Страница 2 из 2
— Сколько нужно?
— На специи — пять марок. На вино — десять, если брать хорошее. Но можно и меньше, если не для всех.
— Возьмите пятнадцать, — сказала я. — Специи — обязательно. Вино — хорошее, но не самое дорогое. У нас не императорский дворец. Но и не трактир.
Эста кивнула и вышла. Я осталась одна с чашкой чая. За окном светило солнце, и в замке было тихо. Где-то внизу стучали молотки — слуги что-то чинили. Где-то наверху скрипели перья — переписчицы работали. Всё двигалось. Всё шло своим чередом.
Я взяла список и перечитала его. Портреты, книги, шкуры, специи, вино. Всё было под контролем. Джек вернётся через несколько дней — с лошадьми. Каретник начнёт работу над экипажем. Мельница будет построена к осени. Колодцы почистят к лету. Всё будет сделано. Я знала это. И, глядя на список, чувствовала, как в груди разливается тихое, спокойное удовлетворение. Всё шло хорошо. Даже без Джека.
Графиня Лора появилась через три недели после того, как мы получили деньги от столичных дам. Я сидела в маленькой гостиной и разбирала письма, когда во двор въехала знакомая карета — тёмно-зелёная, с золочёным гербом. Следом — ещё две, попроще. Я выглянула в окно и увидела, как графиня выходит первой, а за ней — две женщины, которых я видела на дне рождения: найра Ирма фон Даль и найра София Кранц. Все три — в лёгких весенних платьях, без шуб, с зонтами. Небо хмурилось, но дождя ещё не было.
Я вышла встречать гостей. Графиня уже поднималась по ступеням, весело улыбаясь.
— Найра Виктория! Простите, что без предупреждения. Мы ехали из имения Ирмы и решили заглянуть на чай. Вы не против?
— Конечно, нет, — сказала я. — Прошу, проходите. Сейчас распоряжусь насчёт чая.
Мы прошли в большую гостиную — ту самую, где за последние три недели мы успели обновить мебель. Новые кресла — тёмное дерево, мягкие сиденья, обитые зелёным сукном. Новые шторы — плотные, тёмно-синие, с золотой нитью. Новый ковёр — толстый, с узором. Свечи в новых канделябрах — серебряных, не потускневших. Всё это было сделано на деньги, которые оставили столичные дамы, и я видела, что графиня оценила перемену.
Она огляделась и одобрительно кивнула.
— Вижу, вы обставились. Хорошо. Уютно. Не то что в прошлый раз — тогда было мило, но бедновато. А теперь — достойно.
Я улыбнулась. Мебель действительно была хороша — столяр постарался, и Эста проследила, чтобы всё было расставлено с умом.
Слуги подали чай, пироги, печенье. Дамы сели, и разговор пошёл — о балах, о столице, о последних новостях. Графиня рассказывала о приёме у герцогини, найра Ирма — о своей племяннице Катарине, которая, оказывается, писала ей письма и хвалила замок. Найра София молчала, но улыбалась и пила чай.
А потом зарядил ливень. Не просто дождь — стена воды, которая обрушилась на замок так внезапно, что все вздрогнули. Ветер гнул деревья, стекло дрожало, и во дворе моментально образовались лужи. Графиня подошла к окну и покачала головой.
— В такую погоду я не поеду. Даже если бы хотела. Дороги развезёт.
— Оставайтесь, — сказала я. — У нас есть комнаты. Вас проводят, дадут всё, что нужно. Переждёте до утра.
Графиня обернулась и посмотрела на меня с благодарностью.
— Мы останемся. С удовольствием.
Я велела Эсте приготовить три комнаты — лучшие, на втором этаже, с видом на сад. Дамы поднялись отдохнуть с дороги, а я осталась в гостиной. Дождь шумел за окном, и в замке стало темно, несмотря на день. Слуги зажгли свечи, и в комнате стало уютно.
Через час дамы спустились — отдохнувшие, переодетые. Графиня сразу направилась ко мне.
— Найра Вкитория, раз уж мы здесь и у нас есть время, покажите нам, что у вас нового. Я слышала, у вас появились новые художницы, переписчицы, скорняки. Мы хотим посмотреть.
Я повела их по мастерским. Первыми — к скорнякам. Торн работал, Тим сидел рядом. Увидев дам, он вскочил и поклонился. Графиня улыбнулась ему и повернулась к столу с готовыми изделиями.
— О, это новое, — сказала она, беря в руки сумку из мягкой кожи с тиснением. — Красиво. Сколько?
