***
Убедившись, что пожара нет, что суматоха стихла, Евланья привела себя в порядок и ушла на развед. Не было ее довольно долго. Апракса слышала, как стукнула дверь в передней горнице, как Вариса и Дукашка спрашивают, что случилось. Пожара нет? Набега половецкого нет? И вроде не мятеж – хоть половина Плечеева и толчется, кое-как одетая, под воротами, но народ ведет себя мирно. Ходят, смотрят на терема, судачат, будто чего-то ждут.
– Что там? – крикнула Апракса. – Евланья? Ты пришла?
Евланья вошла к ней, сдержанно-возмущенная.
– Тут… сбесились все разом, – с досадой сказала она. – Болтают, будто огненного змия видели над теремом. Будто огнем дыхнул, пламя пустил по двору, десяток отроков с Ратимиром самим чуть в угольки не сжег.
– Но ведь не сжег?
– Целехоньки все, но Лобырь бороду обгорелую показывает. Стреляли его отроки по змию, к нам в ставень попали. Там двое обалдуев в сенях толкутся, просятся стрелы забрать. А то-де народ смущают.
Зрелище двух стрел, торчащих из ставня молодой княгини, конечно, тревожило плечеевцев.
– Но… что же это было? – Апракса вспомнила огненную вспышку во дворе, какую не мог призвести факел, оглушительный шип и свист.
– Какое-то бесово наваждение было, – вздохнула Евланья. – Вон, и ты горишь. – Она положила руку на горячий лоб Апраксы. – Вариса, сыщи у меня липовый лист да смородиновый, заварим.
– Это Фофания, шутовка старая, вызвала его! – твердила Вариса, роясь в коробе с лечебными зельями. – Не знает уж, как бы нам навредить, вот уже и беса вызвала! Вот бы он ее саму унес на рогах!
Евланья заварила зелье, добавила мяты, и Апракса уснула. Разбудили ее голоса в передней горнице: один был Евланьи, возмущенный, и еще какие-то мужские. Уже рассвело, сквозь треснутый ставень пробивался дневной свет.
Роман? Апракса приподнялась. Муж опять пришел к ней днем? С чем пришел? С тем же враждебным взглядом? Накал спора в передней горнице нарастал, кажется, Евланья отказывалась кого-то к ней пропустить, твердила, что госпожа спит и тревожить ее она не даст...
– Я не сплю! – крикнула Апракса. – Что там такое?
Воцарилась тишина. Вошла Евланья – на лице ее было смятение и возмущение.
– Кто пришел? Князь?
– Н-нет. Это… Иерофей-дядька. И с ним… владыка Василий да поп этот бабкин, Клавдий.
– Владыка Василий? – Апракса в изумлении подалась вперед. – Здесь? Да с ним поп? Чего они ко мне, я еще не помираю!
– Они… – Евланья хотела что-то сказать, но слова застревали в горле. – Вздор такой несут…
– Владыка несет вздор?
– Ну а что еще… владыка или не владыка… Это ли не вздор – что огненный змий к нам сюда летает?
– Пусть войдут. Давай одеваться.
– Не стоило бы тебе вставать…
– Ну не буду же я с владыкой из постели говорить! Не так уж я больна, чтобы он елеем меня мазать пришел8!
Что бы там ни было, а плечеевский епископ не явится в опочивальню к молодой женщине без достаточной причины. Апракса не могла и вообразить эту причину, разве что Феофания налгала, будто она чуть ли не при смерти. На деле Апракса чувствовала себя не так уж плохо: за время сна жар спал, она приободрилась достаточно, чтобы встать.
Она вышла в переднюю горницу – одетая и прибранная, как подобает княгине. Трое встали ей навстречу: владыка Василий, отец Клавдий и боярин Иерофей, явно смущенный и огорченный.
– Благослови, владыка! – Апракса поклонилась.
Владыка благословил ее, глядя с печалью; Апраксе показалось, что рука его слегка дрожит. Сели: те трое на длинную лавку, Апракса напротив, Евланья встала возле нее, обе служанки забились в угол. Апракса молча ждала, не спрашивая, чем обязана такой честью. По лицам гостей она видела: они смущены, владыка и Иерофей – опечалены, в близко посаженных глазах отца Клавдия видна неприязнь. И еще во взоре всех троих таится страх. Они запрятали его поглубже, стараясь сдержать, и каждый неплохо справился с этой задачей, но когда они сидели все трое в ряд и смотрели на нее, держа в уме одну и ту же мысль, страх этот стал Апраксе вполне очевиден. Она чувствовала себя странно: в теле легкая слабость, в мыслях туман, но зато чутье обостилось необычайно, так, что это ее саму напугало. И оно же подсказывало: молчи, пусть они сами говорят.
– Чадо… – начал наконец владыка, на которого двое спутников бросали выжидательные взгляды. – Дошла до меня весть тревожная, огорчительная… Не хотел верить, да уж больно много видоков, все люди надежные…
– Что за весть тебя огорчила, владыка? – спросила Апракса: дальше молчать было бы невежливо.
– Что диавол, враг рода людского, из вечной неприязни своей ко всему доброму, послал к тебе, дочь моя, отвратного беса… огненного змия летучего.
– Я его и не видела, владыка, – спокойно ответила Апракса. – Я в тот час дремала, только слышала, как во дворе закричали, стреляли, нам в ставень две стрелы вонзились, а потом в щели полыхнуло огнем. Слышали мы шип и свист, да быстро все прекратилось. Ставней не отворяли, ничего толком не видели. Я невредима. А что нездоровится мне, так это… на это… иная причина есть, – закончила она, чувствуя, как немного разгорелись щеки.
