Страница 2 из 3
— С того, что Кукловод скоро сделает следующий ход. И ты не сможешь остаться в стороне. Тогда тебе понадобится моя помощь.
Как же мне осточертели эти игры…
— Можешь наконец сказать прямо, что ты знаешь о Кукловоде? Чего он добивается?
— Именно что знать — ничего не знаю, — Аля говорит с такой интонацией, словно мы обсуждаем погоду или пробки. — Я не он-она-оно, как бы тебе ни хотелось так думать. Однако кое о чем догадываюсь. Деньги, власть, слава, любовь — такая ерунда его не интересует; это все средства, но никак не цель. Есть, пожалуй, всего одна игра, которая может стоить свеч даже для Кукловода…
— Да хорош кокетничать! Говори уже.
— Только что ты ничего от меня не хотел, а теперь хочешь всего и сразу, Саня. Нет уж, умеренность — наш девиз. Когда ты узнаешь о Кукловоде что-то новое — тогда и поделюсь своими догадками. Ты сам достанешь материал, который позволит их опровергнуть или подтвердить, — Аля бросает взгляд на изящные наручные часики. — Ладненько, что-то мы заболтались. Мне пора бежать. Не пропадай, звони, если что.
Аля машет рукой и идет к машине. Давлю соблазн схватить ее за локоть и вытрясти все, что ей известно. Тут мне уже было бы плевать, что она — женщина, в игры она играет явно не в дамские. Однако что я ей сделаю среди бела дня, на центральной улице… Аля расчетлива, этого у нее не отнимешь.
Вот только я не хочу больше быть частью этих расчетов. Достало.
***
На прошлый мамин день рождения стул Олега на углу стола был пуст; теперь на нем восседает Федор, он и Оля стали частью большой семьи. То ли из-за этого, то ли просто из-за привычности отсутствие Олега не воспринимается так остро, как год назад. Да, я снова потерял младшего брата — и снова, по большому счету, по своей вине. Что ж, может, такова наша с ним судьба. Лезть из-за этого на стенку мне определенно надоело.
Главное, что мама не расстраивается. Во-первых, ее младший сын не пропал без вести, а занят на важной правительственной работе, откуда даже звонить может только раз в неделю. Во-вторых, у нас есть куда более актуальная тема для расстройства — моя племяшка Юлька завалила ЕГЭ. Плохо понимаю в этих их баллах, но на наши деньги результаты ближе к тройке, чем к четверке, так что о поступлении на бюджет в этом году можно забыть.
Мамин праздник довольно быстро превращается в Натахину материнскую истерику.
— Нет, ну я же ей говорила, я сколько раз говорила: готовься к экзаменам нормально! — Натаха говорит о дочери в третьем лице, словно независимо уставившейся в окно Юльки здесь нет. — Говорила, хочешь, курсы какие-нибудь тебе оплачу или репетиторов наймем, учебники любые — я все бы обеспечила, только скажи! А эта мне: не надо, мол, мама, все под контролем, не дави на меня! И ведь не по улицам шлялась — в ноутбук пырилась целыми днями! Как я могла проконтролировать, что она не учится, а в чатах своих дурацких сидит?!
— Да ты мне вздохнуть спокойно не давала, через плечо целыми днями заглядывала! — взрывается Юлька. — Ни минуты покоя от тебя не было! И хватит уже истерить! Я работать пойду, а к ЕГЭ буду заново готовиться. В следующем году нормально сдам и поступлю.
— Работать она будет, как же! — не унимается Наталья. — Ее мусор вынести не заставишь, а туда же — работать!
Ох, ё… Сам по себе Юлькин план нормальный, но в нем есть слабое место: сама Юлька. С самоорганизацией у племяшки, прямо скажем, не очень. Если уж Юля не подготовилась к ЕГЭ в школе под давлением шалеющих от страха показать дурную статистику педагогов, то шансы, что она сделает это сама, стремятся к нулю… И Натахины бесконечные истерики делу не помогут, это сто пудов.
Вступаю:
— Ну слушайте, ЕГЭ — еще не конец света. Можно же и на платное отделение поступить. Давайте посмотрим, где сколько стоит учеба. Отзывы почитаем. Деньги — не проблема…
Тут я чуть кривлю душой, конечно. Деньги есть, но в свете наших с Олей семейных планов затраты на Юлин ВУЗ могут оказаться, мягко говоря, некстати. Но если Юля не начнет учиться сейчас — скорее всего, она не начнет никогда. Да, некоторые способны построить карьеру и без высшего образования, но для этого надо иметь привычку к самообразованию и неслабую дисциплину… не Юлькин случай, в общем.
Оля, конечно, как никто другой в курсе нашей финансовой ситуации, но мягко улыбается и поддерживает меня:
— Действительно, Юляша, учиться лучше не отходя от кассы. Я вот тоже думала, что ВУЗ никуда от меня не денется, а тут вдруг случился Федька, потом — Одарение… В итоге сижу на парах на четвертом десятке рядом с молодыми ребятами и девчонками.