Торн назвал цену. Графиня кивнула и отложила сумку в сторону — «беру». Найра Ирма выбрала ремень и кошель. Найра София — перчатки и футляр для ножей. Они сложили всё в кучу и заплатили, не торгуясь.
Потом мы пошли к швеям. Марта показала новые платья — те, что шились для столичных дам. Графиня долго рассматривала вышивку, потом выбрала два платья — для себя и для подруги. Найра Ирма и найра София тоже выбрали — по одному.
Потом — к художницам. Иоланта, Катарина, Бланка, Мирта, Софи, Агнес — все работали. На стенах висели картины, которые ещё не были проданы. Графиня прошлась вдоль них, как по галерее, и остановилась перед пейзажем Агнес.
— Это кто написал?
— Агнес, — сказала я. — Она недавно у нас.
— Хорошо, — графиня смотрела долго. — Очень хорошо. Беру.
Потом она выбрала ещё две картины — пейзаж Бланки и натюрморт Мирты. Найра Ирма купила портрет — небольшой, поясной, — а найра София — миниатюру.
Последними были переписчицы. Лизбет показала книгу о богах — ту, что уже почти готова. Графиня перелистала её, ахнула и сказала:
— Я хочу такую. Для своей библиотеки. Молитвенник. С иллюстрациями. Сколько?
Я назвала цену. Графиня кивнула и заплатила вперёд.
К вечеру, когда дождь немного стих, дамы сидели в большой гостиной и пересматривали свои покупки. Сумки, ремни, перчатки, платья, картины, книга. Всё это лежало на столе, и графиня с довольным видом перебирала вещи.
— Найра Виктория, — сказала она, — вы не представляете, как нам повезло, что мы застряли. Мы скупили всё, что было свободным. Теперь у нас есть то, чего нет ни у кого. Мы будем блистать.
Я улыбнулась.
— Я рада, что вам понравилось.
— Понравилось? — графиня рассмеялась. — Это восторг! Я приеду ещё. И привезу других. У вас тут настоящий рай для тех, кто хочет чего-то особенного.
Она откинулась в кресле и посмотрела на огонь в камине. Дождь стучал по стеклу, и в замке было тепло. Я сидела напротив и думала о том, что этот неожиданный визит дал нам больше, чем можно было ожидать. Дамы скупили всё, что было, — и оставили денег больше, чем мы заработали за месяц. И, что важнее, они расскажут другим. Слух пойдёт. И новые гости приедут. И новые заказы. И новые деньги. Всё шло своим чередом. Всё двигалось. И даже ливень был на пользу.
Графиня и её подруги остались на ночь. Ливень не утихал — он то стихал до мелкой мороси, то снова обрушивался стеной воды, и во дворе стояли лужи, через которые не рискнула бы проехать ни одна карета. К утру стало ясно, что дороги развезло основательно: глина, колеи, размытые мосты. Дамы остались на второй день, потом на третий — графиня говорила, что не хочет рисковать, но я видела, что ей просто нравится в замке. Она ходила по мастерским, разговаривала с девушками, заказывала ещё и ещё. Найра Ирма и найра София не отставали.
А Джек и Бран всё не возвращались. Я начала волноваться — не потому, что сомневалась в них, а потому, что погода была страшная. На четвёртый день я послала верхового — узнать, что случилось. Он вернулся к вечеру с запиской от Джека. «Госпожа, мы живы, здоровы. Лошади куплены, стоят у заводчика. Дороги размыло, ехать нельзя — увязнем. Переждём здесь, пока подсохнет. Как только сможем — выедем. Джек».
Я выдохнула. Лошади куплены. Это было главное. А то, что они задержатся на неделю, — ничего. Переждут. Заводчик, судя по всему, человек порядочный — не выгонит, не обидит. И лошади под присмотром.
А дамы всё гостили. Графиня, кажется, всерьёз решила обосноваться — она попросила Эсту показать ей свободные комнаты, «на случай, если она захочет приехать на месяц». Эста показала. Графиня выбрала две — «для себя и для Ирмы». Я не возражала. Пусть приезжают. Они платили — щедро, не торгуясь, — и заказывали всё больше. И рассказывали. За три дня они отправили с вестником не меньше десяти писем — подругам, знакомым, родственницам. «Приезжайте в замок найры Виктории. Здесь есть всё. И даже больше».
На пятый день дождь наконец стих. Выглянуло солнце — робкое, но тёплое, — и дороги начали подсыхать. Графиня велела закладывать карету. Она уезжала, но не прощалась. «Я вернусь через месяц. С новыми заказами. И с новыми людьми. Ждите».