Говорить о своей беременности с монахами, да еще с епископом, было бы, конечно, невежливо, и Апракса понадеялась, что эта важная весть уже дошла до владыки раньше.
– И если кто завлек его сюда, – она мельком вспомнила, как служанки винили в призывании беса старую Феофанию, – мне о том ничего неведомо и цели своей обо мне он не достиг.
Тонкая иголочка тревоги уколола в душу: призывание огненного змия совершила сама Апракса. Давно, на Покров, когда кричала в печь… и заворожила ночную любовь мужа. Но то когда было. И этот огненный змий, призванный на деле, а не на словах, опаливший двор и бороду Лобыря, к той ее ворожбе не может касаться.
Однако тревога, сожаление, страх в глазах владыки и Иерофея, неприязнь и страх в глазах отца Клавдия после ее речи ничуть не уменьшились.
– Да выходит так… ты видела его, – ответил владыка. – И не раз.
– Кто бы ни сказал тебе это, – Апракса опять подумала о кознях Феофании, хотя это было бы уже слишком подло даже для властной старухи, – он лжет. Как я могла его видеть, когда он был в небе, а я здесь, у себя в опочивальне? И ставни были закрыты.
– Он был у тебя в опочивальне! – с нажимом сказал отец Клавдий, видя, что владыка колеблется и втайне жаждет быть избавленным от этого объяснения. – Всю эту ночь был. И перед тем. Люди у тебя в по… в той горнице его видели!
– Когда это? – Апракса опешила и отчасти забыла о вежливости. Еще и бабкин духовник разума лишился! – Какого-такого змия видели у меня? Я с ума сбрела и мне все это в бреду видится, или…
– Приходили вчера ночью сюда люди – челядь и… госпожа Феофания сама. Видели с тобой пребывающего змия-беса… в облике князя самого, Романа Глебовича.
От нелепости этой речи Апракса захохотала было, как русалка в камышах, но осеклась.
– У меня был здесь князь!
– Князь из своих покоев шагу не делал. И в эту ночь, и в ту, и по все ночи! Ты говоришь, он к тебе ходит от Покрова всякую ночь? Так это змий огненный, бес лукавый, и был!
Апракса только сглотнула и не ответила. Тянуло крикнуть: да что за бред ты несешь, отче, какой еще змий? Но где-то в глубине рассудка части уже сопрягались, образуя целый узор.
От Покрова… князь из покоев шагу не делал… и в то же время был здесь всякую ночь. Но совсем другой князь, она сама постоянно замечала разницу между дневным Романом и ночным, но понимала ее превратно. Думала, это чары, только не знала, когда он настоящий: днем или ночью.
Вспомнился потерянный, испуганный взгляд мужа, когда он пришел к ней вчера утром. Дневной Роман не помнил, чтобы навещал ее по ночам. Это был… кто-то другой. Огненный змий… кого она сама призвала в ночь на Покров.
Все встало на место. Ночной Роман… был не Романом вовсе. А бесом в его обличии. Потому и был совсем другим. Появлялся и исчезал невидимо и неслышимо. Никто не видел, чтобы он приходил или уходил. И в эту ночь, когда она велела запереть дверь – и Евланья заперла. Но этот Роман приходит вовсе не через дверь, замки и засовы ему не преграда, вот он и обнаружился на обычном месте – в ее постели.
И едва все эти части сошлись воедино, в голове у Апраксы полыхнула вспышка. Горница разом потемнела – на глазах у гостей и служанок молодая княгиня без памяти рухнула на пол.
Вскрикнули женщины, кинулись ее поднимать. Опомнившись, Иерофей пришел на помощь, поднял Апраксу на руки. Хоть он и был уже не так силен, как в молодости, княгиня показалась ему совсем невесомой. Перенес в дальнюю горницу, опустил на постель. Евланья положила ей на лоб влажную ветошку. Владыка Василий перекрестил Апраксу и начал:
– Да воскреснет бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица его ненавидящии его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих бога и знаменующихся крестным знамением9…
Глава 8
До самого вечера степенный отрок в очередь с Богдальцем и дьяконом Арефой читал Псалтирь, под присмотром отца Клавдия и Евланьи. Они читали бы всю ночь, но этому Апракса решительно воспротивилась: она не покойница! Феофания передала ей совет взять в горницу на ночь своих прислужниц; Лексана прислала сказать, что она сама и ее старшая дочь Стефания готовы ночевать у Апраксы, если та пожелает. Но Апракса от всего отказалась: больше всего ей хотелось остаться наконец одной. Ей невыносимы были люди, знающие ее горе и позор, – а таких теперь если еще не весь Плечеев, то скоро будет весь. Феофания, само собой, запретила болтать, чтобы страшные вести с княжьего двора не выползли в город, да разве удержишь ветер в решете! Одна баба шепнет куме или сестре, та – своей, и полетит весть по городу быстрее огня по сухой траве. Сгорит в этом огне княжеская честь и счастье, и ничем его не потушить.
С приходом ночи все наконец убрались, и Апракса, лежа в постели, испытала облегчение, что наконец-то одна. Больше никто не смотрит на нее со страхом и презрением – как люди Феофании, с ужасом и жалостью – как свои служанки и добрый отважный отец Арефа. Ничей ужас и жалость не могли быть сильнее ее собственных. Евланья сводила ее в баню, челядинки перестелили постель заново; Апракса лежала на чистой простыне, пахнущей травами, не той, которой касался своим огненным телом бес, но и свежее прохладное полотно жгло ее. Кроме лампадки, в горнице горели свечи в подвечнике на стене, на ларях. Она не хотела оставаться в темноте, откуда приходил он… Тот, который так радовал ее своим появлением, но на деле нес не радость любви и не исполнение долга, возложенного богом, а бесовский соблазн и погибель души.
