– Хорошо, – говорю я, открывая глаза.
В то же мгновение выражение его лица резко меняется, и я вздрагиваю. Это было так внезапно, словно маска упала: терпеливый и искушающий прежде, Воланд превратился во что-то голодное и дикое. Его глаза вспыхнули жидким золотом, зубы оскалились, мышцы напряглись. Но все это я вижу лишь мельком: рука Воланда оказывается в моих волосах, грубо дергает, и его рот находит мой.
О боги!
Это всего лишь второй поцелуй в моей жизни, и все же недостаток опыта ничего не значит. Словно Воланд вообще не ждет моего участия. Я должна лишь брать то, что он дает. То, что он приказывает мне брать. Его горячий язык проникает глубоко в мой рот. Его губы движутся на моих, властные и голодные, всасывают и целуют. Сила этого так велика, что ноги слабеют и дрожат, но он здесь, держит меня без усилий, наклоняя мое лицо и тело для своего удовольствия. Воланд делает со мной что хочет, и я охвачена сладкой, горячей слабостью. Это лучшее чувство в мире. И худшее тоже. Я теряю себя.
Внезапно Воланд издает глубокий, вибрирующий рык, и моя нижняя губа с горячей болью трескается. Я чувствую вкус крови, и он довольно хмыкает, втягивая мою губу в рот и сглатывая. Я знаю, что должна оттолкнуть его. Люди так не целуются и не трахаются. Я знаю, потому что видела достаточно пар, занимающихся этим в кустах. Даже самое низменное, самое первобытное совокупление кажется безобидным по сравнению с этим. Словно Воланд – животное, пирующее на мне. И я не могу остановить его, потому что каждое его низкое, полное удовольствия урчание оседает между моими ногами, затягивая эту потребность в горячий, пульсирующий жгут. Я не хочу, чтобы это прекращалось.
Когда Воланд зацепляет рукой мое колено, нетерпеливо притягивая ближе, я следую невысказанному приказу и обвиваю ногами его бедра. Член прижимается ко мне сквозь тонкий слой ткани так, что перехватывает дыхание.
– Видишь? – бормочет Воланд и неожиданно целомудренно целует меня в уголок рта. Его губы горячие и влажные. – Нечего бояться.
– Еще одна ложь, – выдыхаю я, когда он двигает бедрами и член трется о меня.
Воспоминание о шипах, опоясывающих основание, вспыхивает в сознании с уколом страха, но я не чувствую их. Только горячую мужскую твердость.
– Правда? – спрашивает Воланд, отстраняясь. Его глаза сверкают, как драгоценности в темноте. – Тогда позволь мне загладить вину.
Мир переворачивается и проваливается вокруг меня, дыхание царапает горло, когда я проглатываю крик. Я падаю, а затем останавливаюсь. Воланд укладывает меня на спину в траву, его рога нависают надо мной под звездным небом, когда он опускается на колени между моими ногами. Я понимаю, что мое платье непристойно сбилось вокруг талии. Сквозь похотливый туман я слышу стоны и крики удовольствия издалека. Ближайший костер потрескивает, отправляя искры в летний ночной воздух.
– Что ты собираешься сделать? – спрашиваю я, чувствуя головокружение.
Глаза Воланда горят, когда он кладет свои большие когтистые руки на внутреннюю сторону моих бедер и широко раздвигает мне ноги. Я ахаю. Белья на мне больше нет, я даже не знаю, как это произошло, но прохладный ночной воздух ласкает пышущее жаром место между ног.
– Извиниться за свою ложь, – говорит Воланд с порочным блеском в глазах.
Я приподнимаюсь на локтях, наблюдая широко раскрытыми глазами, как он двигается. Большой и мощный, Воланд обладает удивительной грацией крадущейся рыси, и я судорожно сглатываю, когда он опускает голову, бросив на меня последний сверкающий взгляд из-под моих бедер. Затем я ощущаю на себе его рот. Рога обрамляют мои бедра, словно запирают меня в ловушке.
Я с приглушенным стоном откидываюсь на траве, когда Воланд берет мою чувствительную плоть в рот и всасывает, издавая низкий, рокочущий довольный звук. Между моими ногами нет меда, но он ласкает меня языком, словно я – изысканное лакомство, достойное бога.
– Если это… извинение… то можешь лгать сколько угодно, – выдыхаю я.