Она уехала. Найра Ирма и найра София — с ней. Двор опустел. И в тот же вечер вернулись Джек и Бран — усталые, грязные, но довольные. С ними — два гнедых жеребца, светло-рыжих, с тёмными гривами. Лошади были красивые — я увидела это сразу. Крепкие, молодые, с умными глазами. Они стояли в конюшне, жевали сено и косили на меня с любопытством.
Джек подошёл ко мне, вытирая руки о штаны.
— Госпожа, простите, что задержались. Дороги размыло. Мы три дня сидели у заводчика — он нас кормил, поил, не выгонял. Лошади хорошие. Я пробовал их в седле — идут ровно, слушаются. Бран смотрел зубы, ноги — всё в порядке. Здоровые.
Я кивнула и подошла к лошадям. Они были тёплые, живые, настоящие. Я провела рукой по шее одного — он фыркнул и ткнулся носом мне в плечо. Я улыбнулась.
— Хорошие, — сказала я. — Как назовём?
Джек пожал плечами.
— Как хотите, госпожа. Это ваши лошади.
Я посмотрела на них — на двух гнедых, с рыжиной, которых заводчик считал браком. На братьев, которые стояли рядом, плечом к плечу.
— Пусть будут Рыжий и Гнедой, — сказала я. — Просто. По-нашему.
Джек кивнул. Бран улыбнулся. А лошади жевали сено и не знали, что они — брак. Для меня они были лучшими. Потому что они были мои.
После отъезда графини прошло около двух недель. Дороги подсохли, весна окончательно вступила в свои права, и замок жил своей обычной жизнью — швеи шили, художницы писали, переписчицы скрипели перьями, скорняки выделывали кожу. Джек вернулся с лошадьми, каретник в городе начал работу над экипажем, мельницу заложили на старом фундаменте. Всё шло своим чередом.
А потом начали приезжать люди.
Сначала — по одному, по двое. Потом — целыми семьями. Кареты, телеги, повозки — небогатые, но не нищие. Люди, которые когда-то были аристократами — баронами, мелкими графами, обедневшими дворянами, — а теперь привозили в замок своих детей. Сыновей и дочерей. «Лишние рты», — говорили они. И в их глазах была не злость, не жестокость — отчаяние. То самое, которое я видела у баронессы фон Мейер несколько месяцев назад, когда она привезла Иоланту.
Первыми приехали фон Раушены — обедневшая семья из-за дальнего леса. Барон фон Раушен, седой, сгорбленный, в поношенном сюртуке, и его жена — худая, усталая женщина в выцветшем платье. Они привезли двух дочерей: Эмилию, шестнадцати лет, и Клару, четырнадцати. Обе девочки были некрасивы — слишком бледные, слишком худые, с длинными носами и тонкими губами. Обе молчали, глядя в пол. Барон говорил за них:
— Госпожа, мы не можем их прокормить. Я болен, хозяйство развалилось, долги. Девочки умеют читать, писать, вышивать. Старшая немного рисует. Мы не просим денег — только возьмите их. Пусть работают. Пусть живут. Мы будем знать, что они не голодают.
Я посмотрела на девочек. Эмилия — высокая, с длинной косой, с глазами, в которых застыл страх. Клара — маленькая, сжавшаяся, как будто хотела стать невидимой. Я вспомнила себя. Чужой замок, чужие люди. Я тоже боялась. Я тоже не знала, что будет.
— Оставайтесь, — сказала я. — Обе. Комната, стол, работа. Если умеют писать — пойдут к переписчицам. Если рисуют — к художницам. Если вышивают — к швеям. Разберёмся.
Барон заплакал. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам, и он вытирал их рукавом. Жена обняла девочек и что-то зашептала им на ухо. Потом они уехали — на старой телеге, которая едва держалась на колёсах.
Через три дня приехал Эрих фон Штерн с сыном. Мальчик лет двенадцати, хромой — одна нога короче другой, — с рябым лицом после болезни. Звали его Карл. Отец, отставной полковник с деревянной ногой, говорил коротко, по-военному:
— Госпожа, я не могу его содержать. Пенсия маленькая, жена умерла, я сам едва хожу. Мальчик умный, руки хорошие — может работать. Но не в поле. Не на войне. Ему нужно место, где не нужны быстрые ноги.
Я посмотрела на Карла. Он стоял прямо — насколько мог, — и смотрел на меня без страха. Спокойно. Как будто знал, что его отдают, и смирился.