В душе зияла громадная черная дыра – кроме этой дыры, там ничего и не осталось. Все сгорело в пожаре страшной вести. Она уезжала из Вронска, надеясь, что обретет в браке с Романом любовь и одолеет старую вражду; она жила в Плечееве, веря, что сумела привлечь его любовь. И вот сладкие мороки рассеялись. Роман не полюбил ее, даже не стал ей настоящим мужем; с самого Покрова она любила беса, отдавалась ему на этом самом ложе и еще была счастлива. Да и как было не обмануться? Бес обликом был точь-в-точь Роман, если не еще красивее; он был ласков, нежен, внимателен, обращался с ней так, будто она для него дороже всего на свете. И все это – обман, пустое место, гибель. Но уже не вернуться к той чистой и отважной девушке, что покидала Вронск, и даже к той княгине, что напрасно ждала мужа. Теперь она, Апракса, – добыча беса, вызванного ею же самой. Своими руками она бросила свою душу в адскую пасть.
Напрасно, значит, учил ее отец Ивлой покоряться воле божьей. Любовь долготерпит… Ей казалось, она терпела достаточно, но, видать, это «долго» означало не две-три недели. Истинная покорность воле божьей дала бы сил терпеть всю жизнь, не пытаясь поправить дело своими руками.
И вот она одна. Одна на всем белом свете. Она еще сможет исповедаться, признаться, что сама навлекла на себя беду, владыка назначит ей покаяние и отпустит грехи. Она еще не погибла окончательно. Но любовь Романа от нее теперь не ближе прежнего, а дальше, надежды нет совсем. Никогда князь не полюбит жену, что изменила ему с огненным бесом. Родители, сестры – все они жили будто за тридевять земель, тысячу лет назад, в сказке. Любовь беса воздвигла такую преграду между Апраксой и белым светом, что быть ей теперь одной навсегда.
Апракса закрыла глаза, из-под век покатилась на висок одинокая горячая слеза.
Чья-то теплая рука нежно смахнула эту слезу, теплые губы коснулись нежным поцелуем ее щеки возле рта, к коже знакомо прильнула щекочущая борода.
– Отчего моя лебедь белая грустит? – послышался тихий, низкий, ласковый голос. – Я здесь, не печалься, разве ж есть такая беда, чтобы мы вдвоем ее не одолели?
В голосе таилась нежная усмешка, будто он обращался к дитяте, чья худшая беда – пряник в лужу уронить. Но дитя то бесконечно любимо, и возможность легко избыть всякую его беду – счастье.
Апракса застыла, но не сразу открыла глаза. Этого не может быть… Как и прочие, она была уверена, что змий, обнаруженный и разоблаченный, больше к ней не придет. Она не знала змиев – то, что смутило бы человека, для него не значило ничего.
Ей мерещится этот голос, этот поцелуй? Мерещится от тоски, от невыносимой черной ямы одиночества – на дно этой ямы к ней спустился тот единственный, кому здесь не страшно.
Медленно Апракса подняла ресницы. Над ней склонялось знакомое прекрасное лицо – черные брови с изломом, прямой нос, темно-русые пряди на высоком лбу, блестящие темные глаза с отраженной искрой от огня свечи.
Встретив ее взгляд, гость улыбнулся. Но тут же лицо Апраксы изменилось – углы рта опустись, будто она сейчас заплачет, она рванулась в сторону и отшатнулась на другой конец ложа.
– Т-ты… ты здесь… – выдавила она, едва сдерживая рыдания от бессильного горя. – Опять…
– Конечно, я здесь, радость моя! – беззаботно улыбнулся тот, кто выглядел точь-в-точь как Роман, но не был Романом. – Где же мне еще быть, как не с тобой!
Он приподнялся и сел в постели. Он был обнажен, и только теперь, при свечах, Апракса заметила, что никакой его одежды рядом нет. Раньше она не задумывалась, где его одежда.
– Я знаю… теперь я знаю… – Апракса отчаянно сглатывала слезный ком, чтобы высказаться. – Ты – не Роман. Ты… ты бес! Огненный змий! Вот ты кто!
Говоря это, Апракса вдруг испугалась: зря она это, лучше бы молчать. Узнав, что разоблачен, не вздумает ли он разорвать ее на куски, спалить огнем? Но поздно было бояться, а правду невозможно сдержать.
Сначала лицо гостя застыло, потом по нему расплылась веселая улыбка, так что зубы заблестели.
– Аааа… Догадаласссссь… – протянула он с легким сожалением, и теперь Апракса ясно расслышала в его голосе призвук того шипа змеиного, что звучал с неба вчера ночью.
Всякая лукавая нечисть, будучи разоблачена, произносит эти слова – а потом или кидается на того, кто их произнес, или исчезает. Апракса невольно раскрыла глаза, задохнулась, ожидая или смерти – или того, что перед ней сделается пустое место.
Ничего не произошло. Бес все так же полулежал, как у себя дома, и смотрел на нее с мягкой влекущей улыбкой на ярких губах. И эта невозмутимость испугала Апраксу чуть ли не больше, чем прямое признание. Это бес – он ничуть себя не стыдится, не пытается провалиться прямо в ад. Он бес – и он остается здесь, возле нее. В его взгляде – лукавый вызов, на губах – зазывная улыбка. Да разве настоящий Роман, в ком она усматривала сходство со святым Борисом на иконе, мог бы так улыбаться?