Мама вздыхает и пробует сменить тему:
— А чего вы салат не едите? Заправка слишком острая?
— Да эта коза постоянно чипсы жрет! — заводится по новой Наталья. — От нормальной еды нос воротит, а пакетами от всякой дряни вся комната завалена! Ни в одни джинсы не влазит уже, а жрет как не в себя! И отложи свой телефон, когда с тобой разговаривают!
Действительно, Юлька выглядит раздавшейся. Я ни в коем случае не сторонник анорексии, тем более у подростков, но в этой одутловатости правда есть что-то нездоровое.
— А ты бы мне еще побольше мозг выносила! — взрывается наконец Юлька. — Вечно тебе все не так! Может, своей жизнью уже займешься вместо того, чтобы бесконечно меня доставать?!
Разгорающийся скандал прерывается звонком в дверь.
— Никого больше не ждем, — растерянно говорит мама. — Может, из Дома Быта что-то срочное принесли?
Мама подрабатывает пару часов в день в мастерской по ремонту бытовой техники — не оттого, что нуждается, просто ей, как и всем, нравится применять Дар.
Выбираюсь из-за стола, выхожу в прихожую и отпираю дверь. В проем вплывает гигантский букет и празднично перевязанная коробка, а за всем этим маячит человек, которого я помню столько же, сколько себя, а сейчас с первого взгляда даже не признал. У моего хикканствующего брательника никогда не было такого дорогого костюма, стильного причесона и открытой улыбки.
— Ну привет, Саня, — говорит он, потом просовывается в дверь гостиной: — Мамочка, с днем рождения!
Женщины мигом забывают про свои ссоры, облепляют Олега, виснут у него на шее, визжат, щупают мышцы…
— О моей работе — ни полсловечка, — довольно гудит Олег. — И у меня как бы два часа всего. А вы сами как живы все? Рассказывайте…
Все наперебой вываливают новости, причем в основном хорошие — даже заваленный Юлькой ЕГЭ из трагедии мирового масштаба превращается в досадную, но не слишком важную неприятность. Потом мы пьем чай с домашним маминым тортом и шикарным — Олеговым. Половину стола занимает букет… забавно, вряд ли брательник до этого дня дарил кому-нибудь хотя бы букетик ромашек.
— Мам, ты вроде новый диван хотела в гостиную? — спрашивает Олег. — Может, заодно стиралку сменим, а то наша, помню, громыхает и вибрирует так, будто в космос улететь собирается. Давай я тебе денег переведу? А то зарабатываю больше, чем успеваю потратить… Юляша, а тебе чего подарить к окончанию школы?
Первое убийство на всех действует по-разному. Олег из кожи вон лезет, чтобы показаться лучшей версией самого себя — по крайней мере, для родных.
Перед отъездом братюня заходит в свою комнату забрать несколько вещей — «мама, не волнуйся, у меня там все есть, просто скучаю иногда по футболке с Эриком Картманом и разношенным треникам». Вхожу вслед за ним, прикрываю дверь. Вынимаю из кармана телефон, кладу на стол. Сейчас, может, пригодилась бы Алина шпионская машинка, вот только у Олега-то ее нет, палевно получится.
Спрашиваю:
— Олежа, ну ты сам-то как вообще?
Брат смотрит на меня без напускной жизнерадостности; взгляд у него тоскливый, на самом-то деле. Неопределенно поводит рукой:
— Ну, как-то так…
Хочу сказать, что произошедшее на старой военной базе не было его виной… по крайней мере, далеко не только его виной. Но чертова прослушка… Говорю другое:
— Прости, что ударил тебя тогда. Не за что было.
— Ты думаешь? — в голосе Олега сквозит тревога.
— Я знаю.
Мы крепко обнимаемся. Слова нам сейчас не нужны.
— Саня, может, без меня лучше сходишь на эту свадьбу? — Оля тревожно смотрит на заваленный учебниками стол. — Не успею же за три дня ничего выучить!
Обнимаю ее, прижимаю к себе, глажу по спине:
— Ты перед каждым экзаменом так себя накручиваешь, но все сдаешь на пятерки. Давай сходим на свадьбу, хороших людей поздравим, развеемся. Если хочешь, вернемся не поздно, успеешь еще позаниматься сегодня.
— Но я там никого не знаю…
— Да брось, многих ты знаешь. Молодым за тридцать, друзей и родственников у них мало, так что пригласили они в основном коллег. Катюха так просто всех наших сотрудников позвала.
— Ей что, в рабочее время не хватает их общества?
— Катюха дальновидная. Ей еще, может, годами с ними работать. Вот она и не хочет, чтобы кто-то помнил, что его не пригласили на свадьбу, и держал фигу за пазухой. Собирайся! Хоть платье выгуляешь.
Последний аргумент действует — стыдно сказать, но элегантное платье, купленное к собственной свадьбе, Оля так ни разу и не надела. Не очень-то у нас насыщенная светская жизнь, что уж там.
