Страница 1 из 2
Портал в ратушу открылся в полдень — магистр Ортега сам пришёл в холл, чтобы проводить нас. Он чертил знаки на полу, что-то шептал, и серебристый овал вспыхнул — ровный, яркий, ждущий. Я шагнула первой, за мной — Марта, Лизбет и Иоланта. Мы держались за руки. И мир снова исчез, чтобы появиться заново.
Мы вышли в холле ратуши — не в том огромном зале, где будет бал, а в боковом помещении, отведённом для гостей. Мраморный пол, высокие окна, зеркала в золочёных рамах. Пахло воском, цветами, духами. Уже отсюда было слышно музыку — скрипки, лютни, флейты. И голоса. Много голосов. Смех. Шорох платьев. Звон бокалов. Бал начинался.
Распорядитель — не императорский, а городской, в тёмно-синем сюртуке с гербом ратуши, — поклонился и проводил нас в зал. Мы шли по коридору, и я чувствовала, как Лизбет чуть дрожит рядом. Марта — та держалась прямо, но я видела, как она сжала пальцы. Иоланта — спокойная, как всегда. Я — тоже. Потому что знала: мы готовы.
Зал ратуши был меньше императорского — раза в три, может, в четыре. Но всё равно роскошный. Высокие потолки с лепниной, но не золотой — белой, с серебром. Хрустальные люстры — не такие огромные, как во дворце, но всё равно красивые. Колонны из мрамора — не белого, а серого, с прожилками. Пол — паркет, натёртый до блеска. И люди. Сотни людей. Дамы в платьях всех цветов — весенних, светлых, ярких. Мужчины в сюртуках, в мундирах, с орденами. Музыканты на возвышении. Слуги с подносами. Всё это двигалось, говорило, смеялось. Всё это было — как море. И мы стояли на пороге — четыре женщины, — и я чувствовала, как Марта и Лизбет вцепились в мои руки.
— Идём, — сказала я тихо. — Держитесь рядом. Не бойтесь. Мы здесь не хуже других
Мы вошли. Я шла первой — медленно, ровно, с высоко поднятой головой. Я не смотрела по сторонам — не потому, что не хотела, а потому, что знала: если буду искать взгляды, буду выглядеть неуверенно. Я просто шла. Как будто делала это каждый день. Как будто ратуша — это мой дом. И это работало. Люди расступались. Кто-то смотрел на моё платье — тёмно-синее, с серебряной вышивкой. Кто-то — на платье Марты, серое, строгое. Кто-то — на Лизбет, голубое, с кружевом. Кто-то — на Иоланту, золотистое, с осенними листьями. Я слышала шёпот: «Кто это? Откуда?» — но не оборачивалась. Просто шла. К дальнему окну — к месту, где было не так людно.
Мы остановились у окна. Я взяла бокал вина с подноса проходившего слуги. Марта, Лизбет и Иоланта — тоже. Мы стояли и смотрели. На танцующих. На музыкантов. На дам и мужчин, которые кружились по залу.
Я осматривалась. Медленно, внимательно. И видела знакомые лица. Графиня Лора — в ярко-жёлтом платье, с подругами, смеётся. Найра Фогель — в светло-зелёном, с мужем, разговаривает с кем-то. Сёстры Вайс — в одинаковых серых платьях, сидят в стороне, наблюдают. Бургомистр — в чёрном сюртуке, с орденом, стоит у колонны. Мартин Шульц — с женой, у стола с вином. Ансельм Кригер — с женой, танцует. Все — знакомые. Все — те, кого я знала. Те, кто заказывал. Те, кто платил. Те, кто был частью нашей жизни.
А потом я увидела их. У противоположной стены. Эдвард и Ричард. Без отца. Ричард — в синем сюртуке, с чуть смущённой улыбкой, с бокалом в руке. Он смотрел на танцующих — искал кого-то. Графиню Лору, наверное. Эдвард — в сером, сдержанный, спокойный. Он стоял, прислонившись к колонне, и смотрел в зал. Не на танцующих — на всех сразу. Как будто искал. Как будто ждал. И когда его взгляд дошёл до нас — до меня, — он остановился.
Я видела, как он замер. Как его рука, державшая бокал, чуть дрогнула. Как он выпрямился. Как в его глазах что-то вспыхнуло — не удивление, не радость, а что-то глубже. Что-то, что он прятал. Что-то, что он не показывал никому. Он смотрел на меня — долго, не отрываясь. И я смотрела на него. И между нами — через весь зал, через сотни людей, через музыку и голоса — протянулась нить. Тонкая, но прочная. Я чувствовала её. Знала, что он тоже чувствует.
Ричард что-то сказал брату — я не слышала. Эдвард кивнул, не отводя глаз. Потом Ричард ушёл — к графине Лоре, наверное. А Эдвард остался стоять. У колонны. С бокалом. И смотрел на меня. Не подходил. Не улыбался. Просто смотрел. И я знала: он ждёт. Ждёт, когда я подойду. Или когда он сможет подойти. Когда это будет уместно. Когда никто не будет смотреть.
Я отвела глаза. Не потому, что не хотела смотреть. А потому, что не хотела, чтобы кто-то заметил. Мы оба знали: это — не место и не время. Бал только начался. Гости ещё не разошлись по залам. Музыка ещё играла. И нам нужно было ждать.