— Ты умеешь что-нибудь делать? — спросила я.
— Умею читать и писать, — сказал он. — Умею считать. Умею чинить — отец учил. Всё, что можно починить руками.
Я кивнула. Скорняки как раз искали помощника — не для кожи, а для инструментов. Бран жаловался, что ножи тупятся, шила ломаются, а чинить некому. Карл подходил.
— Пойдёшь к скорнякам, — сказала я. — Будешь чинить инструменты. И учиться. Понял?
Он кивнул. Отец кивнул тоже — коротко, по-военному, — и уехал.
Потом были ещё. Фон Берги — две дочери, обе тихие, обе некрасивые. Фон Линдеманны — сын с заячьей губой и дочь с косоглазием. Фон Келлеры — три дочери, все бесприданницы, все старшие в семье. Фон Мейеры — сын-горбун, умный, но слабый. Фон Циммерманы — дочь-немая, которая, однако, писала так быстро и чётко, что Лизбет ахнула.
Они приезжали и приезжали. К концу второй недели в замке стало на двадцать три человека больше. Двадцать три ребёнка — от двенадцати до семнадцати лет, — которых отдали, потому что не могли прокормить. Мальчики и девочки. Хромые, рябые, горбатые, немые, косые, тихие, некрасивые. Все — лишние. Все — ненужные. Все — с глазами, в которых был страх и надежда.
Я не отказывала никому. Я не могла. Потому что видела в них себя. Потому что знала, каково это — быть лишней. Потому что кто-то когда-то принял меня.
Швеи взяли девочек — тех, кто умел держать иглу. Марта распределила: старших — на сложное, младших — на простое, совсем неумелых — в ученицы. Бабка Хельга взяла двух девочек с хорошими руками — учить вышивке. Скорняки взяли мальчиков, Карл, хромой, сел чинить инструменты. Художницы взяли тех, кто умел рисовать, — Иоланта и Катарина, — и я видела, как они учат их смешивать краски, держать кисть. Переписчицы взяли тех, кто умел писать, — Лизбет и Амалия, — и немую девочку, которая писала быстрее всех, посадили за стол рядом с Лизбет.
Конюхи взяли мальчиков — чистить стойла, носить воду, кормить лошадей. Повариха взяла двух девочек — чистить овощи, мыть посуду. Лекарь Готлиб взял мальчика с рябым лицом — тот, оказалось, умел считать и мог помогать с отварами.
К концу недели все двадцать три были при деле. У каждого — своё место. Своя работа. Своя комната. Свой стол. Своя еда. Никто не был лишним.
Я стояла в холле вечером, глядя, как они расходятся по мастерским — кто в швейную, кто в скрипторий, кто в конюшню. Мальчик-горбун нёс инструменты Брану. Девочка немая шла с Лизбет, держа в руках пергамент. Хромой Карл ковылял к скорняжной, и Тим — пятилетний ученик Брана — шёл рядом, что-то ему рассказывая. Двадцать три ребёнка. Двадцать три судьбы. Двадцать три пары рук, которые будут работать.
Джек подошёл ко мне и тихо сказал:
— Госпожа, это ещё не все. Я слышал, что в соседних деревнях есть ещё. Люди узнали, что вы берёте. Они приедут.
Я кивнула.
— Пусть приезжают. Место есть. Работа есть. Еда есть. Примем всех.
Он кивнул и отошёл. Я осталась стоять в холле. За окном темнело, и в замке зажигались свечи. Двадцать три новых человека. И ещё приедут. И ещё. Потому что молва шла. Потому что люди знали: в замке Виктории берут всех. Никого не прогоняют. Никого не считают лишним.
Я улыбнулась и пошла в свою комнату. Впереди был вечер. И новый день. И новые люди. И новая работа. Всё шло своим чередом.
К концу недели стало ясно: замок переполнен. Двадцать три новых человека — плюс те, кто приехал раньше, — и свободных комнат не осталось. Я обошла с Эстой все этажи, заглянула в каждую кладовую, каждую нишу, но стало понятно: больше людей в главный корпус не влезет. Швеи спали по трое в комнате, где раньше жили двое. Скорняки — вместе с мальчиками-учениками, в тесноте. Переписчицы — в скриптории, на раскладушках. Дальше так продолжаться не могло
Я позвала Джека. Мы стояли в холле, глядя на двор через открытую дверь. Вечерело, и в окнах флигеля — того самого, где была выставка, — горел свет. Там сейчас жили Бран и Торн с учениками, там же спали двое мальчиков-конюхов. Флигель был старый, но крепкий — каменный, с толстыми стенами, с большой комнатой, которую мы использовали под выставку, и несколькими меньшими, где раньше хранили зерно. После того как мы привели его в порядок для выставки, он стоял почти пустой — только картины да столы. Теперь пришло время использовать его по-настоящему.