Катюха со свадьбой мелочиться не стала — сняла банкетный зал в центре, заказала элитный кейтеринг, даже карточками для рассадки гостей озаботилась. Все как в лучших домах Европы! Мои сотрудники — каждый приодет в меру своих представлений о прекрасном —чередуются с ребятами из автосервиса, которым управляет жених. Работяги все на серьезных щах, в отглаженных рубашках… надо будет свалить раньше, чем они упьются и пойдут вразнос.
По счастью, нет никакого тамады с кринжовыми конкурсами — жених с невестой ведут свадьбу сами. Смотреть на них приятно, они все время улыбаются друг другу и часто берутся за руки — очень гармоничная пара. Начинаются поздравления и тосты. Все более или менее непринужденно изрекают подобающие случаю банальности. Что-то мало-мальски оригинальное говорит, пожалуй, одна только Нина Львовна:
— Я хочу вам пожелать, чтобы вы всегда друг друга уважали. Потому что брак — штука непростая. У всех пар бывают хорошие времена, а бывают сложные. Даже любовь иногда ослабевает. Но уважение друг к другу — это то, что вы должны сохранять всегда. Тогда вы переживете все ссоры и трудности.
Пожалуй, в этом есть резон — насколько мне известно, Нина Львовна счастлива в браке дольше... дольше, чем, к примеру, я сам вообще живу на свете.
Случайно или нет, но Марию посадили за дальний от меня стол — мне надо выкрутить шею, чтобы на нее взглянуть. И все равно успеваю отметить, что выглядит она неважно — как часто в последнее время. На ней безупречно сидящее коктейльное платье и грамотный макияж, который практически не виден на лице — но я же хорошо ее знаю и чувствую, что под этим всем скрываются утомление и нервозность.
Вообще не нравится мне Мария в последнее время. Она сильно похудела — не так, как стремятся похудеть все женщины, а каким-то нездоровым образом. По работе мы теперь общаемся даже больше, чем раньше — но у нас в кабинете, который я делю с Катей; это логично, ведь теперь ее фирма выступает как субподрядчик моей. Так, конечно, меньше соблазна, но и по душам не переговоришь… если это вообще уместно после всего.
Напротив нас Натаха — она всего месяц работает в моей конторе, но Катя и ее пригласила. Вот уж у кого вид самый цветущий — яркий макияж, лихая завивка, декольте чуть ли не до пупка… Сидящий рядом кругломордый усатый мужик млеет от такой красотищи — аж до меня доходит запах его свежего пота, пробивающийся через дешевый одеколон. Дяденька суетится, тянется через полстола за миской, роняет чей-то бокал и тараторит:
— Ой, я извиняюсь… Наташенька, поешьте этот салатик! И вот еще пирожки, эти с капустой, а те с печенкой. А от меня вот жена ушла, и знаете, я уже год такой вкуснятины не жрал…
Наталья недовольно дует губы и чуть отодвигается от него. Во мне вскипает ярость — какой-то хрен подкатывает к моей сестре! По привычке, отработанной с психотерапевтом, глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю и анализирую ситуацию: что такого, собственно, происходит? Если чуть подумать, ничего криминального — дядька рук не распускает, пыжится изо всех сил, чтобы Натаху развлечь. А что он для нее несколько, скажем так, простоват — это ее проблема, а не его, и тем более не моя…
На сцену, виляя бедрами, поднимается девица с саксофоном, деланно улыбается и начинает играть. В музыке я разбираюсь слабо, но слышу, что саксофонистка фальшивит и плохо держит ритм, да и репертуар у нее простенький, кабацкий практически. Тем не менее гости слушают как зачарованные, покачиваясь в такт музыке. На бодрых мелодиях все улыбаются, на лирических — просветляются лицами, а кабанчик-Виталя даже слезу пускает — вот уж от кого не ожидал… Ясно-понятно — у исполнительницы Дар. Быть свободным от Дара в такие моменты — все равно что оставаться единственным трезвенником на разухабистой вечеринке.
Смотрю на Олю — лицо у нее взволнованное и словно бы светится изнутри. Как же она красива в этом платье… краше была бы разве что без него. Мы не так давно знаем друг друга, но Оля стала своего рода фундаментом, основой моей жизни. Неужели я мог хотя бы допустить мысль, что потеряю ее? Она такая красивая…
Открывается дверь, и в зал боком входит сутулый мужчина лет тридцати в потертом пальто не по сезону. Запоздавший гость? Вид у него совершенно не праздничный — усталый и пыльный какой-то; да еще эти лохмы — не стильные длинные волосы, а просто неопрятно отросшая стрижка. Пришелец не смотрит ни на жениха с невестой, ни на гостей, а на одну только саксофонистку. Та, почувствовав его взгляд, перестает играть, отбрасывает инструмент, бежит к дверям и повисает у мужика на шее с воплем:
— Витя! Где тебя столько времени носило?! Я так скучала!