Я сделала глоток вина. Оно было хорошее — тёплое, терпкое. Марта стояла рядом — бледная, но держалась. Лизбет смотрела на танцующих. Иоланта — на стены, на фрески, на всё, что хотела запомнить. Я — на зал. На людей. На него. На Эдварда. Который всё ещё стоял у колонны. И смотрел. Я знала: он подойдёт. Позже. Когда будет можно.
Мы стояли у окна, и я видела, как зал постепенно наполняется. Музыка играла негромко — музыканты ещё настраивались, — и гости ходили по залу, здоровались, разговаривали. Бал должен был начаться через час, но люди уже съезжались. Я видела, как входят новые и новые лица — дамы в светлых платьях, мужчины в сюртуках, слуги с подносами. Ратуша оживала.
Я решила не ждать. Стоять у окна и смотреть — это не для меня. Я пришла сюда не только для того, чтобы показать себя. Я пришла для того, чтобы работать. Заказы, знакомства, связи. Всё это было важно. Всё это было нужно. Я повернулась к Марте, Лизбет и Иоланте.
— Идёмте, — сказала я. — Будем знакомиться. И собирать заказы. Держитесь рядом. Если кто-то подойдёт, не бойтесь. Отвечайте. Говорите о том, что знаете.
Они кивнули. Марта — чуть бледная, но собранная. Лизбет — тихая, но готовая. Иоланта — спокойная, как всегда. Мы двинулись в зал. Я шла первой, они — чуть позади. Как свита. Как помощницы. Как те, кто делает.
Первой я увидела графиню Лору. Она стояла в центре зала, окружённая подругами, и что-то рассказывала — размахивая руками, смеясь. Увидев меня, она прервалась на полуслове и бросилась навстречу.
— Найра Виктория! Вы пришли! В платье! В том самом! — Она обняла меня — крепко, по-настоящему. — Я так рада! Все спрашивают, кто вы. Я говорю — хозяйка замка. Они не верят. Говорят, хозяйка замка не может так выглядеть. А я говорю — может!
Я улыбнулась.
— Благодарю, ваше сиятельство. Рада вас видеть.
Она отстранилась и посмотрела на Марту, Лизбет и Иоланту. И тут же улыбнулась им — как старым знакомым.
— Найра Марта! Вы сегодня в сером? А я помню вас в зелёном. Тогда, на примерке. Вы меня затянули так, что я дышать не могла. Но платье было — ах! — Она подмигнула Марте. — Мне нужно новое. К лету. Что-то светлое. С вышивкой. Вы возьмётесь?
Марта кивнула — чуть порозовела, но держалась.
— Возьмёмся, ваше сиятельство. Через месяц. Может, раньше.
— Отлично, — графиня хлопнула в ладоши. Потом повернулась к Лизбет. — А вы — найра Лизбет, верно? Та, что делала для меня молитвенник? Я его читаю каждый вечер. Он лежит у моей кровати. Лучшая книга, что у меня есть.
Лизбет чуть улыбнулась — редкость для неё.
— Благодарю, ваше сиятельство.
— Я хочу ещё одну, — сказала графиня. — Сборник. Сказаний. Или стихов. Что-нибудь для зимы. Чтобы читать у камина. Сделаете?
Лизбет кивнула.
— Сделаем.
Графиня повернулась к Иоланте. И тут её лицо изменилось — стало мягче, теплее.
— Найра Иоланта. Я до сих пор не поблагодарила вас за портрет. Он висит в моей гостиной. Все спрашивают, кто писал. Я говорю — художница из замка. Они не верят. Говорят — так не пишут в провинции. А я говорю — пишут.
Иоланта чуть склонила голову.
— Благодарю, ваше сиятельство.
— Я хочу ещё один, — сказала графиня. — Для летнего дома. Что-то весеннее. Или летнее. С цветами. Сможете?
Иоланта кивнула.
— Смогу.
Графиня убежала — к подругам. Я видела, как она что-то говорит им, указывая на нас. Подруги кивали, смотрели. Я знала: они подойдут. Через минуту, через пять. Они подойдут.
Я пошла дальше. Следующей была найра Фогель — жена бургомистра. Она стояла у стола с вином, с бокалом в руке, и разговаривала с женой судьи. Увидев меня, она улыбнулась — сдержанно, но искренне.
— Найра Виктория, — сказала она. — Рада вас видеть. Вы сегодня… — она поискала слово, — великолепны.
— Благодарю, найра Фогель, — сказала я. — Вы тоже.
Она представила меня жене судьи — немолодой женщине с умными глазами и острым носом. Та оглядела меня — быстро, внимательно.
— Слышала о вас, — сказала она. — Говорят, у вас работают женщины. Те, кого никто не берёт. Это правда?
— Правда, — сказала я. — У нас больше сорока женщин. Швеи, художницы, переписчицы, ткачихи, скорняки. Все — те, кому некуда было идти.
Жена судьи кивнула.
— Интересно. Я хочу заказать книгу. Для мужа. Что-то по истории. Или по законам. Он любит читать. Вы делаете книги?
— Делаем, — сказала я. — Лизбет — наша старшая переписчица. Она может показать образцы.
Лизбет шагнула вперёд — тихо, но уверенно. Она вынула из сумки небольшую книгу — ту, что мы показывали императрице. Жена судьи взяла её, открыла, провела рукой по страницам.