— Джек, — сказала я, — флигель. Он ведь достаточно вместителен?
Джек кивнул.
— Да, госпожа. Там есть большая комната — та, где была выставка. И ещё три меньших. Если поставить кровати — можно разместить человек пятнадцать, может, восемнадцать. Не роскошно, но тепло и сухо. Крыша крепкая, стены не промерзают. Я проверял.
— Тогда переселяем туда швей и скорняков, — сказала я. — Швеи — в большую комнату, скорняки — в меньшие. Или наоборот, как удобнее. Пусть будет тесно, но не так, как сейчас. И ещё — поставь туда печку. Одну, большую. Чтобы зимой не мёрзли.
Джек кивнул и записал.
— Сделаю, госпожа. Но если приедут ещё — а они приедут, — места не хватит и там.
Я задумалась. Он был прав. Люди шли, и поток не прекращался. Ещё двадцать три — и мы снова упрёмся в стены. Нужно было думать дальше.
— Джек, — сказала я, — надо строить ещё один флигель. Рядом с первым. Такой же — каменный, крепкий, с большими окнами. На двадцать-тридцать человек. С комнатами, с печами, с кладовыми. Настоящий дом, а не сарай.
Джек чуть поднял бровь, но не удивился. Он давно ждал этого разговора.
— Это дорого, госпожа. Камень, дерево, работа. Если строить с нуля — около пятидесяти марок. Может, больше. Плюс печи, плюс мебель, плюс всё остальное.
— Я знаю, — сказала я. — Но у нас есть деньги. Не все сразу — но мы можем начать. Заложить фундамент сейчас, до лета. К осени возвести стены. К зиме — закончить. Если не успеем — переждём зиму в тесноте, а весной закончим. Но начинать надо сейчас.
Джек кивнул — медленно, обдумывая.
— Я найду каменщиков. И плотников. У нас есть свои — те, что чинили крышу, что строили мельницу. Они могут взяться. И ещё — на мельнице работают мужики из деревень. Они могут перейти на флигель, когда мельница будет готова.
— Хорошо, — сказала я. — Составь смету. Подумай, где брать камень — у нас есть старые развалины за садом, там можно набрать. Дерево — в южном лесу, сухостой. Работы много, но это не на месяц. Это на всё лето.
Джек записал и вышел. Я осталась стоять в дверях, глядя на флигель. Там горел свет, и в окнах двигались тени — швеи устраивались на новом месте, скорняки перетаскивали инструменты. Ещё один дом. Ещё одно здание. Ещё одно место, куда придут люди, которым некуда идти.
Я вызвала Джека на следующее утро — с планом, который сложился у меня в голове за ночь. Он пришёл, и я развернула перед ним лист бумаги, на котором набросала примерный план флигеля.
— Джек, — сказала я, — я передумала насчёт размера. Одного этажа мало. Нужно три.
Он чуть поднял бровь, но не перебил. Я продолжила:
— Три этажа. На каждом — по пять спален. Небольших, но тёплых. По две-три кровати в каждой. И на каждом этаже — две-три большие комнаты под мастерские. Не для жилья — для работы. Чтобы девушки не таскали прялки и мольберты через весь двор. Чтобы всё было под рукой.
Джек смотрел на мой набросок — кривой, но понятный. Потом перевёл взгляд на меня.
— Госпожа, это уже не флигель. Это дом. Большой дом. На три этажа, с мастерскими, с кладовыми, с печами. Это будет стоить не пятьдесят марок, а сто. Может, сто двадцать. И времени уйдёт не до осени, а до следующей весны.
— Я знаю, — сказала я. — Но у нас есть деньги. Не все сразу — но есть. И потом — если мы построим мало, мы снова упрёмся в стены через полгода. А если построим сразу — хватит на год, может, на два. Сто марок — это много. Но это вложение. В людей. В работу. В будущее.
Джек помолчал, потом кивнул.
— Хорошо. Три этажа. Пять спален на каждом. Две-три мастерские. Я найду каменщиков. И плотников. И ещё — нужно будет много дерева. На перекрытия, на полы, на крышу. Я пошлю людей в южный лес — там сухостой, его много.
— Сколько времени? — спросила я.