Мое дыхание горячее и свободное, язык меня не слушается.
– Так и сделаю, – говорит Воланд, и золотые глаза сверкают между моими ногами.
Удовольствие нарастает, я жадно приподнимаю бедра, и зубцы рогов Воланда впиваются в мой живот. Я не ожидала, что это будет так хорошо, так порочно. Я наконец понимаю привлекательность секса и все волнение вокруг него.
– Закричи для меня.
Блаженство омрачает резкая боль, я вскрикиваю, и Воланд рычит от удовольствия, втягивая поцарапанную кожу в рот. Я вырываю клочья травы ищущими отчаянными движениями, но боль быстро утихает, сменяясь еще бо́льшим удовольствием.
– Твою мать! – выплевываю я и хватаюсь за его рога.
Воланд снова рычит, словно зверь, и толкает язык внутрь меня. Горячий и толстый, он проникает глубоко, и мои бедра дергаются, приглашая войти глубже.
Я почти… Сверкающая, яркая реальность оргазма уже близко, совсем близко. Я готова взорваться, когда Воланд берет клитор в рот и сильно всасывает его. Все мое тело напрягается, мелко дрожит, мышцы кричат о приближающемся облегчении. Мне просто нужно… секунду…
Воланд останавливается и смотрит на меня. Его рот измазан моей кровью.
– Скажи, что ты моя, и я позволю тебе кончить.
Глава 13
Конец
Дыхание, которое я задержала в ожидании пика удовольствия, разочарованно вырывается изо рта. Я моргаю, тело застыло между напряжением и блаженством – настолько некомфортно, что хочется вылезти из собственной кожи. Липко и мучительно. Время замедляется, растягивается в долгое мгновение, а затем возвращается, и на меня обрушивается реальность. Совсем рядом кричит в экстазе женщина, и меня посещает нелепая мысль, что оргазм вырвали у меня из рук и отдали ей. Я снова моргаю, и с каждой секундой блаженство утекает из меня, сменяясь воющим разочарованием.
– Ты… ты… – Я не могу подобрать слов. Меня душат ярость и неверие.
Воланд разочарованно рычит и откидывается назад. Его раскидистые рога поднимаются над моими бедрами. Он закрывает глаза и запрокидывает голову, глядя в небо, тяжело дыша, его член пульсирует. Я качаю головой, чувствуя, как живот сжимается от разочарования. Наконец горловой стон поблизости выдергивает меня из оцепенения. Я вскакиваю на ноги, судорожно одергивая платье. Боги.
Что я наделала?
– Это могло быть так легко, Яга, – говорит Воланд, все еще с закрытыми глазами сидя на коленях в траве у моих ног.
У меня возникает острое желание пнуть его по лицу, но я не решаюсь подойти ближе. Минуту назад я доказала, что не могу доверять себе рядом с ним.
Почему я позволила ему прикасаться ко мне? Что со мной не так?
Бо́льшая часть ярости, которую я ощущаю, направлена не на Воланда, а на меня саму. Я знала, кто он такой, с того момента, как увидела его, – дьявол лжив, зол, и он не говорит правды, только дураки верят его порочным нашептываниям. И вот кто я такая – проклятая дура.
Глубокий стон Иды разрывает ночной воздух, и мой взгляд скользит к ней. Желание исчезло, стертое мощной яростью, поэтому я с легким интересом наблюдаю, как один парень вылизывает у нее между ног – там смешались мед и сперма Янека, – а другой трахает ее в рот. Янек сидит рядом, затуманенными глазами наблюдая за происходящим. Когда парень, трахающий рот Иды, кончает, Янек отталкивает его и занимает его место, целуя Иду в губы, а затем заталкивая свой член ей в глотку, отчего она давится. Парень, вылизывающий Иду, начинает трахать ее, и тело девушки сотрясается в жестоком ритме, принимающее с обеих сторон. Еще одна вещь, которая никогда раньше не случалась на Купалу. Обычно парни меняются, я никогда не видела, чтобы двое сходились на одной женщине. Но Ида, кажется, счастлива, если судить по стонам, которые она издает между толчками. Ей хорошо. Дальше по лугу – другие пары и группы трахаются, сплетаясь обнаженными телами.