— Красиво, — сказала она. — Очень красиво. Я закажу. Пришлю слугу с письмом.
Я кивнула. Она отошла — к мужу, к бургомистру. Найра Фогель осталась.
— Найра Виктория, — сказала она тихо. — Я хотела поблагодарить. За платье. За портрет. За всё. Вы сделали больше, чем я ожидала. Я говорила о вас с мужем. Он впечатлен. Он хочет приехать. Посмотреть. Может быть, заказать что-то для ратуши.
Я кивнула.
— Будем рады. В любое время.
Она улыбнулась и отошла. Я пошла дальше. За ней — сёстры Вайс. Они сидели в стороне, в одинаковых серых платьях, с одинаковыми причёсками. Увидев меня, они встали — обе, одновременно.
— Найра Виктория, — сказала старшая. — Мы хотели заказать. Два платья. И вышивку. Для бала. Но не для этого — для летнего. Мы едем в гости. К племяннице. В столицу.
— Хорошо, — сказала я. — Марта возьмётся. Платья — какие?
— Светлые, — сказала младшая. — Лён. Или шёлк. Что-то простое. Но с вышивкой. Мы любим вышивку.
Марта кивнула и записала. Сёстры — тоже. Потом отошли.
Я шла по залу, и заказы сыпались один за другим. Жена купца — платье. Помещица — портрет. Две купчихи — сумки и перчатки. Ещё одна дама — книгу. Молодая женщина — картину. Все — с предоплатой. Все — с надеждой. Я видела, как Марта, Лизбет и Иоланта работают — каждая со своим. Марта — с платьями. Лизбет — с книгами. Иоланта — с картинами. Они не боялись. Они говорили. Они делали. Я видела, как они растут. Как оттаивают. Как становятся теми, кем должны быть.
Танцы начались вскоре после того, как мы закончили с заказами. Музыканты заиграли громче — скрипки, лютни, флейты, — и зал ожил. Пары закружились по паркету, дамы в светлых платьях, мужчины в тёмных сюртуках. Графиня Лора уже танцевала с Ричардом — я видела её ярко-жёлтое платье, мелькающее среди других. Найра Фогель — с мужем. Жена судьи — с бургомистром. Сёстры Вайс сидели в стороне, но улыбались, глядя на танцующих.
Гости начали расходиться. Кто-то остался в зале — танцевать. Кто-то ушёл в соседние комнаты — есть, пить, играть в карты. Я видела, как Мартин Шульц с женой направились к дверям — наверное, к столам с вином. Ансельм Кригер — туда же. Ещё несколько пар — в боковые галереи. Зал постепенно пустел, но не становился тише. Наоборот — музыка играла громче, смех слышался отовсюду, и в воздухе висело что-то — лёгкое, весеннее, пьянящее.
Я отошла в сторону. Не потому, что устала — просто хотела минуту тишины. У колонны, в углу, за тяжёлой портьерой — там было почти темно, и никто меня не видел. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Музыка играла. Люди танцевали. А я стояла и думала. О заказах — двадцати трёх, которые надо закончить к лету. О Марте, Лизбет и Иоланте — как они справились. Как говорили с дамами. Как собирали заказы. Они выросли. За один вечер. Я видела это. И гордилась ими. По-настоящему.
Я думала об Эдварде. О том, как он стоял у колонны — смотрел на меня. Как не подходил. Как ждал. Я знала: он найдёт меня. Рано или поздно. Он не мог не найти. Потому что он ждал этого — весь вечер. Может быть, всю зиму. Может быть, дольше.
Я услышала шаги. Тихие, уверенные. Кто-то шёл в мою сторону — не танцуя, не разговаривая. Просто шёл. Я открыла глаза. Портьера чуть колыхнулась. И в полумраке, за тканью, я увидела его. Эдвард. Он стоял в двух шагах — в сером сюртуке, с бокалом в руке, который, кажется, уже не держал. Смотрел на меня. Молча.
— Найра Виктория, — сказал он тихо. — Я знал, что вы здесь.
Я посмотрела на него. В полумраке его лицо было другим — мягче, ближе. Не сдержанный наследник герцога. Просто мужчина. Который нашёл меня. За портьерой. В темноте. Где никто не видел.
— Как вы узнали? — спросила я.
— Я видел, как вы отошли. Пять минут назад. Вы стояли у окна, потом пошли сюда. Я ждал. Думал — может, вы хотите побыть одна. Но потом решил — нет. Не хочу ждать. Хочу подойти.
Он сделал шаг вперёд. Теперь нас разделяло гораздо меньше расстояния.
— Виктория, — сказал он. Просто — Виктория. Без «найры». Как тогда. В галерее. — Я не хотел ждать до конца бала. Я хотел сказать вам это сейчас. Пока мы одни. Пока никто не смотрит.
Я молчала. Сердце билось быстрее. Я чувствовала, как портьера касается моего плеча — тяжёлая, бархатная. Как музыка где-то далеко — приглушённая, чужая. Как темнота вокруг — мягкая, тёплая. И как он стоит — близко. Ближе, чем позволяли правила. Ближе, чем было прилично. Но мне было всё равно. Потому что я хотела, чтобы он стоял ещё ближе.
— Я приеду весной, — сказал он. — В замок. Как обещал. Но я хотел сказать вам это раньше. Чтобы вы знали. Чтобы вы ждали. Чтобы вы не думали, что я забыл.
