хочу тебя расстраивать, Дил, но твои жизненные обстоятельства не позволяют тебе быть такой самолюбивой, – бесстрастно бросил Роу. – Соглашайся на работу.
Кэл охнула и вроде как шлепнула его рукой.
– Роу, ну и задница!
– Пообещай, что вечером я услышу это еще раз, и я куплю ей новую тачку в придачу к квартире, – прошептал Роу.
Ну да, мне ни за что не оправиться от этого разговора.
– Мне не нужна ваша квартира в Нью-Йорке, – выдавила я. – Мне не по карману няня, и я не собираюсь работать на воображаемой работе и быть содержанкой в двадцать шесть лет.
Я не буду сидеть у брата на шее. Да, я сама протаптывала себе дорогу в жизни, даже если делала это неуклюже.
– Какая же ты упрямая и неразумная!
– Какой же ты грубый и наглый!
Роу фыркнул:
– Тоже мне новости!
– Твоя любовь меня душит, – сказала я.
– Твое поведение всех нас раздражает, – парировал он.
– Пожалуйста, – вклинилась Кэл. – Просто… подумай, ладно? Ты можешь устроиться тут на работу. Может, в маркетинг? – живо предложила она.
Я услышала, как мой брат снова принялся покрывать поцелуями ее кожу, отчего у меня внутри все сжалось от злости, раздражения и боли.
– С присмотром за Грэв что-нибудь придумаем. Вариантов – масса. Дилан, тебе нужно выбираться из города, – мягко сказала Кэл. – Твои обязанности там закончились. Твоя мама в тебе больше не нуждается. Ради всего святого, она помолвлена! Пришло время позаботиться о себе.
Легко сказать. Я не знала, как это делать. Я никогда о себе не заботилась. Всю свою жизнь я посвящала кому-то – будь то маме или Грэвити.
– Нет. – Я прикусила губу, мысленно прикидывая, во сколько мне обойдется починить дверь «Джимми». – А теперь, если вы меня извините, прошло больше десяти минут. Они уже, наверное, закончили. Мне пора удаляться на свою кушетку.
– Если ты про диван в зимнем саду… не нужно. Мы с Роу окрестили его, когда приезжали в последний раз.
– Кэл! – буркнула я.
– А еще всю кухню, гостевую комнату и все душевые в доме, – лениво сообщил Роу. – Нет, правда, держись подальше от всего дома, если тебя бесит, что люди сношаются на его поверхностях.
Я отключилась и две минуты кряду орала в пустоту.
* * *
Когда я вернулась домой, мама и Марти больше не воспроизводили «Пятьдесят оттенков седины». Слава Создателю за маленькие радости. В доме было темно и тихо, лишь гудел холодильник. Я налила себе воды в стакан, сполоснула посуду и поднялась в комнату Грэвити. Ее спальня была изысканной: обои пастельных тонов в цветочек, детская кроватка, которую Марти собрал сам и выкрасил в фиолетовый, любимый цвет Грэв, а еще белые полки с обожаемыми ею книгами. В комнате царил беспорядок: на ворсистом ковре и небольшом столике валялись обучающие наборы и «Лего», раскраски и прописи. Я вложила в Грэвити все силы – хотела, чтобы она могла стать той, кем захочет.
Я подошла к ее кроватке, чувствуя ком в горле. С каждой сменой, с каждыми чаевыми я всегда думала о ней. Она возводила мое заурядное, серое, удручающее существование к более благородным целям.
Именно Грэвити помогала мне держаться на плаву. Она была моей опорой.
Глядя на свою прекрасную девочку, я заправила ей за ухо тугой локон. Даже ушные раковины у нее были идеальными. В горле заклокотал смешок, но я его подавила. Когда Грэвити родилась, она была похожа на сердитого старичка. Но теперь стала невероятной. И точной копией своего сбежавшего отца.
Те же черные изогнутые ресницы, изумительные зелено-желтые радужки с темно-синим ободком. Я провела кончиком пальца по ее изящному вздернутому носику, увидев, как ее вишнево-красные губы изгибаются в легкой улыбке. Что ей снится? Кем она станет, когда вырастет? В тех немногочисленных мечтах, которые позволяла себе в последнее время, я представляла, как выбиваю дверь за дверью ради нее, помогая достичь высот и целей, которые пожелает ее сердечко.
Могла ли я дать ей все это здесь, в провинциальном городке Стейндроп штата Мэн? В том самом Стейндропе, где всего одна школа, один детский сад, ноль перспектив и почти нет жителей? Даже новый торговый центр и роскошный отель, которые построили пару лет назад, не сделали этот причудливый прибрежный городок более пригодным для жизни.
А если Грэв застрянет тут, как я, и будет несчастлива, довольствуясь тем, что есть, а не тем, что было возможно?
Наклонившись, я легонько поцеловала ее в щечку, почти не дыша, чтобы не разбудить.