В темноте, на самом краю света от костра, движется покачивающийся силуэт мужчины. Я щурюсь и наконец узнаю мужа Богны. В руке у него фляга, он пьет большими глотками, наблюдая за оргией. Богна растерянно и неловко идет в нескольких шагах позади него. Ее взгляд мельком падает на меня, и я поражена мольбой, которую вижу в глазах подруги. Я снова смотрю на Пшемыслава. Да, он очень пьян. Слишком пьян, чтобы мои травы действовали, и, судя по тому, как он поглощен оргией, его желание тоже вернулось. Травы обычно подавляют его – так же как и жестокий нрав, – но мужчина выпил достаточно алкоголя, чтобы эффект сошел на нет. Сейчас он полностью владеет собой, но все может стать хуже – в конце концов, магия Воланда стирает стыд, и кто знает, насколько жесток Пшемыслав без него. А я в огненной ловушке, не в силах помочь подруге. Лучший выход для Богны – убежать и спрятаться где-нибудь, где муж не найдет ее, пока не протрезвеет. Я поднимаю руку, чтобы позвать подругу и сказать это, но она уже не смотрит на меня. Богна смотрит на мужа, а его налитые кровью глаза остановились на ней.
– Интересно, – говорит Воланд низким порочным голосом прямо у меня за спиной.
По позвоночнику бежит холодок, словно мое тело все понимает раньше, чем мозг. Я делаю шаг к невидимому барьеру и ощупываю его руками – он все еще здесь, такой же неподатливый и твердый, как и прежде.
– Выпусти меня! – рычу я, не глядя на Воланда.
Мой взгляд прикован к покачивающемуся темному силуэту Пшемыслава. Мужчина выглядит так, будто вот-вот упадет, но я знаю, что это обманчиво, сейчас он наиболее опасен.
– Давай проясним ситуацию и то, что скоро произойдет, – мягко говорит Воланд.
Он приближается сзади, обхватывает меня рукой за плечи и прижимает к себе. Его громадное тело у меня за спиной вызывает тошноту.
Вот он, жестокий, могущественный дьявол из сказаний. А всего несколько минут назад он был между моими ногами, пока я бесстыдно позволяла ему прикасаться ко мне. И теперь я заплачу́ – потому что не следовало доверять ему. Мне не следовало забывать, кто он такой. Это существо настолько темное и могущественное, что само его присутствие отравляет землю. Когда я пытаюсь вырваться, Воланд удерживает меня без малейших усилий.
– Помнишь, я говорил, что убью всех, кого ты любишь?
Его голос мягок, но леденит до костей, в нем ликование и тихое удовлетворение, и наконец я понимаю. Вот он какой. Каждое доброе слово и жест, каждая крупица уважения, в которую я так отчаянно хотела верить, – ложь. Дьявол показывает свое истинное лицо, и оно отвратительно. Я перестаю двигаться, тело покрывается холодным потом.
Пшемыслав делает шаткий шаг к Богне, и она вздрагивает, но не двигается – застыла, словно маленький ягненок, наблюдающий за крадущейся лисой. Я открываю рот, чтобы закричать, надеясь, что это подтолкнет ее к действию, но рука Воланда запечатывает мне рот. Я борюсь с его хваткой, кусаю, пинаюсь, кричу ему в ладонь, но это бесполезно: Воланд просто прижимает меня ближе, его сила подавляет.
Богна поднимает руки в успокаивающем жесте.
– Милый, любовь моя, может, пойдем домой и…
– БЕГИ! – кричу я сквозь руку Воланда, но подруга не слышит меня. – Беги!
– Заткнись, – заплетающимся языком говорит Пшемыслав, тыча в Богну дрожащим пальцем. – Ты всегда говоришь, и говоришь, и говоришь. Заткнись, сука!
– Если будешь так дергаться, пропустишь самое интересное, – говорит Воланд низким насмешливым голосом, словно это все спектакль, дурацкая шутка, а не жизнь моей подруги.
Ослепляющая ненависть выжигает мой разум, и я клянусь здесь и сейчас уничтожить его любой ценой – если умру, утащив Воланда за собой, я буду рада. Но прежде чем отомщу, я должна спасти Богну. Пока она жива, есть время. Еще есть шанс.
Я бью Воланда локтем в живот, вкладывая в удар всю силу своей ярости, но это бесполезно – его пресс словно каменный. Острая боль пронзает локоть, а дьявол даже не морщится.