— Я не думала, — сказала я. — Я знала.
Он улыбнулся — чуть-чуть. Потом взял мою руку. Не для поцелуя. Просто взял. Как тогда. В галерее. Подержал. Согрел.
— Виктория, — сказал он тихо. — Я хочу быть рядом. Не как гость. Не как друг. Как… — он замолчал, подбирая слово. — Как тот, кто вам не мешает. Кто рядом. С кем можно молчать. Кому можно доверять. Я не прошу ничего. Я просто хочу, чтобы вы знали: я есть. И я никуда не уйду.
Я смотрела на него. На его тёмные глаза. На его спокойное лицо. На его руку, которая держала мою. И чувствовала, как что-то внутри меня — то, что я держала запертым все это время, — оттаивает. Медленно. По чуть-чуть. Но оттаивает.
— Эдвард, — сказала я. — Я не знаю, что будет. Я не знаю, готова ли. Я привыкла быть одна. Я не умею… — я поискала слово. — Не умею пускать кого-то. Близко.
— Я знаю, — сказал он. — Я не тороплю.
— Но, — сказала я, — я рада, что вы нашли меня. Здесь. За портьерой. Я рада, что вы не стали ждать.
Эдвард помолчал, прежде чем ответить. Портьера чуть колыхалась от сквозняка, и в полумраке его лицо казалось старше — усталым. Он всё ещё держал мою руку, но теперь чуть крепче.
— Виктория, — сказал он тихо. — Я должен сказать вам. Зима была тяжёлой.
Я посмотрела на него. Не перебивала.
— Мы все трое болели, — продолжил он. — Я, Ричард и отец. Началось в январе. Сначала думали — простуда. Потом — хуже. Жар, кашель, слабость. Лекарь сказал, что это та же болезнь, что ходила по деревням. Мы лежали три недели. Ричард поправился первым — он молодой, сильный. Я — вторым. А отец… — он замолчал. Потом сказал: — Отец до сих пор не поправился.
Я почувствовала, как что-то сжалось внутри. Герцог Нортон горт Партосан. Большой, шумный, самоуверенный. Который приезжал сватать сыновей. Который говорил о породнении. Который был — как скала. И теперь — болеет. Не поправился.
— Насколько серьёзно? — спросила я.
— Очень серьёзно, — сказал Эдвард. — Он слаб. Не встаёт с постели. Лекарь говорит, что это может быть надолго. Может быть, навсегда. Мы не знаем. Ричард и я — мы делаем всё, что можем. Управляем имением. Ведём дела. Но отец… — он снова замолчал. — Он не поправляется.
Я смотрела на него. На мужчину, который говорил спокойно, ровно — но в глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не страх. Не отчаяние. Что-то глубже. Усталость. И боль. Он держал это в себе. Весь вечер. Всю зиму. Может быть, дольше.
— Поэтому вы не приехали весной, — сказала я. — Я ждала. Вы не приехали.
Он кивнул.
— Не мог. Не хотел оставлять отца. Он слаб. Каждое утро я не знаю, проснётся ли он. И каждый вечер — не знаю, доживёт ли до утра. Я не мог уехать. Простите.
— Не за что прощать, — сказала я. — Вы были нужны там.
Он чуть улыбнулся — уголками губ, горько.
— Вы всегда говорите правильные вещи. Это… это одна из причин, почему я к вам приехал. Не только потому, что обещал. Потому что вы — единственная, с кем я могу говорить об этом. Не как с герцогом. Не как с сыном. Просто — как с человеком.
Я молчала. Портьера чуть колыхалась. Музыка где-то играла. Люди танцевали. А мы стояли в темноте, у колонны, и говорили о том, о чём не говорят на балах. О болезни. О страхе. О том, что отец может умереть.
— Эдвард, — сказала я. — Если вам нужно — приезжайте. В замок. В любое время. Не весной — сейчас. Если сможете. Мы найдём вам комнату. Вы отдохнёте. Хотя бы на день. На два.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
— Спасибо. Я запомню. Может быть — приеду. Когда смогу. Когда отец будет… — он не договорил.
Я кивнула. Мы стояли ещё минуту. Потом он отпустил мою руку — медленно, как будто не хотел. Отступил на шаг.
— Мне пора, — сказал он. — Ричард ждёт. Мы уедем скоро. Отец один. Нельзя долго.
— Понимаю, — сказала я.
Он отодвинул портьеру. Свет из зала упал на его лицо. Я увидела, как он устал. Как бледен. Как держится из последних сил. Он кивнул мне — коротко — и ушёл. Портьера закрылась. Я осталась стоять. В темноте. У колонны. С мыслью, которая не уходила. «Он болеет. Герцог болеет. И Эдвард держится. Один. За всех».
Я вышла из-за портьеры через минуту. Нашла Марту, Лизбет и Иоланту. Они стояли у стола с вином — разговаривали с сёстрами Вайс. Увидев меня, Марта чуть подняла бровь. Но ничего не сказала. Я тоже ничего не сказала. Просто взяла бокал. Сделала глоток. Вино было хорошее. Музыка играла. Бал продолжался. Но что-то во мне изменилось. Что-то, что я не могла назвать. Может быть, понимание. Может быть, сочувствие. Может быть, что-то ещё. Что-то, что я чувствовала к нему. К Эдварду. Который держался. Который не жаловался. Который пришёл на бал ради меня. И сказал правду.