С тревогой оглядываюсь на Катюху — нужна ли ей чужая мелодрама на собственной свадьбе? Невесты обычно не любят, когда кто-то перетягивает на себя внимание в их особенный день. У буржуев есть даже злое словечко «брайдзилла» — от bride (невеста) и Годзиллы. Но Катя только улыбается — кажется, это внеплановое торжество любви ее не сердит, а трогает.
Кто-то догадывается, что от приглашенной саксофонистки толку больше не будет, и врубает медляк в колонке. Наиболее храбрые — или наименее трезвые — гости выбираются на танцпол.
Оля сама подбегает ко мне:
— Ну, чего стоишь, Саня? Давай танцевать!
Давно я не видел ее такой оживленной… И, кажется, мы ни разу не танцевали вместе. Я и не умею толком, но сейчас это совершенно неважно. Главное — видеть улыбку в глазах любимой женщины, чувствовать под тонкой тканью платья ее тело и глупо шутить, неважно о чем — все равно оба мы будем смеяться…
Отхожу за напитками и вижу среди танцующих парочек Натаху в объятиях ее соседа по столу; сеструха не выглядит смущенной или испуганной, напротив, улыбается и старательно не замечает, когда кавалер наступает ей на ногу… К столу с напитками подходит жених, следит за моим взглядом и поясняет:
— Это Валера, лучший наш механик. Золотые руки у мужика, и почти не пьет. Вот только… простоват несколько. Зато добрый, никому подлянок не кидает и если что — всегда рвется помогать.
Валера, смущаясь и путаясь, рассказывает Натахе анекдот про поручика Ржевского — даже относительно приличный:
— День рожденье, значит, у министра какого-то важного. Приходит Ржевский и несет унитаз. Все такие: «Фу-у-у, поручик!» А Ржевский им: «Министр же сам говорил, что российской экономике нужен хороший толчок!»
Анекдот так себе, но Натаха громко смеется, запрокинув голову. Что это на сестренку нашло? Она любит повторять, что не на помойке себя нашла и кавалеров ищет среди, как она говорит, мужчин состоявшихся — оттого и кукует в одиночестве уже который год. Может, она была бы счастлива с кем-то вроде этого Валеры, но никогда себе в этом не признается. Хотя сейчас, похоже, они неплохо поладили. Воистину, свадьба — удивительное дело, мощный вайб счастья новобрачных бьет прямо-таки по площадям… Люди вокруг оживлены, легко знакомятся, много смеются, а какая-то парочка вовсю целуется в углу… да не одна.
Возвращаюсь к Оле. Мы танцуем еще часа полтора, при каждой смене мелодии обещая друг другу, что эта будет последней, скоро поедем домой… В такси самозабвенно целуемся, словно сбежавшие с уроков подростки. Дома Оля смотрит на разложенные по столу учебники, закатывает глаза и решительным жестом сдвигает их в сторону. Ее голос становится слегка хриплым:
— Помоги-ка мне расстегнуть чертово платье…
И до самого утра никто из нас не думает ни об учебе, ни о работе, ни о возможной необходимости в любой момент подорваться спасать мир.
***
Только сейчас, когда Катя по случаю медового месяца взяла двухнедельный отпуск, я в полной мере осознал, насколько же она неоценимый работник. Без нее в конторе царит хаос, я разрываюсь между десятком дел одновременно. А сотрудники, наоборот, ходят расслабленные, и я не могу их толком застроить.
Первый косяк случается во вторник: Даша перепутала время, и Виталя приехал на место преступления с опозданием в сорок минут. Я с тоской жду гневных звонков, докладных записок и укоризненных взглядов подполковника Лехи; однако, к моему удивлению, полицейские наш факап словно бы и не замечают. Пронесло в этот раз. Тем не менее я собираю сотрудников на внеплановое совещание и устраиваю начальственный разнос — каждому припоминаю какие-нибудь грешки и грожу штрафами.
Это помогает, но ненадолго. Неужели без Кати настолько все сыплется? Или свадьба виновата, все до сих пор не могут отойти от радости за молодых и переключиться на рабочий настрой? Атмосфера как перед Новым годом, когда все шатаются по офису туда-сюда и никто уже толком ничего не делает. А за окном начало лета, между прочим.
На нашего штатного гопника Виталю вдруг тоже сваливается большая любовь — не на работе, и то хлеб. Он и раньше не был Эйнштейном, а гормоны выбили из его башки остатки мозгов. Теперь куда ни пойдешь, всюду натыкаешься на него, влюбленно смотрящего на телефон и лепечущего что-то вроде «Целую тебя в носик, котеночек! Обнимаю тысячу раз, чмоки, чмоки, заинька, сладкая моя рыбонька!» Я сначала делаю вид, будто ничего этого не слышу, а потом советую ему записывать голосовухи дома про запас и отправлять в течение дня. Виталя смотрит на меня так, словно я предложил ограбить сиротский приют. Тогда я начинаю называть его котеночком, заинькой и милипиздриком — последнее уже мой собственный креатив. Виталя пытается получше прятаться, так что от тяжеловесного воркования мы избавлены; зато разыскать его, когда он нужен, становится настоящим квестом.