— Если начать сейчас — заложить фундамент до конца весны, — то к осени возведём стены. К зиме — крышу. Внутренняя отделка — весной. К следующему лету можно будет заселять.
Я кивнула. Год. Целый год. Но это было правильно. Лучше построить сразу и хорошо, чем потом перестраивать.
— И ещё, — сказала я. — В мастерских нужны окна. Большие. Чтобы света было много. Художницам нужно, переписчицам нужно, швеям нужно. И печи — на каждом этаже. Чтобы зимой работали, а не мёрзли.
Джек записал. Потом посмотрел на меня.
— Госпожа, а как быть с теми, кто уже живёт во флигеле? Швеи, скорняки? Их же некуда будет переселить, пока новый дом не готов.
— Пока — пусть живут там, — сказала я. — Тесно, но переживут. А когда новый флигель будет готов, переселим их туда. Или оставим в старом, а новый отдадим под мастерские и спальни для новых. Разберёмся. Главное — начать строить.
Джек кивнул и вышел. Я осталась сидеть в кресле с чашкой чая. За окном светило солнце, и в замке было тихо. Где-то внизу стучали молотки — строили мельницу. Где-то наверху скрипели перья — переписчицы работали. Всё двигалось. Всё росло.
Я думала о новом флигеле. Три этажа. Пятнадцать спален. Шесть-восемь мастерских. Большие окна. Печи. Кладовые. Дом, в котором будет место для всех — для тех, кто уже здесь, и для тех, кто ещё придёт. Потому что они придут. Слух шёл. Молва ширилась. И люди шли.
Я улыбнулась и взяла перо. Пора было написать письма — тем, кто давал адреса, тем, кто спрашивал, тем, кто ждал. Сказать, что место есть. Что работа есть. Что дом строится. И что они могут приезжать. Все. Кто хочет. Кто может. Кто не боится работать.
Про императорский бал я вспомнила только через несколько дней — когда в замок пришло письмо от баронессы фон Морн. Оно было коротким, но восторженным: «Найра Виктория, мы блистали. Все спрашивали, кто шил, кто рисовал, кто делал сумки. Мы сказали — из замка. Ждите гостей». Я прочитала, улыбнулась и отложила письмо. А потом о нём забыла — дел было слишком много: новые люди, новый флигель, мельница, колодцы, заказы, счета.
А потом они приехали. Через портал — вспышка серебристого света прямо в холле, — и на этот раз не двое, а пятеро. Баронесса Элеонора фон Морн, графиня Аделаида фон Штайн и ещё три дамы, которых я не знала. Баронесса и графиня — в платьях, которые мы шили (и которые были отправлены готовыми через портал с пришедшими от дам слугами), с сумками и перчатками, которые делали Бран и Торн, с украшениями, которые вышли из-под рук наших вышивальщиц. Они стояли в холле и сияли — не от свечей, а от удовольствия.
Баронесса шагнула вперёд и обняла меня — крепко, по-настоящему.
— Найра Виктория! Вы не представляете! Мы произвели фурор. Настоящий фурор. Императрица спросила, кто шил моё платье. Я сказала: «Провинциальная мастерица из замка найры Виктории». Она запомнила. Она запомнила ваше имя!
Я чуть склонила голову.
— Благодарю, ваша милость. Рада, что вам понравилось.
— Понравилось? — баронесса рассмеялась. — Это было триумфом! Все хотели знать, где мы это взяли. Мы говорили — у вас. И вот — мы привезли подруг. Они хотят заказать. Всё — платья, портреты, книги, сумки. Всё.
Три новые дамы — незнакомые, но с теми же оценивающими взглядами, — стояли чуть позади и улыбались. Я видела, что они смотрят на замок, на холл, на картины — и им нравится. Баронесса повернулась к ним:
— Найра Виктория — та самая, о которой я говорила. Она делает чудеса. И у неё работают девушки — художницы, швеи, переписчицы. Все — из бедных семей. Она даёт им дом и работу. Это… — она поискала слово, — это вдохновляет.
Дамы закивали. Я пригласила всех в большую гостиную — ту самую, с новой мебелью, — и велела подать чай. Мы сели, и разговор пошёл. Баронесса рассказывала о бале — как они вошли, как все обернулись, как императрица подозвала её и спросила о платье. Графиня добавляла детали — как одна из фрейлин пыталась узнать, кто шьёт, и как она отказалась говорить, чтобы сохранить секрет. Подруги слушали с завистью и нетерпением.