Бал закончился поздно — почти в два часа ночи. Музыканты играли последний танец, гости постепенно расходились, и зал пустел. Я видела, как графиня Лора вышла через главный вход — одна, без Ричарда. Он проводил её до кареты, что-то сказал на прощание, и она улыбнулась — тепло, но сдержанно. Потом он вернулся в зал, нашёл Эдварда, и они вместе вышли через боковую дверь — не прощаясь ни с кем. Спешили к отцу.
Я нашла Марту, Лизбет и Иоланту у выхода. Они стояли усталые, но довольные. Марта держала список заказов — длинный, в несколько столбцов. Лизбет — сумку с образцами. Иоланта — папку с набросками. Они работали весь вечер.
— Идёмте, — сказала я. — Пора.
Магистр Ортега ждал нас в боковом зале — он пришёл к концу бала, чтобы открыть портал. Он чертил знаки на полу, что-то шептал, и серебристый овал вспыхнул — ровный, яркий, ждущий. Я шагнула первой. За мной — Марта, Лизбет и Иоланта. Мы держались за руки. И мир снова исчез, чтобы появиться заново.
Мы вышли в холле замка. Тихо. Темно. Только свечи в канделябрах горят — кто-то оставил для нас. Я стояла несколько секунд, привыкая к тишине. После бала — после музыки, голосов, смеха — здесь было почти оглушительно тихо. Но это была хорошая тишина. Домашняя. Своя.
Эста уже шла навстречу — заспанная, но улыбающаяся. Она ждала. Не спала.
— Госпожа, — сказала она. — Как всё прошло?
— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо. Заказов много. Двадцать три. Может, больше. Утром посчитаем.
Она кивнула.
Я поднялась в свою комнату. Медленно — устала. Сняла платье, умылась, надела ночную рубашку. Легла в постель. Одеяло было прохладным, подушка — мягкой. Я лежала на спине и смотрела в потолок. Свеча горела на столике — тускло, тепло. Я не гасила её. Не хотела темноты.
Я повернулась на бок. Свеча догорала. За окном было тихо. Где-то в замке ещё работали — я слышала шаги, голоса, скрип. Но это было далеко. А здесь — только я. И мои мысли. И тепло одеяла. И что-то, что я не могла назвать. Что-то, что было похоже на надежду. На ожидание. На что-то, что я давно не чувствовала. Я закрыла глаза. Сон пришёл быстро — тихий, без сновидений.
Прошло две недели. Весна вступила в свои права — снег сошёл окончательно, дороги подсохли, и во дворе замка уже зеленела первая трава. Дни стали длиннее, солнце пригревало, и в мастерских открывали окна, чтобы впустить свежий воздух. Пахло землёй, первой зеленью, чем-то новым. Всем было не до отдыха — работа кипела.
Заказы с бала — двадцать три, а может, и больше — мы разбирали постепенно. Марта с девушками шила платья: для графини Лоры — светлое, с вышивкой; для найры Фогель — весеннее, с кружевом; для сестёр Вайс — два простых, но красивых; для жены судьи, для купчих, для помещиц. Швейная работала с утра до ночи — иглы стучали, утюги шипели, ткани разлетались по столам. Марта похудела, но глаза горели. Она справлялась.
Лизбет с переписчицами делала книги: молитвенник для одной дамы, сборник сказаний для графини, историю для жены судьи. Скрипторий на третьем этаже нового дома не закрывался — свечи горели до полуночи, перья скрипели, чернила сохли на страницах. Лизбет проверяла каждую строчку, каждую буквицу. Она не позволяла себе ошибок.
Иоланта с художницами писала портреты и картины: для графини Лоры — весенний пейзаж, для найры Фогель — портрет дочери, для бургомистра — вид ратуши, для купчих — натюрморты и миниатюры. Художественная мастерская пахла красками и скипидаром. Иоланта стояла у мольберта с утра до вечера. Она не жаловалась.
Скорняки — Бран и Торн — делали сумки, перчатки, кошели. Карл чинил инструменты. Тим натирал кожу воском.
Ткачихи во флигеле ткали лён и шерсть. Дети — те, что приехали из деревень, — помогали кто где мог.
А Роза — Роза закончила посуду для императрицы. Большую партию: тарелки, чашки, кувшины, подносы. Всё — с новыми узорами. Хохлома, гжель, палех, жостово. Она работала месяц — с ученицами, с девочками, с Мара, Линой и Адой. И теперь всё было готово. Джек упаковал посуду в ящики — бережно, с соломой, с войлоком. Магистр Ортега открыл портал. И посуда ушла во дворец. К императрице. Я стояла и смотрела, как ящики исчезают в серебристом овале. Один за другим. Потом портал погас. Всё. Ушло. Роза стояла рядом — усталая, но счастливая.
Я ходила по мастерским и смотрела. Всё двигалось. Всё шло своим чередом. И я — я тоже работала. Принимала письма, отвечала на заказы, проверяла счета, говорила с Джеком и Эстой. Дел было много. Но в голове — где-то на задворках, в тихом уголке — жил Эдвард. Я думала о нём. Не постоянно — урывками. Утром, когда просыпалась. Днём, когда видела что-то, что напоминало о нём. Вечером, когда садилась с чашкой чая у окна. Я думала о его руках. О его голосе. О том, как он сказал: «Виктория». О том, как он держал мою руку за портьерой. О том, как рассказал об отце. О болезни. О страхе. Я думала о том, приедет ли он. Когда. Сможет ли. И что я скажу, когда увижу его. Я не знала. Но я ждала. Тихо. Без спешки. Как он и просил.