– Осторожнее, поранишься, – только и говорит Воланд, явно сдерживая смех.
Я замираю и тяжело дышу от ярости, наблюдая, как Пшемыслав бушует, кричит на Богну, называет ее сукой, шлюхой, крысой и свиньей, а она, вместо того чтобы бежать, съеживается, становясь все меньше и меньше с каждым жестоким словом. Но не все потеряно. Я делаю глубокий вдох через нос и стою неподвижно, позволяя Воланду думать, что я сдалась.
Он довольно урчит, его грудь вибрирует у меня за затылком. Я сглатываю, настороженно наблюдая за Пшемыславом. Я знаю из рассказов Богны о его приступах ярости: он почти дошел до края, скоро начнет бить ее.
Некоторые пары – те, что ближе к костру, – заканчивают трахаться и садятся в траве. Они наблюдают за разворачивающейся сценой, переговариваясь приглушенными голосами, и надежда вспыхивает в моей груди, потому что наверняка кто-то из них отреагирует, кто-то из молодых людей встанет и разберется с Пшемыславом. Но тут я замечаю, что некоторые хихикают, некоторые закатывают глаза, но никто не выглядит обеспокоенным. Я смотрю недоверчиво, и сердце в груди превращается в камень, вес которого тянет меня вниз. Никакой помощи – они все и раньше видели мужчин, орущих на жен на людях, и усвоили, что это нормально. Я обмякаю в руках Воланда, борясь с беспомощностью, грозящей поглотить меня. Должно же быть что-то, что я могу сделать. Должно быть.
Богна сотрясается в испуганных рыданиях, и Пшемыслав перестает кричать. Его лицо меняется, превращаясь в сосредоточенную маску ненависти, и он делает уверенный шаг к жене, затем еще один. Мое сердце останавливается, а затем срывается на испуганный галоп. Сейчас или никогда. Я изо всех сил кусаю ладонь Воланда, он ругается и отдергивает руку.
– БЕГИ! – кричу я.
Пшемыслав и Богна смотрят на меня, и на мгновение мы застываем. Затем Богна всхлипывает от облегчения и бежит. Она бежит ко мне. Я хочу сказать ей, чтобы она повернула назад, потому что окажется в ловушке в круге. Я хочу крикнуть, что ей нужно бежать туда, где Пшемыслав не найдет ее, но рука Воланда снова закрывает мне рот, его грудь содрогается от смеха.
– Так даже лучше, – шипит он за секунду до того, как Богна врезается в меня.
Нет, не в меня. Богна должна была врезаться в нас обоих, но как только она достигает невидимой границы круга, то налетает на нее и падает в траву. Воланд убирает руку с моего рта как раз вовремя, чтобы мой мучительный крик вырвался наружу. И все же, даже когда я кричу от беспомощности и ужаса, я все еще слышу его голос:
– Ты сказала мне сделать худшее, так что смотри.
Пшемыслав уже вздергивает Богну за волосы. Его лицо искажено бессмысленной яростью, словно у демона, и Богна кричит от боли. Он швыряет ее на землю и, прежде чем она успевает пошевелиться, оказывается на ее бедрах. Обнаженные юнцы замирают с отвисшими челюстями – никто не ожидал, что перепалка перерастет в насилие. Я единственная, кто знает, что сейчас произойдет, и бессильна это остановить.
– Нет, – шепчу я, когда в кулаке Пшемыслава вспыхивает грань острого черного камня, кроваво-красная в свете костра.
– Да, – отвечает Воланд в тот самый момент, когда рука Пшемыслава опускается.
Камень падает на голову Богны, и раздается влажный хруст. Она моргает, словно в оцепенении, и выдыхает. Пшемыслав достает камень из ее головы и снова опускает его с криком чистой ярости. Я не могу дышать – дыхание застыло, тело сковано, и я с неестественной остротой вижу зияющую рану, осколки костей черепа, открытые глаза, смотрящие в небо. Камень обрушивается на Богну снова, пробивая лоб.
Я безвольная, неподвижная в хватке Воланда. Мой рот широко открыт в беззвучном крике, глаза не могут оторваться от моей единственной подруги, погибшей ужасной смертью. Девушки плачут, парни кричат. Обнаженные тела сплетаются в хаосе ужаса и шока, пока лицо Богны превращается в кровавое месиво.