Как она могла принимать это любострастное существо за Романа? Не только темнота тому виной – она была слепа, не видела очевидного. Хоть бес и принимает облик Романа, в нем совсем иной дух.
– Убирайся! – Слезы брызнули из глаз Апраксы; боль обманного счастья пронзила грудь, как острая стрела. – Ты обманул меня, да теперь я знаю… Уходи!
– В чем же я тебя обманул? – так же ласково, без смущения отозвался бес. – Я люблю тебя больше солнца красного. Разве худо тебе со мной было? Настоящий-то твой муженек – трухлявый пенек, ему глаза отвели, он и забоялся, к бабке под подол прятаться убежал. Ты тосковала, маялась, а я тебя от тоски избавил, дал радость великую. Разве худо? Что бы нам и дальше не жить в любви? Не гони меня, и ни у какой бабы на свете не будет мужа лучше меня.
– Нет! – Апракса зажмурилась, чтобы его не видеть, чтобы не ранила сердце его обманная красота. – Не надо мне такой любви бесовской! Убирайся.
Мягким, истинно змеиным движением бес приподнялся и потянулся к ней.
– Нет! – Апракса выхватила из-под сорочки мешочек потертого шелка и выставила перед собой. – Здесь мощи афонские, мне владыка дал! Ты ко мне не прикоснешься!
Змий снова улыбнулся, показывая зубы, и в этой улыбке уже не было ничего человеческого.
Вдруг в дверь передней горницы застучали, понеслись крики:
– Отворите! Княгиня! Отомкните дверь, дуры-бабы! Ворог здесь!
Апракса невольно глянула туда.
– Сторожили – видели, как я пришел, – обронил змий, и она снова посмотрела на него. – Этих-то я не боюсь. Позволь мне остаться – я их заставлю дать нам покой. Убегут так, что поршни растеряют.
– Нет. Уходи. Убирайся, – твердила Апракса, изо всех сил отталкивая мысль, что может согласиться.
– Ээээхххх… – длительно вздохнул змий, и лица Апраксы коснулась волна жара.
Не поднимаясь с постели, он вдруг налился огненным светом, и Апракса вскрикнула. Его глаза ярко вспыхнули, как два горящих угля, потом все его тело превратилось в облако искр. Облако взмыло над постелью, собралось в шар, потом вытянулось. По-змеиному извиваясь, скользнуло по воздуху к печи, втянулось в устье… Последние искры упали на пол и погасли.
Завороженно наблюдая за этим, Апракса не заметила, как из передней горницы ворвалась целая рать: отец Арефа с кропильницей, отец Клавдий с иконой, отец Синдимий с Евангелием, Ратимир и Всеволод – с саблями. Оглядевшись, они заметили Апраксу: в сорочке она сидела на разворошенной постели и держала перед собой ладанку.
– Слава Честному Кресту! – выдохнул отец Арефа. – Эти мощи афонские – истинная сила, отогнали беса!
Апракса уронила руку с ладанкой. Бес сказал «позволь мне остаться». Она не позволила. Прав был владыка, когда сказал днем, что незачем втыкать чертополох во все щели терема: бес проникает не в терем, а в душу. И если она сумеет удержать душу закрытой, бес больше не придет.
***
Настал новый день, но тревога не покидала княжий двор. Афонская ладанка заставила летучего змия убраться восвояси, но ни целодневое чтение Псалтири, ни свяченая вода по всему терему не помешали ему проникнуть в горницу, где он так вольготно целый месяц проводил ночи. К Феофании собрались боярыни, толковали о различных средствах изгнать обольстительного гостя. Среди них была и Лексана с двумя дочерьми и сразу тремя внучками; «целое войско бабье привела», ворчал отец Клавдий. Внучки, вышедшие замуж в последние год-другой, выглядели печальнее всех: пойди все как должно, они стали бы доверенными подругами новой княгини, после ухода Феофании в монастырь окончательно вытеснив в тень старух вроде Вивеи. Но сама молодая княгиня Романова рухнула, не успев как следует подняться, и едва ли стоило ждать, что она станет когда-нибудь госпожой земли Плечеевской.
Лексана с мрачным видом слушала, как Вивея с Пелагеей толкуют о полезных свойствах трав троян и одолень, о загадочной Арахиль-траве, которая уж точно всякую нечисть изгоняет, жаль только, никто не ведает, где она растет и как выглядит.
– Еще я слыхала, надо на змия, как прилетит, крест накинуть или недоуздок, – вставила боярыня Графида. – От креста он рассется, а коли надеть недоуздок, то будет в полной твоей власти, делай с ним что хошь.
– Что хошь? Верхом, что ли, на нем поехать? – фыркнула Стефания.
Более молодые боярыни засмеялись, прикрывая рты. Косились на Лексану: видно было, что она закипает и вот-вот сорвется.
– Бредни бабьи это все! – Лексана оправдала их ожидания. – Травы какие-то, наузы! Корень беды корчевать надо! Вы хоть спросили бы: с чего змий-то к Апраксе повадился? Он чай не комар, просто так в оконце не залетит. Если баба по мужу тоскует, а он умер или уехал куда надолго, может, на войну ушел, – вот тогда змий к ней дорожку находит. Когда баба одна ночами ворочается, страсть и тоска ее сжигают, а излить не на кого – вот тогда змий прилетает греться.