Иногда я ловила себя на том, что улыбаюсь — просто так, без причины. Марта однажды заметила это и чуть подняла бровь. Но ничего не сказала. Лизбет — тоже. Иоланта — та просто улыбнулась в ответ. Они знали. Может быть, не всё. Но что-то. И это было хорошо. Потому что они были рядом. И потому что они не лезли. Не спрашивали. Не советовали. Просто были. Как всегда.
Письмо пришло вечером — магвестником, как обычно. Серебристый овал вспыхнул в холле, и из него выпал конверт. Я как раз шла из мастерских — проверяла, как идут заказы, — и остановилась. Подняла. Почерк я узнала сразу — ровный, чёткий, без завитков. Эдвард.
Я не стала читать в холле. Поднялась в свою комнату, закрыла дверь, села в кресло у окна. Сломала печать. Развернула лист.
«Виктория, — писал он. — Отец поправляется. Лекарь говорит, что опасность миновала. Он ещё слаб, но уже садится в постели, разговаривает, даже ворчит — как раньше. Это хороший знак. Ричард остаётся с ним. Я могу уехать на несколько дней. Если вы позволите — я приеду в замок. Один. Без Ричарда, без отца. Только я. Через несколько дней. Напишите, когда будет удобно. Я жду. Эдвард».
Я перечитала письмо дважды. Потом ещё раз. Отец поправляется. Опасность миновала. Эдвард может уехать. Один. Ко мне.
Я сидела и смотрела на лист. Буквы расплывались — не потому, что я плакала, а потому, что руки дрожали. Я не знала, что чувствую. Радость — да. Облегчение — да. Но и что-то ещё. Что-то, что было похоже на страх. Не перед ним — перед собой. Перед тем, что я могла почувствовать. Что уже чувствовала.
Я встала. Прошлась по комнате. Потом села за стол. Взяла перо, чернила, пергамент. Написала: «Эдвард, я рада, что ваш отец поправляется. Приезжайте. Через несколько дней — хорошо. Комната для вас найдётся. Я буду ждать. Виктория». Коротко. Вежливо. Достойно. Как всегда. Но я знала: за этими словами — больше. Намного больше. Я запечатала письмо и велела отправить с вестником. Потом откинулась в кресле и посмотрела в окно.
За ним темнело. Весна шла. Я не знала, что будет. Не знала, что скажу. Не знала, как буду себя вести. Но я знала: я хочу, чтобы он приехал. Хочу, чтобы он был здесь. Хочу, чтобы он сидел в кресле у камина. Пил чай. Говорил. Молчал. Просто был. Рядом.
Я улыбнулась — сама не заметила, как. Потом встала и пошла вниз — к Эсте, к Джеку. Надо было подготовиться.
Эдвард приехал через четыре дня — как и обещал. Я услышала стук копыт и скрип колёс ещё из гостиной. Выглянула в окно. Карета — та же тёмно-серая, без гербов, — остановилась у крыльца. Из неё вышел Эдвард, а за ним — пожилой мужчина в тёмном сюртуке, с саквояжем в руках. Камердинер. Я видела его впервые, но поняла сразу — по тому, как он держался, как шёл за Эдвардом, как нёс его вещи. Слуга. Преданный. Старый.
Я вышла на крыльцо. Эдвард поднялся по ступеням — усталый с дороги, но с тем же спокойным лицом. Увидев меня, он чуть улыбнулся — уголками губ.
— Госпожа Виктория. Благодарю, что позволили приехать.
— Найр Эдвард. Рады вас видеть. Прошу, проходите.
Он обернулся к камердинеру.
— Это Томас. Он со мной с детства. Если можно — комнату для него. Рядом с моей.
— Конечно, — сказала я. — Эста проводит и вас, и его.
Эста уже ждала в холле. Она повела Томаса наверх — устраивать. Эдвард остался стоять в холле, оглядываясь. Я видела, что он смотрит — на лестницу, на портреты, на свечи, на людей, которые проходили мимо. Он не оценивал. Он просто смотрел. Как в прошлый раз. Как будто хотел понять, чем живёт этот дом. И, может быть, — как я живу в нём.
— Вы голодны с дороги? — спросила я. — Обед готов. Прошу.
Он кивнул, и я повела его в столовую. Стол был накрыт на двоих — я велела подать суп, жареную оленину с овощами, свежий хлеб, сыр, вино. Эдвард ел не спеша, с достоинством, и мы разговаривали — о дороге, о погоде, о том, что весна в этом году ранняя. Он рассказывал об отце — как тот поправляется, как ворчит, как требует, чтобы ему приносили газеты и книги. Я слушала и видела, что он говорит не для того, чтобы заполнить паузу. Он говорил потому, что хотел рассказать. Мне.