И тут музыка умирает. Пшемыслав замирает с окровавленным кулаком, занесенным над головой жены. Крики и рыдания стихают, и на одно благословенное мгновение мир погружается в тишину. Она растет, растет, готовая взорваться, и наконец Пшемыслав запрокидывает голову и издает мучительный, ужасающий горестный вой, а вокруг меня мир взрывается криками. Воланд тихо смеется мне в ухо и отпускает. Я падаю на четвереньки в траву, меня рвет. Тело Богны прямо здесь, сразу за огненным кругом – она погибла всего в двух шагах от меня, а я не могла до нее дотянуться. Не могла это остановить.
Я не знаю, сколько времени потребовалось, чтобы унялся хаос и воцарилось хоть какое-то подобие порядка. Я воспринимаю все с немым безразличием. Горе и вина прожигают дыру в груди, поглощают мое сердце и дыхание, и я не могу двигаться или говорить. Все, что я могу, – это смотреть на красное месиво вместо лица Богны. Кровавое зрелище выжигает мой разум, и не имеет значения, открыты мои глаза или закрыты. Я все равно вижу ее.
Пшемыслав плачет, как ребенок, и держит у лица окровавленные, связанные веревками руки. Слезы и сопли смешиваются с кровью жены, и его страдания кажутся гротескными и неуместными, но они так человечны. В конце концов, это не он настоящий злодей: как и все остальные, Пшемыслав был под чарами дьявола. Но мне его не жаль. Он все равно злой, но его зло так мелко и обыденно по сравнению со злом Воланда.
Пшемыслав плачет, видя последствия своих действий, а Воланд смеется.
Когда Богну накрывают простыней, я все равно вижу, что́ под ней – запекшаяся кровь, осколки костей, словно белые камешки в луже красного, – а затем тяжело и устало моргаю. Богну уносят, но ее изуродованное лицо стоит перед глазами. Этот образ выжжен на моих веках. Ее уносят, чтобы подготовить к утренним похоронам. Пшемыслава тоже утаскивают прочь, безвольно обмякшего от горя. Люди покидают луг один за другим. Мужчины волокут скамьи, женщины собирают остатки еды и моют посуду. И вскоре все, что осталось от купальских гуляний, – это догорающие костры, шипящие и потрескивающие, пока холодная роса покрывает траву.
Когда первый луч утреннего солнца падает на реку, заставляя ее сверкать золотом, как глаза Воланда, я понимаю, что круг пуст, священные костры погасли, серый дым вьется над их обугленными останками.
Боги ушли.
Все кончено.
Глава 14
Тысячелистник
Я сижу перед своей хижиной и чищу в горшок горох. Ранний вечер – единственное время, когда я осмеливаюсь сидеть снаружи, потому что в этот поздний час по тропинке мимо моего дома почти никто не ходит, и я могу впитывать лучи заходящего солнца, не ловя презрительные взгляды и не подвергаясь нападкам. Прошло уже больше четырех недель после ночи Купалы, но дыра в груди стала лишь больше.
– Я знаю, о чем ты думаешь, девочка, и ты ошибаешься. На самом деле это не твоя вина.
Голос Весны плывет над пышной мятой, растущей на грядке с травами перед моей хижиной, и это не первый раз, когда я слышу ее после Купалы. Я изо всех сил стараюсь не замечать его, потому что отреагировать – значит признать, что со мной что-то не так, а слышать голоса мертвых – нормально.
– Помни, Яга, ты видишь лишь одну грань правды. Есть нечто большее, как и всегда, и может, то, что случилось, было благословением, и может, дьявол оказал ей услугу.
– Ай! – вскрикиваю я, когда нож соскальзывает и режет палец.
Я сую кровоточащий палец в рот и мотаю головой – прочистить мысли. Потому что не знаю: то ли я вправду начала слышать голоса мертвых, то ли просто схожу с ума. С той самой ночи я почти не спала, так что, верно, мой измученный разум надо мной издевается. Я напоминаю себе: Весна мертва и не может со мной говорить.
И все же ее голос звучит так явственно, хоть и чуть искаженно – словно в нем есть едва уловимое эхо. Будто она и правда здесь, просто в другой комнате. Только я знаю: ее здесь быть не может. И это не ее настоящий голос. Скорее всего, это дьяволовы проделки – еще одна ложь. Но зачем? Чтобы я снова ему доверилась?