Спи крепко, моя милая девочка, – пропело мое сердце. – Мамочка тебя любит.
* * *
Глупо, но конец моему терпению настал через двадцать минут, когда я спустила трусы, чтобы впервые за восемь часов пописать. Я сидела на унитазе, уставившись на потрепанные хлопковые трусики, и поняла, что все пары моего белья скучного бежевого цвета. А красивого нижнего белья у меня и нет, как и прикольной одежды. Нет туфель на каблуках. Нет друзей, с которыми можно выйти в свет.
Мое дешевое поношенное белье было идеальной метафорой для всей моей жизни. Блеклое, невзрачное, второсортное – что-то скучное, печальное и практичное.
С болью в сердце я осознала, что хочу… ну, большего.
Жизнь не черно-белая. Либо ослепительные фэнтезийные приключения в Каннах, либо безвкусные, нескончаемые смены в кафе и домашние хлопоты. Я не обязана жить той жизнью, которую мне уготовила удача.
Моим последним просчетом стал презерватив, который порвался, пока я стояла, нагнувшись над подлокотником дивана и прижимаясь щекой к подушке. В результате на свет появилась моя дочь. И хотя я любила Грэвити больше всего на свете и ни за что бы не изменила исход так называемой ошибки, из-за этого перестроилась траектория моей жизни. Я стала трусихой, которая слишком боялась допустить оплошность.
Но вот что было ошибкой – этот город. Эта работа. Эта жизнь без цели.
Я достойна большего, и Грэв тоже. Я всегда могу вернуться. Но что-то необузданное, непокорное вновь ожило во мне и подсказывало, что я этого не сделаю. Вырвавшись на свободу, я уже не остановлюсь. Я словно только что пришла в себя после многолетней комы. Словно вынырнула на свежий воздух после того, как долго сидела на дне грязного бассейна.
Я поспешно схватила с края раковины телефон и набрала Кэл, даже не успев спустить воду в унитазе.
– Пятнышко?
– Пожалуйста, скажи, что принимаешь наше предложение.
– Я принимаю ваше предложение.
– Вот и умница!
Глава 2. Дилан
– Черт, дрянь, хрен собачий, вот черт! – Я постучала лбом по рулю, отчего мой высокий хвостик распался на части, как и вся моя жизнь.
В зеркало заднего вида я увидела, как у Грэв отвисла челюсть, а глаза стали большими и круглыми, как луна. Она сидела в автомобильном кресле, обнимая мистера Грибочка, пухлую мягкую розовую игрушку в форме члена. Грэв была безнадежно привязана к этой вещице. Ее мне подарила Кэл, но игрушка быстро перекочевала к моей малышке.
– Мамуля! – воскликнула она. – Бабушка очень рассердится, когда об этом услышит.
– Если не расскажешь ей, я разрешу тебе выпить мамину газировку. – Я подмазалась к Грэвити банкой колы.
– Ладно!
Наша новая жизнь в Нью-Йорке началась со сломанной тачки, которая даже не смогла докатиться до дома на Пятой авеню, и очереди из двадцати машин, чьи водители вопили и сигналили мне.
Я завозилась с ключами, пытаясь завести машину. До ворот крытой парковки оставалось буквально три метра, когда «Джимми» вдруг решил отрубиться.
– Давай, давай, давай! – я резко дернула ручной тормоз, опустила, снова дернула. Я задыхалась от злости. Гадская машина!
Когда два года назад я, гордая тем, что не приняла подачки Роу в виде отличной подержанной «Сильверадо», купила «Джимми», у него уже было больше ста шестидесяти тысяч километров пробега и заржавевшие двери, которые дребезжали на ветру, если я разгонялась больше шестидесяти километров в час. Но машина обошлась мне на пятьсот долларов дешевле, и я не удержалась от выгодной сделки. Так у меня оставались деньги на уроки плавания для Грэв и ежемесячную книжную подписку, которую порекомендовала ее учительница в детском садике. Но теперь я осознала свою ошибку.
Я снова попыталась завести машину. Ни фига. «Джимми» был мертвее карьеры Арми Хаммера.
Сзади снова пронзительно засигналили. Дорожные психи затрясли кулаками из окон, матерясь и пытаясь проскочить по встречной полосе.
– Убирай эту рухлядь с дороги, придурок!
– Научись водить механику, козел!
– Видел задницу этой дамочки? Да она может объезжать мой механизм в любое время!
Кровь прилила к лицу. Ну почему я? Вот бы жизнь перестала посылать мне уроки и подкинула больше деньжат.
Я вышла из машины, вытянула шею и осмотрела очередь из злющих водителей, пытаясь выяснить, кто из них меньше похож на психопата и кого можно убедить, чтобы помог мне подтолкнуть машину к воротам.
– Мамочка, я хочу выйти, – простонала Грэвити, стуча розовыми кроссовками по переднему сиденью.
– Через минутку, солнышко.
– Мне ску-у-учно!