После обеда мы перешли в большую гостиную. Я велела подать чай. Мы сели у камина — он в кресло, я в своё, — и разговор пошёл своим чередом. О замке, о мастерских, о заказах, о посуде для императрицы. Он спрашивал — не из вежливости, а потому, что ему было интересно. Я отвечала. И чувствовала, что мне легко. Не потому, что он был сыном герцога. А потому, что он был собой — спокойным, внимательным, честным.
Томас появился через час — тихо, незаметно. Он встал у двери, сложив руки, и ждал. Эдвард обернулся.
— Томас, ты можешь идти. Отдохни. Я здесь не один.
Томас кивнул и вышел — так же тихо, как вошёл. Я посмотрела на Эдварда.
— Он всегда с вами?
— Всегда, — сказал Эдвард. — С детства. Он был моей нянькой, потом — камердинером. Он знает обо мне больше, чем кто-либо. И молчит. Это редкость.
Я кивнула. Потом сказала:
— Он может остаться здесь. В замке. Если вам нужно — на день, на два. Комната есть. Еда есть.
Эдвард посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом. Потом сказал:
— Спасибо. Я запомню.
Эдвард остался в замке на несколько дней — не на один, не на два, а на пять. Он не говорил, сколько пробудет, и я не спрашивала. Просто утром он спускался к завтраку, и я видела, что он здесь. Что он не уехал. Что он остался.
Дни шли размеренно, без спешки. Утром мы завтракали вместе — в столовой, за столом у окна. Он ел мало, но с аппетитом, и мы разговаривали. О том, как спалось. О погоде. О том, что весна в этом году ранняя. Иногда — о делах. Он спрашивал о заказах, о мастерских, о том, как продвигается работа. Я отвечала. Иногда — он рассказывал об отце. О том, как тот поправляется. О том, как ворчит. О том, как требует, чтобы ему приносили газеты. Я слушала. И видела, что он говорит не для того, чтобы заполнить паузу. Он говорил потому, что хотел рассказать. Мне.
После завтрака он уходил — не гулять, не отдыхать. Работать. Он помогал Джеку с бумагами — разбирал счета, проверял списки, составлял отчёты. Он помогал Брану в скорняжной — не потому, что умел, а потому, что хотел. Он держал инструменты, подавал кожу, смотрел, как Бран режет. Тим — маленький ученик — сначала боялся его, потом привык. Эдвард играл с ним в камешки — на полу, в углу мастерской. Я видела это однажды и остановилась. Он сидел на корточках, серьёзный, и бросал камешки. Тим смеялся. Эдвард — тоже. Тихо. По-настоящему.
Он ходил по мастерским — не как гость, а как человек, который хочет понять. Заходил к швеям — смотрел, как Марта кроит. Заходил к художницам — стоял у мольберта Иоланты, смотрел, как она смешивает краски. Заходил к переписчицам — листал книги, которые они делали. Заходил к Розе — держал в руках тарелку, которую она расписывала. Он не мешал. Не давал советов. Просто смотрел. И я видела, что девушки его не боятся. Что они привыкли к нему. Что они даже рады — потому что он был вежлив. И честен. И не смотрел свысока.
Иногда он выходил во двор — с Джеком, с мужиками. Смотрел, как чинят печь для Розы. Как строят новую коптильню. Как чинят крышу на старом флигеле. Он не стоял в стороне — брал инструмент, подавал, держал. Мужики сначала косились — герцогский сын, — потом привыкли. Он был свой. Не по крови — по делу.
Вечерами мы сидели в большой гостиной — у камина. Я — в своём кресле. Он — в кресле напротив. Читали. Или разговаривали. Или молчали. Молчание с ним было не неловким — спокойным. Как будто нам не нужно было говорить, чтобы понимать друг друга. Иногда он рассказывал о своём имении — северном, далёком. О том, как там холодно зимой. О том, как он управляет делами. О том, как мечтает о чём-то другом. Я не спрашивала, о чём. Он не говорил. Но я видела — по его глазам, по тому, как он смотрел на огонь, — что он ищет. Что он хочет чего-то, чего у него нет. Может быть, покоя. Может быть, дома. Может быть, меня.
Однажды вечером мы вышли на крыльцо — подышать. Воздух был сырой, холодный, но свежий. Пахло мокрой землёй и дымом. Эдвард стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на двор.
— Хороший у вас замок, — сказал он тихо. — Живой. Я был во многих поместьях — там тихо. А у вас — шумно, людно, весело. Даже в дождь. Даже в бурю.
— Это не мой замок, — сказала я. — Это их замок. Тех, кто здесь живёт. Я просто… — я поискала слово, — я просто не мешаю.
Он повернулся ко мне.
— Вы больше, чем не мешаете. Вы даёте им место. И работу. И дом. Это редкость. Я не знаю никого, кто делал бы то же самое.
Я промолчала. Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что не хотела говорить. Просто стоять рядом. Просто чувствовать, что он рядом. Просто быть.
На третий день он помогал на кухне — чистил овощи. Я застала его за этим занятием и остановилась на пороге. Он сидел на табурете, с ножом в руках, и чистил морковь. Рядом — повариха, которая сначала испугалась, а потом привыкла. Я видела, как она что-то ему говорит, и как он кивает. Как будто делал это всю жизнь. Я улыбнулась и ушла. Не стала мешать.