Я тихо фыркаю, тянусь за ножом. Купала кончилась. Боги и дьяволы ушли. Я никогда больше не увижу Воланда, как и Богну. И, видимо, мой собственный разум сходит с ума – пытается оправдать случившееся. А слова Весны – это я сама придумала, чтобы облегчить вину. Только это не сработает. Потому что я видела изуродованный череп Богны. Я видела страх и муку на том, что осталось от ее лица. И вижу это каждую ночь в кошмарах.
– В ее смерти нет ничего хорошего, – тихо шиплю я, понимая, насколько безумно звучат мои слова. Но мне нужно спорить с призрачным голосом. – Ничего искупающего. Даже думать об этом глупо.
– Как хочешь, – говорит Весна со своим обычным надменным нетерпением.
Я почти улыбаюсь, услышав это. Никогда не думала, что буду скучать по ее интонации, – при жизни она меня безмерно раздражала. И все же вот так. А может, слышать голоса – это естественно, когда ты совсем одна. Когда твоя единственная подруга погибла из-за тебя. И раз мне не с кем поговорить, мой разум сам создает людей, чтобы я не оставалась наедине с тем единственным человеком, которого ненавижу больше всех на свете.
С собой.
– Я схожу с ума, – бормочу я себе под нос.
– Ох, глупости, – говорит Весна, и я почти вижу, как она пренебрежительно машет рукой. – Молодежь. Вечно много шума из ничего.
– Да, – шепчу я, роняя последнюю горошину в горшок.
С этим покончено. Я откидываюсь назад, глядя на темную полосу леса вдалеке. Небо розовое и лиловое – красота невиданная. Но от великолепного заката лишь сильнее жжет в груди. Богна больше никогда не увидит такой красоты.
И да, может, она сейчас счастливее – легкая, беззаботная душа, порхает среди ветвей Великого Древа в Вырии. Хотя, скорее всего, застряла здесь. Ее душа навек привязана к земле из-за насильственной смерти. Тело сожгли, чтобы этого не случилось, – но кто знает, помогает ли сжигание на самом деле? Если боги реальны, то и всякая нечисть тоже может быть настоящей. И кто знает, откуда она берется. Богна может объявиться следующим летом – может, как полудница, отнимающая у людей рассудок в полях в полдень, или вила, которая заманивает молодых парней в лес и убивает.
Раньше я никогда не сомневалась в старых сказаниях. Принимала как должное: насильственная смерть – значит, насильственная загробная жизнь. Полная крови и убийств, проклятие для оставшихся живых. Души убитых насилием должны становиться разной кровожадной нечистью, запертые на земле, без входа в Вырий. В детстве это казалось правильным. Но теперь я чувствую гнев.
Почему Богна должна вечно страдать как нежить только потому, что ее муж оказался жестоким чудовищем? Разве ей нельзя наконец упокоиться? А Пшемыслава даже по-настоящему не наказали за убийство жены. Старейшины решили изгнать его, и он ушел в лес на рассвете после Купалы. Да, ему не позволили присутствовать на похоронах, но я не думаю, что он заслужил проститься с женой после того, что сделал. И я считаю, что его надо было бросить в погребальный костер. Пшемыслав должен был сгореть вместе с телом Богны! А вместо этого свободно ушел.
Надеюсь, кобольд или медведь найдет его в лесу и свершит правосудие, а то наши старейшины оказались слишком трусливы. Но скорее всего, он просто найдет другую деревню и построит себе новую жизнь. А прах Богны будет удобрять землю, пока ее дух навеки заперт в ловушке – из-за того, что сделал ее муж.
– Все еще киснешь, девочка в маках? Я думал, ты из более крутого теста.
Я вскакиваю на ноги и дико оглядываюсь, сжимая в руке маленький нож. Потому что его голос – настоящий. Словно он стоит прямо за мной, нашептывает непристойности на ухо, как той ночью. И все же в голосе есть странное эхо – какой-то мягкий оттенок, будто он проходит сквозь плотную завесу.
Я осматриваю огород перед домом, тропинку, полускрытую изгородью, и поля, уходящие вдаль справа. Никого нет. Значит, голос Воланда – просто еще одна грань моего безумия. Я тяжело сажусь, пытаюсь сделать глубокий вдох… и не могу. Потому что с той ночи словно железный обруч стиснул мои ребра, не дает легким раскрыться. Каждый вдох – едва слышный всхлип.