– Да уж, матушка, про страсти ты лучше всех ведаешь! – попыталась осадить ее Феофания, предчувствуя что-то неприятное. – Когда блудная страсть покою не дает, молиться надо и пост держать, правда же, отче?
– Молиться? Пост держать? – Лексана не дала отцу Клавдию ответить. – Кому – молодухе после венца? Она зачем замуж шла – молиться ночами? Для того не под венец, а в монастырь идут! А бабе молодой положено с мужем жить и детей плодить! Почему князь сам с ней не жил? Делал бы как должно – не повадился бы змий на его место, было бы то место занято! Да и теперь еще не поздно. К леш… не нужны все эти травки и шепотки, если князь сам с женой жить будет.
– Ты, матушка, за собой следи, о своих грехах думай! – оборвала ее Феофания так резко, что явно желала положить конец этой речи. – А князя не учи!
Лексана стиснула зубы, но по лицу ее было видно, что она думает о князе. Апракса нравилась ей, и она считала молодую княгиню жертвой чужой несправедливости. Зачем же Роман женился, если собирался жить по-монашески? Святой он, что ли? И чья теперь вина, что в дому такое стыдобище?
Говорить об этом на людях Феофания не желала, но про себя не могла не признать: Лексана-то, шилохвостка старая, права. Еще день Феофания выжидала. Ночь прошла… ну, спокойно, дозор во дворе не приметил огненного змия над кровлей, но кто поручится, что он не являлся? Пускать к себе в горницу людей Апракса отказалась: мол, своих служанок и афонской ладанки ей довольно. Но что если змий тайком воротится через день, через два? Даст утихнуть шуму, а потом опять скользнет в нагретое гнездо?
Через день Феофания позвала к себе старшего внука. Роман выглядел не так плохо, как можно было ожидать: у него еще не прошла радость от того, что он не сноброд и не отец того будущего дитяти, которое едва ли могло родиться живым.
– Романушка… – сладким голосом начала Феофания; сама про себя отметила, как непривычно ей не повелевать, а подольщаться, пусть и к родному внуку. – Толкуют люди – змеи-то огненные тогда к бабам мостятся, когда у тех мужья в могиле или в отлучке. А ты здесь, не уехал никуда. Разговоры по городу пойдут. Может, тебе бы… ну, бывать у нее, в самом-то деле? Пообвыкнешь…
– Нет, матушка! – Роман без колебаний мотнул головой. – Какое там бывать – она же мертвая.
– Кто? – Феофания подпрыгнула на месте.
Неужто невестка успела помереть, а ей не сказали?
– Ну, она… Ап… Апракса.
– Да это когда же… – Феофания спала с лица и приложила руку к сердцу. – Нынче? Ночью? А мне не ска…
– Не знаю когда. Она уже приехала… Она с самого начала, со свадьбы мертвой была.
– Чтооо? – Феофания перекрестилась для поддержания духа, но ее посетила мысль, что князь, такой ровный с виду, незаметно для близких съехал с ума. – Живая была еще давеча…
– Это, матушка, видимость одна, – спокойно ответил Роман. С тех пор как выяснилась связь Апраксы с огненным змием, для Романа стало ясно, что связь эту вызвала сама ее природа, и он перестал бояться об этом говорить. – Она живой только притворялась. А я… Как мы после венца в первую же ночь вдвоем в той горнице остались…
Тем же спокойным и ровным голосом он поведал бабке, как впервые заметил в лежащей жене сходство с мертвым телом, как рассмотрел, что она выглядит как труп, как ощущал запах разложения, с каждой ночью все сильнее. Как отвратительно жена выглядела в последнюю ночь, которую он провел на лавке в ее горнице. Как испугался он, вообразив, будто чары заставляют его ложиться с ней, а наутро обо всем забывать. Как тошнотворна для него мысль еще хоть раз в те горницы зайти.
– Это чары, матушка. Днем она вроде как живая, ходит, разговаривает, ни у кого и мысли нет. А ночью в истинном своем облике предстает. Мертвеница она, и мне с ней в одной постели не лежать. Тот змий – для нее самый подходящий муж и есть. Мертвое – к мертвому. А я уж лучше в иноки постригусь, но с ней рядом не сяду. Знал бы заранее – еще во Вронске постригся бы. И теперь-то не знаю, смогу ли душу спасти, когда с мертвой нежитью обвенчан.
Феофания сидела, глядя перед собой, нижняя губа ее мелко дрожала. Хотела перекреститься – рука затряслась так сильно, что упала обратно на колени.
– Ст… Ступай, – еле выдохнула она, не глядя на Романа.
– Тебе худо, матушка? – Видя, как она помертвела, Роман шагнул к ней. – Позвать к тебе…
– Н-никого не надобно. Ступай. Я одна… одна… посижу. Устала я…
Роман послушно вышел. От потрясения Феофания так изнемогла, что сползла с лавки на пол и привалилась к ней головой.
Услышанное напугало ее так же сильно, как если бы в ее доме и впрямь расхаживала живая мертвеница. Но тут и в ее голове разрозненные части сошлись в целый узор. Она хотела еще на свадьбе разрушить лад между будущими супругами, сделать так, чтобы Роман проникся неприязнью и недоверием к вронской жене.
Не Апракса была мертвой, а у Романа помертвели глаза. Он месяцами жил, окутанный жутким мороком, и теперь этот морок прирос к его коже, проник в душу, сделал его другим существом – не очень-то живым. Его, Романа, нужно было спасать. Но даже подумать о спасительных мерах Феофания пока не могла, раздавленная пониманием, что этот ужас она сотворила своими руками. Да разве она хотела своему дому зла?