На четвёртый день он пошёл со мной в деревню — к колодцам, которые мы чистили. Он смотрел, как мужики вычерпывают грязь, как укрепляют стенки. Потом взял ведро и сам вытащил воду. Попробовал. Сказал: «Чистая». Я кивнула. Он посмотрел на меня — долго. Потом сказал: «Вы делаете больше, чем я думал. Больше, чем кто-либо». Я не ответила. Просто пошла дальше. Но я чувствовала его взгляд — на спине. Тёплый. Как рука.
На пятый день он уехал. Утром — после завтрака. Собрал вещи, вышел на крыльцо. Я стояла там. Он подошёл ко мне. Взял мою руку — не для поцелуя, просто взял. Подержал.
— Виктория, — сказал он тихо. — Спасибо. За всё. Я не знаю, когда смогу приехать снова. Отец ещё слаб. Но я вернусь. Обещаю.
— Я буду ждать, — сказала я.
Он кивнул. Потом отпустил мою руку. Сел в карету. Карета тронулась. Я стояла на крыльце и смотрела, как она уезжает. Колёса катились по мокрой дороге, оставляя тёмные колеи. Эдвард выглянул из окна и помахал рукой. Я помахала в ответ.
Карета скрылась за поворотом. Я осталась стоять.
Графиня Лора приехала через несколько дней после отъезда Эдварда — без предупреждения, как всегда. Я сидела в маленькой гостиной и разбирала письма, когда во двор въехала знакомая карета — тёмно-зелёная, с золочёным гербом. Графиня вышла первой, ещё до того, как кучер успел спуститься. Она была в ярко-розовом платье, с лентами в волосах, и улыбалась так широко, что я поняла: что-то случилось. Что-то хорошее.
Я вышла на крыльцо. Графиня уже бежала навстречу — по ступеням, забыв про этикет.
— Найра Виктория! — крикнула она. — Я выхожу замуж!
Я остановилась. Посмотрела на неё. На сияющее лицо. На глаза, которые горели. На кольцо на пальце — я увидела его только сейчас. Золотое. С камнем.
— За Ричарда? — спросила я.
— За Ричарда! — она рассмеялась. — Конечно, за Ричарда! За кого же ещё? Он сделал предложение три дня назад. Я сказала да. Свадьба через два месяца. И я хочу платье. От вас. От Марты. Лучшее. Чтобы все ахнули.
Я обняла её — крепко, по-настоящему. Она обняла меня в ответ. Потом отстранилась и посмотрела на меня.
— Найра Виктория, вы не представляете. Я так счастлива. Я думала, что уже никогда… — она замолчала. Потом сказала тихо: — Я вдова. Молодая. Богатая. Все думали, что я так и останусь одна. Что я буду только танцевать на балах и покупать платья. А Ричард… — она улыбнулась. — Ричард увидел во мне не вдову. Не графиню. Меня. Просто меня.
Я кивнула. Я понимала. Может быть, больше, чем она думала.
Мы прошли в дом. Я велела подать чай. Графиня села в кресло — не в то, где обычно сидел Эдвард, а в другое, — и начала рассказывать. О том, как Ричард сделал предложение. О том, как она плакала. О том, как он сказал: «Я не герцог. Я младший сын. У меня нет ничего, кроме имени. Но я люблю вас». И она ответила: «Мне не нужно ничего. Мне нужны вы».
Я слушала. И видела, что она счастлива. По-настоящему. Не как графиня Лора, которая всегда смеётся и всех веселит. А как женщина, которая нашла своё. Своё место. Своего человека.
Потом она перешла к делу. Как всегда — внезапно, но с азартом.
— Платье, — сказала она. — Свадебное. Белое. Нет, не белое — я вдова. Светлое. Кремовое. Или голубое. Нет, кремовое. С кружевом. С жемчугом. С длинным шлейфом. Марта сможет?
— Сможет, — сказала я. — Марта всё может.
— И ещё — платья для подружек. Для Ирмы, для Софии, для двух других. Четыре. Светлые. Но не такие, как моё. Чтобы я была главной.
— Хорошо.
— И ещё — костюм для Ричарда. Нет, не костюм — камзол. Что-то благородное. Не слишком яркое. Он не любит яркое. Серое. Или синее. С серебром.
— Бран и Марта сделают. Вместе.
— И ещё — сумки, перчатки, кошели. Для меня и для подружек. И для Ричарда. И для его отца. Герцог приедет. Он ещё слаб, но приедет. Он не пропустит свадьбу сына.
Я кивнула. Герцог. Больной, слабый, но приедет. Эдвард рассказывал мне о нём — в ратуше, за портьерой, в ту ночь. О болезни. О страхе. О том, что отец не встаёт с постели. Я не знала, как он сейчас. Но я знала: он приедет. Потому что это — его сын. Его младший сын. Который женится на графине. На богатой вдове. На женщине, которая была замужем за стариком и теперь выходит за молодого. Это был скандал. Но хороший скандал. Такой, который все будут обсуждать. И который все будут праздновать.
Графиня уехала к вечеру — с обещанием вернуться через неделю на примерку. Я проводила её до кареты. Она обняла меня на прощание.
— Найра Виктория, — сказала она тихо. — Спасибо. За всё. За платья. За сумки. За то, что вы есть. Вы — единственная, кто не смотрит на меня как на вдову. Как на графиню. Как на богатую дуру. Вы смотрите на меня как на человека.
Я улыбнулась.
— Вы и есть человек, ваше сиятельство. Просто человек. Который счастлив.