Потом начались заказы. Дамы перебивали друг друга — кто хотел платье, кто портрет, кто книгу, кто сумку. Баронесса заказала ещё два платья — «для следующих балов, чтобы никто не успел скопировать». Графиня — портрет в полный рост. Одна из подруг — молитвенник с иллюминациями. Другая — комплект сумок и перчаток. Третья — вышитое покрывало для своей спальни.
Я записывала. Потом повела их по мастерским — к швеям, к скорнякам, к художницам, к переписчицам. Дамы ходили, смотрели, трогали, выбирали. И платили. Не торгуясь, не считая. Баронесса оставила сто марок вперёд — «на всё, что закажем». Графиня — ещё пятьдесят. Подруги — по тридцать каждая. Я смотрела на монеты, которые ложились на стол, и не верила. Двести сорок марок за один визит. Это было больше, чем мы заработали за всю зиму.
К вечеру дамы уехали — через портал, с обещанием вернуться через месяц. Я стояла в холле с монетами в руках и смотрела, как закрывается овал. Потом поднялась в свою комнату, села в кресло и высыпала золото на стол. Оно блестело в свете свечей — тёплое, тяжёлое, настоящее.
Я думала о том, что теперь всё изменится. Флигель — три этажа, пятнадцать спален, мастерские. Мельница. Колодцы. Новые люди. Новые заказы. Всё это было возможно. Всё это было уже почти реальностью. Потому что две женщины из столицы надели наши платья на бал к императору и произвели фурор. И теперь все хотели то же самое. То, что делали мы. В замке. Руками девушек, которых никто не хотел брать замуж. Мальчиков, которых отдавали, потому что не могли прокормить. Людей, которые были лишними — и стали нужными.
Я улыбнулась и откинулась в кресле. За окном темнело, и в замке зажигались свечи. Где-то внизу стучали молотки — строили мельницу. Где-то наверху скрипели перья — переписчицы работали. Всё двигалось. Всё росло. И теперь у нас были деньги, чтобы это не останавливалось.
С деньгами всё пошло быстрее. Джек вернулся из города с расширенным списком рабочих — не трое, не пятеро, а пятнадцать человек. Мужики из деревень, которых наняли на мельницу, плюс новые — те, что искали работу в городе и не нашли. Джек отбирал сам: крепких, не ленивых, не пьющих. Платил хорошо — лучше, чем в городе, — и люди шли. К середине лета двор замка напоминал муравейник: одни таскали камни, другие месили глину, третьи пилили доски. Стук молотков не смолкал с рассвета до заката.
Колодцы почистили первыми. Джек повёл людей в деревни — в Вересковую, в Дубки, в Ольшаник. Работали по неделе на каждый. Вычерпали грязь, углубили дно, укрепили стенки камнем и известью, поставили новые срубы. Воду проверили — чистая, холодная, без запаха. Бабы в деревнях плакали и кланялись. Мужики жали руки. Джек вернулся усталый, но довольный — впервые за долгое время я видела, как он улыбается.
Мельница была готова наполовину. Фундамент заложили ещё весной, стены возвели к началу лета, крышу — к середине. Оставалось главное: жернова и механизм. Джек заказал жернова у мастера в городе — самые лучшие, из твёрдого камня, — и они должны были прийти к концу месяца. Но был и другой способ ускорить дело. Джек купил в городе магические амулеты — небольшие каменные пластины с рунами, которые вешали на стены и на механизмы. Они не творили чудес, но ускоряли работу: камень ложился ровнее, раствор схватывался быстрее, дерево не трескалось. Джек не очень верил в магию, но купил — на всякий случай. И, кажется, не прогадал: стены мельницы встали вдвое быстрее, чем он рассчитывал.
Дом — новый флигель — был построен на треть. Три этажа, как я и хотела. Пятнадцать спален. Шесть мастерских. Большие окна — уже вставили стёкла. Печи — уже сложили. Крыша — уже покрыта черепицей. Внутри ещё было пусто — голые стены, некрашеные полы, — но снаружи дом стоял. Настоящий. Крепкий. Большой. Я ходила по нему с Джеком, и мы отмечали, где что будет: здесь — швейная, здесь — скорняжная, здесь — художественная, здесь — скрипторий. Спальни — на втором и третьем этажах, по пять на каждом. Кладовые — в подвале. Всё продумано. Всё на месте.
К концу лета должно было быть готово. Колодцы — уже. Мельница — к осени. Дом — к зиме. Люди работали, деньги текли, заказы шли. Из столицы приезжали всё новые дамы — через портал, с рекомендациями от баронессы и графини. Они заказывали платья, портреты, книги, сумки. Платили щедро. Джек уже не успевал ездить в город за материалами — посылал помощников. Марта не успевала распределять заказы — брала новых швей. Лизбет не успевала переписывать — брала новых учениц.