До самой ночи Феофания все молилась, так что Лиска с Аниской под руки уволокли ее в постель и раздели, как расслабленную жилами. Но и уложенная, Феофания не велела гасить свечи и лежала без сна, не сводя глаз с образов в богатых позолоченных окладах. Она покается в своем грехе, отец Клавдий придумает, как ей примириться с богом. Но необходимо постараться исправить причиненное зло.
Утром Феофания призвала Богдальца, а служанкам велела выйти.
– Вот что, отроче, – слабым голосом сказала она. Выглядела старая княгиня бледной и совсем больной; морщины обвисли, придавая ей самой мертвенный вид. – Иди сейчас на конюшню, возьми коня и поезжай в то село… в Милово. Найди там ту колдовку… Агнею, или как там ее. Привези ее сюда.
– Ох, госпожа! – Богдалец переменился в лице. – Воля твоя, но сюда ее…
– Оставь! – Феофания махнула рукой. – Когда такие дела в дому творятся, кого ж звать, как не колдовок? Скажи, дам ей награду хорошую, только пусть она… назад отколдует. Она поймет, о чем речь.
Богдалец поклонился и тихо вышел. Феофания перевела дух. Теперь никто не удивится, даже и прознав, что старая княгиня вызвала волхидку. Сама она не могла пройти в горницы к Апраксе и вынуть поклад, зашитый в подушку: Апракса не выходила оттуда, и кто-то из ее женщин все время сидел там с ней. Но пусть колдовка поищет. И когда она «найдет» поклад в подушке, его поймут как причину, открывшую дорогу змею. Люди спросят, конечно, а кто его туда поместил, но об этом Феофания собиралась подумать потом. Если же его убрать, Апракса перестанет казаться Роману мертвой, и, даст бог, постепенно все наладится.
Но надежды ее рухнули, не прожив и одного дня. Богдалец воротился с огорчительным известием: и Агнея, и все ее семейство исчезли из Милова, их двор стоит покинутым, и где их искать, никто в селе не смог ему сказать.
Часть вторая. Утаенный меч
Глава 1
На Федота Ледостава10 Ермолай с сыном поехали в лес за сеном. Летом Ермолай выкашивал полянки и лужки вокруг заимки, потом Елеса прибегала сено ворошить, потом все четверо метали стог на подходящем месте. Зимой эти разбросанные по лужкам стога постепенно вывозили в село. Время для поездки выдалось удобное: за последние несколько дней снег выбелил поля, а влажные и топкие места замерзли.
Для помощи Ермолай взял с собой Ильяна. После Покрова тот жил, свободный от хождения с сельским стадом, и каждую ночь исчезал невесть куда. Утром Елесе случалось примечать, как из устья печи вытекает на пол змейка, состоящая из пылающих искр, потом сбивает в плотный ком, потом принимает облик человеческого тела… и на полу обнаруживается Ильян, усталый и довольный. Забравшись на лавку или печь, он спал до обеда, и родители, для вида перед соседями ворча, его не тревожили. Зато просыпался Ильян веселый и бодрый, румяный, с блестящими глазами и шальной улыбкой. После Покрова начались посиделки, и что ни день в сумерках Ильян оправлялся к бабке Арине, где собиралась вся молодежь. Весь вечер он там веселил прядущих девок песнями и байками, но перед полуночью уходил – мол, дома ждут, – и исчезал.
Многие замечали, что в эту зиму Ильяшка не так ленив, как бывало, но никто не мог знать причины. Знали ее домашние, и часто Елеса замечала, как хмурится отец, глядя на сына. С Ильяном и раньше случались подобные загулы, но обычно они не тянулись так долго. Зная, где именно он бывает, над какой крышей рассыпается облаком искр, чтобы втянуться в трубу, вся семья жила в тревоге. Ладно бы какая вдова молодая из Угодова или Пригожевки, а то ведь сама княгиня! Но поделать было ничего нельзя: сам дух Ильяна вел его на зов неутоленной страсти, и отговаривать его было так же бесполезно, как уговаривать воду не течь под уклон. Пока горюющая по любви душа будет его призывать, он будет летать на зов.
До сел вокруг Плечеева пока никаких дурных слухов о княжеской семье не доходило, но чутье подсказывало и Агнее, и Елесе, что кутерьмой на Романовой свадьбе это дело не закончилось, и худшее, статочно, еще впереди. Один человек точно знал, что создали ту кутерьму миловские чародеи, – старая Феофания. Полагаться на ее доброжелательство было нельзя, и Агнея аж похудела от тревоги, как еще все это на них скажется, когда причиненный вред выйдет наружу. Каждое утро и вечер она молилась, и Елесе приказывала повторять:
– Матушка Соломонида Силантьевна, батюшка Ильян Данилович, бабушка Маврея Власьевна, дедушка Елисей Калимонович, дедушка Власий Мерьяныч, помяните нас перед богом в ваших святых молитвах, оградите от всякого зла…
И вот – то ли молитвы помогли, то ли что, но однажды Елеса, сидевшая на тех же молодежных супрядках у бабки Арины, заметила, что полночь миновала, а брат никуда не исчез. Он оставался до самого конца, далеко за полночь; когда все расходились, пошел провожать Марулю, но вернулся сразу вслед за сестрой. Родители уже спали, а Елеса ни о чем спрашивать не стала. Но отметила: что-то случилось. Или в княжеском дому заметили посещения змия и приняли сильные меры, или… княгини молодой больше нет в живых? Если змия летучего не отвадить вовремя, он высушит жертву, выпьет досмерти. Жутко было думать, что это случилось с той девушкой, которую Елеса видела на высоком крыльце боярского терема, укрытую белым покровом. Если змий выпил ее до дна, сейчас она лежит в гробу, укутанная белым саваном, статочно, из того же полотна. Да нет, успокаивала себя Елеса, если бы вдруг княгиня молодая умерла, весть об этом дошла бы до Милова, везде бы в церквях и монастырях служили бы за упокой. Нет, наверное, там узнали и сумели затворить змею дорогу.