Снова гудки. Снова отборный мат. Пятая авеню представляла собой улицу с четырьмя полосами движения. С одной стороны она была застроена высотными зданиями, а с другой располагался Центральный парк. Одна полоса была отведена для общественного транспорта, а другая забита грузовиками. Следовательно, оставалось две полосы, и сейчас я перегородила одну из них.
– Поможете? Мне нужно дотолкать машину до этих ворот, – я махнула в сторону здания.
Я вспотела, а под темно-синей толстовкой и широкими джинсами все чесалось. На голове был полный кавардак. Будь я плаксой, обязательно бы заревела.
– Похоже, это ваша проблема, – водитель за мной сплюнул в окно мокроту.
Что ж, я точно больше не в штате Мэн.
– Если только не желаете заплатить, – водитель окинул меня оценивающим взглядом.
– Конечно! – Я отставила бедро и мило улыбнулась. – Вы принимаете в качестве оплаты пинки по яйцам и под дых?
– Вот стерва, – буркнул он и поднял стекло.
– Мамуля! – еще громче взвыла Грэвити. – Я хочу выйти. Хочу, хочу, хочу!
– Секундочку, милая.
– Я хочу газировку!
Дрожащей рукой я достала из заднего кармана телефон. Маме или Роу звонить нельзя – я до ужаса хотела справиться самостоятельно. До ужаса не желала быть беспомощной, истеричной неудачницей, которая запарывала все, к чему прикасалась.
Вместо них я позвонила в страховую компанию, чувствуя, как вся покрываюсь нервной сыпью.
Я совершила ошибку. Не стоило сюда приезжать. Нет, правда, о чем я только думала? Я не смогла устроиться, даже живя с матерью в родном городишке, а Нью-Йорк больше раз в двадцать.
Я вышагивала взад-вперед возле багажника, дожидаясь, когда представитель компании ответит на мой звонок, как вдруг распахнулась задняя дверь «Джимми». Спустя секунду я поняла, что происходит. Грэв, устав от восьмичасовой поездки, отстегнула ремень и выскользнула из машины. Плюхнулась попой на оживленную дорогу и перекатилась на соседнюю полосу.
– Господи! – в панике завизжала я, уронив телефон на землю.
Моя дочь поднялась на дрожащих ногах, а на ее лице застыл испуг. Она шла прямо на движущиеся машины, выискивая меня затравленным, испуганным взглядом. Перед моими глазами словно вся жизнь промелькнула, и в ту же секунду ноги понесли меня к ней. В отчаянии я подавила порыв наброситься на Грэв, чтобы не напугать ее прямо посреди движения в час пик.
Внезапно и словно из ниоткуда выскочил высокий, широкоплечий мужчина, подхватил Грэвити одной рукой, сунул ее под мышку, как футбольный мяч, и бросился к тротуару.
Я рухнула на колени и закашлялась, исторгая весь оставшийся в легких воздух.
Она могла умереть. И чуть не погибла. Из-за моей идиотской невнимательности.
Моргая, чтобы сдержать слезы, я поковыляла к мужчине, держащему моего ребенка. Если точнее, он удерживал ее за щиколотки, осторожно встряхивая, словно только что разорвавшуюся пиньяту.
– Где конфеты? – пророкотал он низким, мрачным голосом. Безо всякого сюсюканья. – Я знаю, что они у тебя есть. Не прикидывайся.
– Я не прикидываюсь! – хихикнула Грэвити, пытаясь пинать воздух и размахивая руками. – Я съела все в дороге!
Вот же маленькая стукачка!
– Значит, тогда мне придется съесть тебя.
Снова смех.
– Не-ет, дядя Лайленд, мамуля тебе не разрешит! Она меня вюбит!
Мое сердце наконец успокоилось. Я вытерла мокрые руки о толстовку и прикинулась безразличной, когда подошла к ним на тротуаре.
К ним – это к своей дочери и Райленду Колтриджу. Райленд Колтридж был лучшим другом моего брата. Альфонсом.
Наглым ублюдком, который знал, что он – лучшее творение Господа. Гулящим, эгоистичным созданием, одетым в костюм от Prada. Как жаль, что этот тип был венцом творения.
Райленд добавлял «благо» в «неблагоприятный». Он был чистым наказанием, но благодаря яркой внешности получил отпущение грехов за все свои ошибки. Его благородный облик состоял из роста метр девяносто, загорелого, подтянутого, безупречно мускулистого тела, волос цвета пшеницы с золотистым отливом и ярко-зеленых, как сверкающие изумруды, глаз. Все в нем, от безжалостно острого подбородка, гротескно высоких скул и полных губ до прямого носа, было воплощением совершенства. И мы друг друга ненавидели.
На самом деле ему было слишком пофиг, чтобы испытывать по отношению ко мне какие-то сильные чувства. И это одна из причин, почему я его презирала. Он был живым доказательством того, что можно жить без сердца.