Видимо, это первая влюбленность в его нехитрой гопнической жизни. Все это, конечно, очень позитивно, вот только наш цветок подворотни и раньше особым старанием не отличался, а теперь и вовсе витает в облаках.
Оля сдала экзамен на тройбан, но, что удивило меня по-настоящему, совсем из-за этого не расстроилась. А вообще, делом, поглотившим все ее внимание, на этой неделе стали сборы Федьки в летний лагерь — программирование с уклоном в гейм-дизайн и английский язык. Этот лагерь мы всей семьей выбирали несколько месяцев. Хорошо, наверно, быть ребенком в наши времена… в моем-то детстве лагеря были одного типа: с линейками, манной кашей и обязательным хоровым пением, а всех развлечений — дискотеки и вылазки в соседний поселок за бухлом. Хотя смысл остался прежним — дети и родители иногда должны отдыхать друг от друга.
Федя нервничает перед предстоящей разлукой и потому отчаянно капризничает — эти шорты ему малы, ту отстойную толстовку он брать не будет… Хотя сборы начались заранее, пришлось в итоге среди ночи ехать в круглосуточный спортивный магазин за новыми футболками, потому что принт на старых нашему принцу вдруг разонравился. Оля порхает вокруг сына, утешает, успокаивает и уже трижды позвонила в администрацию лагеря, чтобы уточнить, точно ли они помнят, что у мальчика аллергия на грибы. Аллергия эта открылась недавно, и теперь даже приправы с грибным запахом в нашем доме под строжайшим запретом.
Наконец мы запихали безостановочно ноющего Федю в автобус, радостно выдохнули и устроили второй медовый месяц, то есть предались неистовому разврату — например, заказывали пиццу и ели ее прямо в постели. Не думал, что Оля с ее любовью к порядку и здоровой пище способна на такие безумства… В наш район теперь вместо живых курьеров привозят еду смешные глазастенькие роботы-доставщики, так что звонками «А как найти ваш дом, ваш подъезд, вашу квартиру?» никто не докучает.
Все было бы неплохо, если бы не необходимость каждый день подгонять сотрудников. После Катюхиной свадьбы они работали спустя рукава, и ладно бы раздолбай Виталя с его влюбленностью — но старательная Ксюша и ответственный пенсионер Владимир Ильич теперь тоже то и дело косячили: опаздывали, путали адреса и, кажется, едва слышали то, что я им говорил. Пришлось идти на непопулярные меры и вводить штрафы. Это слегка помогло, но атмосфера так и осталась расслабленной, что неимоверно раздражало.
Когда в пятницу после обеда позвонил Леха, трудно было преодолеть соблазн не взять трубку — я решил, он собрался устроить мне оптовый разнос за факапы моих долбоклюев. Эх, сомнительное это дело — смешивать рабочие отношения с дружбой… Без Лехи мы бы такой жирный госконтракт не получили, но и проблемы разруливать сложнее, чем было бы с посторонним человеком.
Однако у Лехи в трубке голос веселый:
— С пятницей-тяпницей, трудяга! А я столик в нашем обычном месте забронировал. Как давно мы уже не сидели просто так?
— С тех пор, как ты пролез в большое начальство — точно не сидели. Ты ж говорил, что зашиваешься без продыха.
— А, ну это поначалу было. Теперь разобрался, что к чему, и пообвыкся. А если не отдыхать, то сил работать не будет… да и смысла, в общем-то, тоже. Давай, жду тебя к семи.
Вообще-то у меня куча работы, вагон бумажек оформить надо… Ну да ладно, наверно, Леха прав. В конце концов, он теперь мне вроде начальства, а начальство надо что? Правильно, слушаться.
В полседьмого запираю офис — мои герои труда уже разбежались по домам. Проявляю чудеса дальновидности и отправляюсь в паб на автобусе, который приходит с опозданием минут на двадцать — странно, мне казалось, муниципальные службы как-то наладили работу по расписанию… Но все равно я чувствую себя молодцом — автобус резво идет по выделенке мимо сплошной пробки. Замечаю три аварии — по счастью, не пострадало ничего, кроме корпусов. День жестянщика какой-то, и это в ясный, сухой летний денек…
Улица Ленина встречает меня переполненными урнами. Одна из них опрокинулась, и ветер радостно разносит над тротуаром пестрые бумажки.
Леха уже заказал на мою долю красный эль. Массивная кружка запотела снаружи, аромат хмеля обещает избавление от хлопот прошедшей недели. Хоть я давненько не заходил, официант меня узнает, спрашивает «вам рульку, как обычно?» Киваю. Грешен — люблю эту невозможно жирную свинину.