В эту ночь Ильян выспался, и поднять его утром удалось довольно легко. К позднему рассвету предзимья семья уже позавтракала, и Ермолай запряг лошадь. Ильян вышел – в наброшенном на рубаху овчинном кожухе, без шапки: он никогда не мерз. Повалился в сани, напевая себе под нос:
У ворот было, у воротечек,
У ворот было у кленовыих,
У вита кольца серебряна:
Тут стучит-бренчит удалой молодец,
Он стучит бренчит со боярами,
Со боярами со княжиими…
– Отпирай-как ты, тесть, воротечки! – вдруг подхватил громкий грубый голос, и рядом с санями перевернулся в воздухе белый заяц, неведомо откуда взявшийся.
Лошадь от испуга прянула в сторону, Ермолай едва ее удержал и погрозил зайцу кнутом:
– Балуй у меня!
Провожавшие мужчин Агнея и Елеса вздрогнули, потом засмеялись.
– Ишь, ты прощелыга! – ахнула Агнея. – Тоже все женихается!
Ильян захохотал, и они запели с зайцем вместе:
Ты встречай-ка, теща, ласково,
Ты, своячина, встречай приветливо!
По двору идет – поклоняется,
На крыльцо идет – усмехается,
В терем идет – похваляется:
Я пришел к вам не молебны петь,
Я пришел к вам не воды святить,
Я приехал к вам по сужено,
Я пришел-то к вам по ряжено,
По душу по красну девицу…
«По душу красной девицы!» – услышала Елеса, и эти слова неприятно ее кольнули. Ильяна нельзя было назвать злым существом. В человеческом облике он был добродушен – сказалось то, что при рождении его искупали в молоке и растили, как человеческое дитя, – а в змиином и вовсе делался именно тем, по кому женщина тосковала. Он становился истинным возлюбленным, тем, о ком женщина мечтала, и превосходил мечты, но своей любовью сжигал душу и тело. Не со зла – как не со зла огонь уничтожает топливо, на котором горит, а потому, что иначе не может существовать.
Пение двух голосов удалялось по улице, белый заяц скакал за санями, к счастью, невидимый никому, кроме Елесы, и еще кувыркался в воздухе. Если кто в селе и слышал пение двух голосов, то, дай бог, подумает, что это Ермолай поет с сыном.
До развилки на Ненаглядово докатили быстро – после ночного снегопада здесь никто не ездил, белая пушистая скатерть лежала впереди нетронутой. Пятнали ее только птичьи следы, несколько раз пересекали цепочки лисьих, а однажды – волчьих. К волчьему следу Ермолай пригляделся, прищурившись, покачал головой: лапа незнакомая.
– Пришел серый гость из чужих краев, с тобой силой померяться, – хмыкнул Ильян.
– Тогда уж гостья, – возразил Ермолай. – Волчица это. Старуха уже.
– Видать, молодая ее из стаи выгнала. Такая доля их, старушечья.
Они проехали дальше, Ильян оглянулся: заяц отстал и настороженно обнюхивал волчий след. Ильян тоже мог видеть Балабола и очень потешался над его ужимками.
– Эй, Балабошка! – Ильян свистнул. – Догоняй!
Тот большими прыжками поспешил на зов, будто пес.
После развилки свернули на более узкую тропу и тут поехали медленно, огибая старые ели. Еще через пару верст открылась широкая поляна, посередине увенчанная стогом, – одним из тех, что сам Ермолай и сметал летом при помощи всего семейства. Возле стога Ермолай остановил лошадь и вынул из саней двое вил – древесных стволиков с развилкой трех обрезанных ветвей на конце. Одни он вручил сыну, другие оставил себе и направился к стогу. Морщась, всем видом изображая несчастье от столь тяжелой работы, Ильян неохотно поплелся за ним. Его юношеское сложение не выдавало большой силы, хотя на деле-то он был силен, как истинный бес.
Вдвоем они принялись вилами перекладывать сено из стога на сани. Ильян подавал, Ермолай принимал и утаптывал, чтобы поместилось больше. За шумом собственной работы, щурясь, чтобы не набрать сору в глаза, они не заметили, как от края леса к ним скользнула неслышная тень…
От края леса до стога было шагов пятнадцать, и обычного зверя, конечно, среди бела дня на белом снегу заметили бы и люди, и тем более лошадь. Но крупная волчица почти белой масти была не простой. Она выпрыгнула прямо из воздуха, нацелившись впиться Ильяну в шею сзади. В последний краткий миг чутье беса дало знать о беде – Ильян пытался обернуться, но не успел. Однако он сумел немного сместиться, и челюсти волчицы защелкнулись не на затылке его, а на плече, впившись в толстый овчинный кожух, который он перед работой надел в рукава. От мощного толчка Ильян опрокинулся на спину, а волчица тут же вспрыгнула лапами ему на грудь и хотела впиться в горло.