Когда с тропинки доносится еще один голос, я готова закричать, просто чтобы заглушить мертвых. Но в последний миг осекаюсь, узнав нетерпеливые нотки Иды.
– Чеслава сказала, что поможет, но мазь не сработала, и я больше к ней не пойду. Хотя ты, если хочешь, иди.
Я хмурюсь и прячу нож в фартук. Когда две головы в платках появляются над изгородью, я с силой выдыхаю, пытаясь успокоиться.
– Нет, с меня тоже хватит. Мазь и мне не помогла, а курицу-то она взяла, – жалуется Оля, лучшая подруга Иды.
Когда две новобрачные открывают калитку, я уже достаточно спокойна, чтобы не закричать как стрига, – хотя очень хочется. Оля, младшая и попроще, спотыкается, увидев меня, а Ида коротко кивает и подходит уверенными, ровными шагами.
– Добрый вечер, девушки, – говорю я глухим спокойным голосом. Я еще не знаю, в чем дело, но догадываюсь из подслушанного разговора. Будет интересно.
– Здравствуй, Яга, – говорит Ида, бросая на меня вызывающий взгляд.
Я вздыхаю и встаю – не только из вежливости, но и чтобы принять вызов.
– Можно войти?
Я внимательно их изучаю. Всего луну назад я видела обеих, лежащих на спинах в траве – ноги широко раздвинуты, лица искажены неземным наслаждением. А теперь они примерные маленькие женушки: головы покрыты, платья достаточно длинные, чтобы прикрыть щиколотки. И у каждой в руках плетеная корзинка.
Именно это заставляет меня кивнуть. Потому что последний месяц я питалась в основном тем, что вырастила в огороде и собрала в лесу. И умираю от тоски по чему-то посытнее: маслу, сливкам или яйцам.
– Заходите.
Я следую за ними внутрь своей однокомнатной хижины. Девушки останавливаются у стола – дерево выскоблено до белизны.
Я киваю на табуреты, девушки садятся, ставят корзинки на колени и настороженно наблюдают за мной, словно я вот-вот отращу рога. Я вздыхаю, закатываю глаза и поворачиваюсь к полке, где храню травяные снадобья.
– Дай угадаю – зуд, жжение и неприятный запах? – спрашиваю я, беря два маленьких льняных мешочка. В такие я клала смесь нужных трав для Пшемыслава и передавала Богне. Теперь они ей больше не понадобятся.
– Да, – раздраженно бросает Ида.
Я оглядываюсь на нее через плечо. Она дарит мне неприятную, натянутую улыбку.
– Если бы мать не сказала, что это обычное дело после Купалы, я бы подумала, что ты нас прокляла. Ты же явно знала, что так будет.
Я хмыкаю, качая головой, беру два глиняных горшочка с сушеными травами, ставлю их на стол, а потом достаю ступку с пестиком.
– Конечно знала. Совет: не кладите еду туда, где ей не место, – говорю я, усмехаясь про себя.
И все же торжество оттого, что я была права, кажется пресным и выцветшим. Я бы с радостью поделилась позже этой историей с Богной, а без нее все словно зря. Я даже не чувствую желания утереть нос Иде теперь, когда ей нужна моя помощь. Борьба с ней осталась в прошлом. К тому же это бессмысленно – две девки спорят, у кого венок красивее. Так по-детски.
Ну да ладно. По крайней мере, сегодня поужинаю по-человечески.
Ида фыркает:
– Как будто ты сама этого не делала. Тот странник, который поймал твой венок, – он ел тебя так, словно с голоду умирал. Что ты положила для него между ног?
В это время я отмеряю в ступку сухой тысячелистник, и рука дергается. Я сглатываю, проверяю, не переложила ли, а потом добавляю сушеные цветы пастушьей сумки. Значит, Ида меня видела. Но она не видела Воланда в его истинном облике, только красивого мужчину, который поймал мой венок. И это к лучшему. Меньше всего мне нужно, чтобы люди судачили о том, что я легла с дьяволом.
– Ничего, – говорю я с горькой улыбкой. – Найди правильного мужчину, и он вылижет тебя и без меда. А теперь, девушки, что вы мне принесли?