— Ну, как выживаешь, акула капитализма? — лыбится Леха.
Не похоже, что он намерен выкатить мне предъяву за раздолбайство сотрудников — такое Леха сделал бы сразу, если бы собирался.
— Я живее всех живых. Сам-то как, товарищ начальник? Жопу кожаным креслом не натер?
Леха самодовольно ухмыляется:
— Чего там то кресло! У меня теперь кабинет с дубовыми панелями и, прикинь, личная секретарша!
— Хорошенькая?
— Да ты чо, ей на пенсию скоро! Бери выше: суровая, Цербер прям. Если б не она, у меня проходной двор был бы в кабинете. А у Изольды Францевны прямо как встроенный рентген: чует, у кого реально дело горит, а кто перетопчется по общей очереди в порядке предварительной записи.
— Дар такой?
— Не, Дар у нее вроде к вязанию или что-то в этом роде. Были когда-то профессионалы и безо всякого Дара. Помнишь те времена уже почти былинные?
— Смутно… Как Селиванов, не выкобенивается?
— Селиванов у нас просто мистер доброжелательность, корректность и служебное соответствие, хоть на доску почета вешай… не перепутать с доской «их разыскивает полиция». А так все пучком. Прикинь, на этой неделе кривая насильственных преступлений вниз пошла, график по форме как «полшестого» прям.
— В отдел резонансных уже поставил кого-то на свое место?
— Есть кандидатуры на рассмотрении… — Леха шумно отхлебывает из кружки. — Слушай, Сань, может, хватит уже про работу, а? И так все неделю там зашиваешься, в сортир спокойно выйти не дают. Надо обязательно еще и вечером в пятницу мусолить ее, родимую?
Что-то новенькое. Обычно наши встречи на три четверти состоят из того, что Леха, брызгая слюной и временами переходя на крик, жалуется на свою работу. Не всегда, конечно: когда случается что-то серьезное, Леха говорит о работе всю дорогу — от «ну, за встречу!» до «ладно, сейчас действительно по последней, все равно кабак уже закрывается… а вроде та рюмочная на Пушкина круглосуточная?»
Официант приносит Лехин заказ. Черт, жрать-то как хочется… Спрашиваю:
— Моя рулька скоро будет?
— Сейчас уточню на кухне, — меланхолично отвечает официант, уходит и почти сразу возвращается: — Забыл вам сказать. Рулька сегодня на стопе.
— Что это еще значит?
— Значит, ну, не подаем мы ее. Кончилась, в общем. Сделайте другой заказ, пожалуйста.
— Это ж вы его сколько готовить будете! А жрать охота уже сейчас.
— Да не кипишуй ты, Саня, — миролюбиво говорит Леха. — Давай я отбивную эту с тобой распополамлю… Ну не буду же я жрать под твоим голодным взглядом! И давай тарелку колбасок возьмем, она большая, всем хватит.
— Нет, ну нормально! — возмущаюсь уже в спину официанту, который даже не подумал извиниться. — На стопе у них рулька! А если бы я не спросил, так и сидел бы до ночи голодный? Кто так работает вообще?!
— Ну хорош уже париться, Саня, — Леха делит свою порцию, раскладывает по двум тарелкам и одну пододвигает ко мне. — Терпимее надо к людям относиться. Кто как может, тот так и работает. Сам, что ли, не косячишь?
Все страньше и страньше, как говорила Алиса в любимой сказке моего детства. У себя на работе я списывал всеобщий пофигизм на расслабляющее воздействие недавней свадьбы, но Лехи-то там не было, и этого официанта — тем более. Опаздывающие автобусы, мусор на улице… По отдельности каждый случай яйца выеденного не стоит, обычное наше «никогда такого не было — и вот опять». Но чтобы настолько кучно… А главное — никто особо не возмущается, всем норм, словно бы так и надо.
Вообще все странно довольные… счастливые, что ли. Если вдуматься, мне всю неделю никто ни на что не жаловался. Даже мама звонила не чтобы, как обычно, излить свои тревоги, а рассказать, как рада за Олега и как гордится, что у него такая серьезная работа. И Оля… у меня словно фея в доме живет — ни следа раздражения или усталости, а вот уж что не было редкостью в последнее время.
Да что же я за человек такой? Моя жена счастлива, а я из-за этого как на иголках…
Осторожно говорю:
— Вообще-то мои дуралеи на этой неделе только и делали, что косячили…
— И что? — невозмутимо спрашивает Леха. — Заказы срывались? Рейтинг просел? Кто-нибудь жаловался — мои парни или там ваши клиенты?
— Да вроде нет, тихо по всем фронтам… Лех, а ты сам на этой неделе не замечал… чего-то необычного?
Леха дожевывает мясо и отодвигает грязную тарелку:
— Да, Саня. Если честно, кое-что я заметил. Ты только не обижайся, лады? Я прямо скажу. Что-то ты загоняешься не по делу. Когда в отпуске был в последний раз?