Лошадь в испуге дернулась в сторону; сани качнулись и едва не перевернулись. Ермолай чуть не выпал, но сумел удержаться на ногах и выпрыгнул в другую сторону. Лошадь бегом поволокла сани куда-то к лесу, а Ермолай вскинул перед собой вилы и мощным ударом в бок отбросил волчицу от Ильяна. Та прокатилась по снегу, но тут же вскочила, бросилась на Ермолая и вцепилась ему в ногу под коленом. С криком он упал на спину, волчица навалилась на него, как недавно на Ильяна, но Ермолай, не выпустив вилы, сумел всунуть древко в раскрытую над собой пасть.
Ильян тем временем вскочил; он остался невредим, а ушибов и не заметил. Бросившись к отцу на помощь, он споткнулся обо что-то очень твердое, упал на колени и обнаружил перед своим носом присыпанный сеном топор – тот лежал в санях и выпал, когда лошадь их качнула. Находка была очень своевременная; схватив топор, Ильян прыгнул вперед и рубанул волчицу по хребту, но она выпустила из зубов древко вил и отпрыгнула, благодаря чему осталась невредимой. Ильян, не сумев сразу распрямиться после удара, на какой-то миг оказался беспомощен – и волчица вцепилась зубами ему в правую кисть.
Но тут же была сбита с ног – на нее прыжком ринулся крупный серый волк. В человеческом облике и с деревянными вилами вместо оружия Ермолаю было трудно противостоять зверю, требовались волчьи когти и зубы. Два зверя сцепились, свились в серо-белый яростный клубок и стали кататься близ полуразобранного стога. Они рвали друг друга, зная, что схватка эта не на жизнь, а на смерть, на истоптанный снег летели крупные брызги крови и клочки шерсти. Яростный вой и рык разносился по лесу, отражаясь от стволов.
На какое-то мгновение Ильян замер, левой рукой сжимая раненую правую и застывшим взором глядя на беспощадную звериную схватку. Потом все его тело замерцало, застывшие глаза прорезал длинный узкий зрачок сверху вниз, какого не бывает у людей. Миг – облако пламенных искр взмыло над землей, в воздухе стало вытягиваться, принимая облик огромного змия в пламенеющей багряной чешуе.
В драке двух зверей волчица изначально оказалась сильнее: у серого волка была повреждена задняя лапа и он, хоть и одолевал боль, действовал не очень ловко и терял силы. Волчица подмяла его, навалилась сверху и вцепилась в горло, пытаясь задушить… как вдруг сверху на нее пролился нестерпимый жар. Затрещала горящая шерсть. Ослепленная и оглушенная, волчица с визгом прянула в сторону, покатилась по снегу, пытаясь охладить боль ожогов. Но здесь ее настигла новая волна жара; поток пламени лился и не прекращался, преследовал ее в попытках отползти. Вот пламя охватило ее всю; мигом сгорела шерсть, а потом и плоть. Визг прекратился, и волчица застыла, обратившись в обгорелый труп.
Огненный змий над поляной медленно рассеялся искрами, и так же медленно облако искр стало оседать. Оно почти коснулось земли – и на земле остался распростертый парень с растрепанными светло-русыми волосами. Он лежал на спине, раскинув руки и ноги, его глаза были закрыты, грудь вздымалась, дыхание вырывалось изо рта с хрипом.
Такой же хрип послышался со стороны. Ермолай тоже вернулся в человеческий облик, но выглядел жутко. Вся его одежда была изодрана в клочья и полита кровью, своей и чужой. Сильно кровоточили раны на ноге, на плече, на боку, на покрасневшем лице с зажмуренными глазами: часть пламени с небес досталась и ему. Он пытался приподняться, но снова падал с невольным криком.
– Ильяшка… – едва сумел выговорить он; от боли у него занималось дыхание. – Ильяшка, бес, помогай…
Ильян повернул к нему голову, открыл глаза. Тонкий зрачок сверху вниз собрался в точку, как у людей. Во взгляде засветился смысл. Ильян сел, потряс головой, ощупал себя. У него тоже текла кровь из раны на правом запястье, но все же он мог встать.
– Батя… – прохрипел он.
Опираясь на левую руку, Ильян поднялся, сделал два шага к отцу. Его водило и шатало, он с трудом держался на ногах – много силы растратил на пламя. Рядом тлело и дымило сено в стогу, но этот запах перебивался другим, более сильным – вонью паленой шерсти и плоти. Следы копыт, полозьев и рассыпанного сена уводили в лес – за шумом схватки никто не заметил, как насмерть перепуганная лошадь умчалась с поляны прочь.
Ильян обернулся на запах. В нескольких шагах на истоптанной земле лежало обгорелое тело – человеческое. Сплошь почерневшее, с краснеющей плотью в разрывах обугленного верхнего слоя, оно было так изуродовано, что даже не понять, мужчина это или женщина, не то что разглядеть лицо.
– Я так и знал… – прохрипел Ермолай, – что обертун. Ну, давай, Ильяшка, рубаху порви, перевяжи, а не то кровью истеку…
Беда знахарей – на себе самом раны заговаривать нельзя.
Глава 2
Со двора донесся вой – низкий и тоскливый. Агнея и Елеса вздрогнули и переглянулись, невольно вытаращив глаза: их пес не мог так выть. Бросив стряпню, обе выбежали на крыльцо, не одевшись. И увидели Балабола: огромный белый заяц сидел по-собачьи и выл, подняв морду к хмурому небу. Такой тоскливый и пронзительный вой не зря называется «как по покойнику» – в нем звучит ужас и бессилие перед смертью, схватившей жертву.
– Замолкни! – в испуге закричала Елеса: так и виделось, как на этот вой сбегается все Милово. – Что ты вопишь, что случилось?