Я стояла на крыльце вечером, глядя на двор. Строители уходили усталые, но довольные. Где-то в новом флигеле горели свечи — там уже жили первые швеи, которые переехали. Где-то в мельнице стучали — заканчивали механизм. Где-то в скриптории скрипели перья — переписчицы работали над заказами. Всё двигалось. Всё росло. И теперь это было не медленное, осторожное движение — это был поток. Река, которая набрала силу и несла нас вперёд.
К середине лета холл замка стал напоминать проходной двор — но не потому, что к нам ехали гости, а потому, что за заказами приезжали слуги. Порталы вспыхивали то и дело — серебристые овалы открывались прямо посреди холла, из них шагали лакеи и горничные в ливреях столичных домов, кланялись, называли имя господина или госпожи, забирали готовое и оставляли новый заказ. Иногда — с задатком. Иногда — с письмом. Иногда — просто с благодарностью.
Первыми забрали платья. Баронесса фон Морн прислала своего камердинера — сухого старика с безупречной осанкой, — и он увёз два платья, аккуратно упакованных в сундуки. Следом — графиня фон Штайн, за портретом в полный рост. Потом — молитвенник для одной из подруг баронессы. Потом — сумки и перчатки для другой. Потом — ещё платья, ещё портреты, ещё книги. Слуги приходили, кланялись, забирали, оставляли новые заказы и деньги. И исчезали в порталах, оставляя после себя лёгкий запах чужих духов и серебристое мерцание, которое медленно таяло в воздухе.
Я сидела в большой гостиной — с чашкой чая, со списком, — и принимала их. Не всех лично: иногда Эста, иногда Джек, иногда Лизбет. Но чаще — я. Потому что слуги хотели видеть хозяйку. Потому что их господа велели передать что-то лично. Потому что так было принято — в этом мире, где репутация значила больше, чем деньги.
Один из слуг — лакей графини Аделаиды, молодой, с белыми перчатками и непроницаемым лицом, — принёс письмо. Графиня писала, что портрет ей нравится, что она повесила его в гостиной, и что все спрашивают, кто писал. «Передайте Иоланте, что она гений. И передайте ей ещё один заказ — портрет моей матери. Через месяц. С предоплатой». Я кивнула и записала.
Другой слуга — от найры Ирмы фон Даль — привёз три новые заказа: два платья и вышитое покрывало. Оставил задаток — тяжёлый кошелёк, — и уехал. Я передала заказы Марте, и та только головой покачала: работы становилось всё больше.
Третий — от бургомистра. Он заказывал ещё одну книгу — сборник городских указов, — и просил поторопиться. «К зиме. Очень нужно». Лизбет вздохнула, но взялась. Переписчицы работали в три смены — днём, вечером, иногда ночью, при свечах. Книга о богах была почти готова — осталось несколько страниц. Молитвенник для баронессы — в работе. Сборник законов — в очереди. И новые заказы всё шли.
Я пересчитывала деньги — они лежали в сундуке, в моей комнате, — и не верила. За лето мы заработали больше, чем за два предыдущих года. Всё это делали люди, которых никто не хотел брать. Девушки, которых не брали замуж. Мальчики, которых отдавали, потому что не могли прокормить. Женщины, которые пришли с пустыми руками. И теперь их работа висела в столичных гостиных, лежала на столах у императорских фрейлин, стояла на полках в библиотеках. Их работа была нужна. Их работа была ценна.
Платья, портреты, книги, сумки, перчатки, вышивка — всё это уходило в столицу одно за другим, и я видела, как полки в мастерских пустеют. Ещё неделя-две, и мы бы догнали сами себя. Но тут случилось то, чего я ждала с нетерпением.
Карета.
Джек заказал её ещё весной — у старого каретника в городе, который делал крепкие экипажи без лишней роскоши, но надёжные. Он обещал закончить к середине лета. И вот — середина лета наступила, а кареты всё не было. Я ждала. Джек ездил в город — узнать, в чём дело. Каретник говорил: «Ещё немного. Дни. Может, неделя». Но неделя проходила, а карета не появлялась.
Я начала волноваться. Не потому, что карета была мне нужна срочно, — а потому, что я привыкла, что если что-то обещано, оно должно быть сделано. Джек тоже волновался — он ездил к каретнику трижды, и каждый раз возвращался с одним и тем же: «Почти готово. Ждите».
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