— Слушай, был ведь когда-то… В Крыму, вроде. Весной. Не этой, прошлогодней.
— Ну вот. А годик тот еще выдался, врагу не пожелаешь. Ты эта, Сань, дождись из отпуска заместительницу свою, хватай семью под мышку и рви на юга, к морю. Отключи телефон и не парься не из-за чего. О, а вот и наши колбаски! Ща пожрешь от пуза и мигом подобреешь.
Этот телефон отключишь, как же, держи карман шире… Может, и правда нервы у меня ни к черту из-за этого всего.
— Устал ты просто, Саня, — Леха с энтузиазмом разделывает брызжущую жиром колбаску. — Плавали, знаем. Мои рукожопы иногда так накосячат, что хочется их перестрелять не отходя от кассы прямо из табельного оружия. И все вокруг тогда такое мерзкое, гнусное, бесит нечеловечески просто. Ничего, выдыхаешь — и все налаживается. Нельзя так загоняться, Саня. Ты у себя один. На вот, съешь колбаску, пока горячая…
Похоже, прав старый друг Леха. Он, конечно, Рембрандтов не читал, но с житейской сметкой у него всегда был порядок. Ну не может же, в самом деле, такого быть, что все вокруг ненормальные, а я один — нормальный. Весь строй шагает не в ногу, только Саша Егоров — в ногу. Смешно, ей-богу. Все же хорошо, надо попуститься и проще смотреть на вещи.
Наверно, я смог бы в этом себя убедить; как знать, чем бы тогда эта история закончилась и закончилась бы она вообще. Но в воскресенье позвонила племяшка Юлька, и голос у нее был напряженный.
«Нетелефонный разговор», — сказала Юлька. Понятия не имел, что она и слова-то такие знает.
— Короче, такое дело, Сань, — Юлька нервно заплетает в косички бахрому пледа, покрывающего наш диван. — Мама съезжаться решила с этим Валерой. Ну, с автомехаником. Которого на свадьбе тетки из твоей фирмы подцепила.
Ого, вот это скорость развития отношений! С другой стороны… а чего тянуть-то? Люди они оба взрослые, даже чересчур. Натаха говорить об этом не любит, но вообще-то она уже пятый десяток разменяла.
Но сперва надо выяснить главное:
— Юль, а как он вообще, Валера этот? Не бухает? Не обижает тебя или маму?
— Да не, он добрый так-то. Тюфяк такой даже. Не пьет, не курит, не буянит. На маму смотрит, как ребенок на мороженое. Гринфлаг, в общем. Мне, прикинь, детскую энциклопедию подарил, двенадцать томов.
— Ну а что, нормальный подарок… Знаешь, сколько я взрослых людей встречал, которым хотелось этой детской энциклопедией по башке настучать — раз в свое время не прочитали, может, хоть так что-то отложится. Нет, блин, то они простуду лечат антибиотиками, то на полном серьезе говорят, что в Гражданку большевики с царем воевали… А мама точно решила переезжать? Ты как, с ними жить будешь?
— Как захочу. Могу с ними, там две комнаты. Могу одна в нашей квартире. Мама сказала, три раза в неделю приезжать будет, суп мне варить, ну и вообще… быть родной матерью.
Одна… сомнительно это. Юльке восемнадцать стукнет через полгода только.
— А сама ты чего хочешь?
— Да не знаю… Вроде он норм, Валера. Я рада за маму вообще, раз ей с ним хорошо и все такое. Вот только… ну блин, не знаю, быстро все как-то.
В голосе Юльки сквозит сомнение. Уже половина пледа в косичках. Кто только расплетать потом будет…
— Ну да, быстро все случилось, конечно. Сам в шоке. Но ты же взрослая уже, Юль. У мамы своя жизнь, у тебя — своя. Пойдем на кухню, чайку заварю…
К чаю у нас Олино слоеное печенье с сыром — ни в одном магазине ничего подобного не купишь. Запоздало вспоминаю о Юлькиных проблемах с перееданием — но теперь, когда мы сидим за столом, вазочку незаметно не убрать.
— Надумала что-нибудь с поступлением? Можем прямо сейчас факультет выбрать…
— Нет, не хочу на платку, — решительно отвечает Юлька. — Подготовлюсь и пересдам ЕГЭ в следующем году. А пока работать пойду. Для начала — официанткой, хоть вес лишний сброшу.
Пожимаю плечами. Для нашего бюджета это, конечно, лучше, чем платить за пять лет обучения, которое еще далеко не факт, что пойдет впрок, раз базы нет. Вот только хватит ли у Юли силы воли на годовую самоподготовку? Запихать ее сейчас в ВУЗ и как-нибудь дотянуть до диплома — оно надежнее.
Юлька, только что дожевавшее печенье, снова тянется к вазочке, но в последний момент отдергивает руку:
— Решила же не переедать…
Похвально, вот только надолго ли ее хватит? Впрочем, своим скепсисом я ей лучше не сделаю.