Ида бросает на меня воинственный взгляд и отворачивает вышитую салфетку, скрывающую корзинку. У меня загораются глаза: там дюжина яиц, фляга медовухи, большой кусок ветчины и полбуханки хлеба. Такого свежего, что от него идет пар. В корзинке Оли – сливки и маленькая головка сыра, украшенная веточками розмарина. У ее родителей дюжина дойных коров, а мать славится тем, что делает лучший сыр в деревне.
– Этого хватит. – Я надменно киваю, чтобы скрыть, как у меня буквально слюнки текут. Устрою пир, достойный королевы. – Не могу поверить, что Чеслава потребовала курицу. Что за мазь она вам дала?
Оля взвизгивает и бросает на Иду испуганный взгляд. Ах да, она не знает, что я подслушала их разговор. Ида грубовато хлопает ее по спине.
– Она слышала, как мы говорили, когда подходили. Честное слово, Оля, учись доверять людям, ладно? Если бы Яга была ведьмой, она бы спасла Богну, они же дружили.
Кровь отливает от лица. О боги! Так вот что обо мне теперь говорят? Что я не могу быть ведьмой, потому что позволила лучшей подруге умереть? Мне правда стоит очнуться от оцепенения и обратить внимание на сплетни. Но правда в том, что я слишком разбита, слишком безумна, чтобы проводить время среди нормальных людей.
– Я не могла выйти из круга, – говорю я, и в горле саднит. – Почему вы ничего не сделали? Вы же были рядом, любая из вас могла его остановить.
Оля часто дышит, готовая сорваться с места. Глаза у нее круглые, полные ужаса. Ида это тоже замечает, морщится и хватает Олю за плечо:
– Ради Перуна, успокойся, дура.
И когда она убеждается, что подруга не сбежит, смотрит на меня – глаза яркие, уверенные.
– Никто ничего не сделал, потому что мы не знали, какой Пшемыслав на самом деле. А ты знала, не так ли? Мать сказала, что Богна приходила к тебе за травами, которые помогали держать его в спокойствии. Он же чуть не убил ее два года назад! И ты держала его на привязи с тех пор до этой проклятой Купалы. Вот почему мы здесь – в этом ты хороша.
Тошнота и вина бурлят в животе. Я проглатываю их, сосредоточиваясь на растирании трав в порошок.
– Можно и так сказать, – бормочу я, не глядя на Иду.
Она прочищает горло и ерзает на табурете, рассеянно оглядывая хижину.
– Так куда он делся? Тот странник? – нарушает неловкое молчание Оля. Голос у нее слегка дрожит.
– Наверное, не захотел оставаться после того, что случилось, – говорю я сквозь стиснутые зубы. В сотый раз желаю снова увидеть Воланда – хотя бы для того, чтобы раскроить ему голову. Как Пшемыслав раскроил голову Богне.
– Повезло тебе, – вздыхает Ида, и голос ее становится легким, дразнящим. – Ты получила все сливки, не выходя замуж.
Я замираю и резко поднимаю взгляд. Ида улыбается, обнажая ровные белые зубы. И все же в ее глазах целые озера гнева. Мы смотрим друг на друга, и через несколько мгновений она моргает, фыркает и начинает разглядывать свои ногти.
– Если услышите о ком-то… – начинаю я медленно. В горле так пересохло, что приходится прерваться и сглотнуть, чтобы продолжить говорить. – Если услышите о каком-нибудь мужчине, который… груб… с женой, скажите ей, чтобы пришла ко мне. Мой способ может не сработать, но… в основном работает.
Оля выглядит сбитой с толку. Но когда Ида поднимает взгляд, горькая улыбка на ее лице отражается и в глазах.
– Обязательно.
Не могу поверить, что именно Иде предложила держать мужа в узде так же, как помогала Богне. Ида мне не подруга. И все же вызывающий, надменный взгляд, который она бросает, не скрывает страха. Я знаю его. Видела в глазах моей подруги каждый раз, когда она приходила ко мне за новыми травами.
Я не должна предлагать помощь другой женщине. Не после того, что случилось в ночь на Купалу. Но слова вылетели прежде, чем я успела подумать. Потому что, если можно сделать хоть что-нибудь, я сделаю. Даже для Иды. И я даже не ошиблась с Пшемыславом: если бы не Воланд и его магия, мои травы сработали бы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