— Давай репетиторов тебе наймем.
— Да я уже подобрала троих. Валера обещал их оплатить, прикинь. Он неплохо так зарабатывает в автосервисе.
— Ну, Валеру мы знаем без году неделя, посмотрим, как там пойдет. А мы с тобой друг от друга уже никуда не денемся, — улыбаюсь. — Даже не надейся.
Юлька слабо улыбается в ответ, отводит глаза и бессмысленно вертит в руках чайную ложечку. Ногти под черным лаком странно короткие… похоже, обгрызенные. Что-то племяшку сильно беспокоит.
— Юль, ты можешь рассказать мне обо всем. Даже если тебе кажется, что я ничего не смогу сделать, что никто ничего не сможет сделать… Я не буду душнить и читать мораль, честное слово. Знаешь, я же сам наломал дров в жизни, так что не стану в белом пальто стоять. Выкладывай, что стряслось?
— Да так, ничего… — лепечет Юлька, потом поднимает глаза на меня: — Мама странная какая-то стала, понимаешь? Как будто… под кайфом. Я уж думала, этот Валера ей в еду подмешивает чего-нибудь — но вряд ли, он все-таки простой, как валенок. Она раньше все время мне мозг выносила, а сейчас ей вообще пофиг стало. И ладно бы только на меня… Ее ничего не бесит, понимаешь? Раньше только и знала, что жаловаться и ныть.
Взгляд у Юльки какой-то затравленный. Пожалуй, это первый встреченный мной за неделю человек, который определенно не выглядит довольным и счастливым.
— Юль, такое вообще бывает с людьми, когда они влюбляются… А ты больше ни за кем не замечала… чего-то странного?
Юлька вскидывается:
— Почему ты спрашиваешь?
Нельзя отвечать ей снисходительным взрослым «просто расскажи». Надо что-то объяснить. А что объяснять, если я сам не понимаю ни черта? Может, у меня просто крыша подтекает — обсессивно-компульсивное расстройство или еще какая новомодная дрянь. Ничего, я справлюсь и не с таким дерьмом справлялся; вот только не втяну ли я сейчас ребенка в систему своего бреда?
Но Юля не ребенок, и что-то тревожит ее по-настоящему — сильнее, чем несданный ЕГЭ или бурный роман матери.
Говорю, тщательно подбирая слова:
— У многих в последнее время настроение такое… благостное, что ли.
На лице Юльки вспыхивает улыбка:
— Господи, ты тоже это заметил? Я уж думала, у меня кукуха отлетает… Как будто в воздухе что-то такое распылили, а меня не торкает… тебя, по ходу, тоже. Знаешь, девки мои дурные совсем стали. Мультики тупые смотрят, попсу какую-то слушают и ржут… я их не узнаю прям.
— Девки? Ты о ком?
— Ну, Танька с Каринкой. Прикинь, сегодня у Таньки на даче тусич и они меня не позвали. Чат запилили, назвали «тусим на позитиве»... и меня туда не добавили.
Юля потирает виски. Читал где-то, что у подростков чувство отверженности возбуждает тот отдел мозга, который отвечает за физическую боль. В ее годы друзья нередко ссорятся, обычное дело. Но все-таки… чем эти девушки отличаются от Юли?
— Таня, Карина… они ведь обе одаренные, так?
— Ну да, у Карины летом днюха, у Таньки — осенью, им к Одарению по шестнадцать стукнуло.
Юлька пошла в школу в шесть лет, потому большинство ее одноклассников и друзей немного старше. Юля — одна из немногих в своем классе детей без Дара.
Дети… а ведь не только Юлька — все дети вроде бы ведут себя как обычно… что теперь выглядит необычно. Федька королеву драмы разыгрывал — нервничал перед отъездом в лагерь, и это естественно, он же никогда не расставался с мамой так надолго. И вроде бы вчера я видел на улице орущего тоддлера — то ли не хотел идти куда-то, то ли что-то ему не купили; я запомнил эту сцену потому, что мамаша не орала на ребенка в ответ, не угрожала, что бросит его прямо на тротуаре, а утешала малыша терпеливо и ласково.
— Юля, у тебя есть знакомые без Дара? Твоего возраста или младше?
— Ну, типа, есть… Андрюха из нашего класса, мы нормально общаемся. Он младше меня на месяц. Тоже бездарь.
— Не надо так о себе говорить… Можешь позвонить этому мальчику? Сейчас? Узнать, как у него дела, как настроение?
— Да легко…
Юля вызывает контакт и ставит телефон на громкую связь:
— Андрюха, привет! Как дела, как настроение?
— Да ничего, норм… — в голосе пацана нет особой печали, скорее что-то вроде скуки.
— Решил уже, куда документы подашь?
— Прикинь, не могу решить до сих пор. Предки почему-то ничего не советуют. Недавно еще суетились, как будто это им поступать, а не мне. Пока ЕГЭ шел, весь мозг мне сожрали. А теперь такие — «твоя жизнь, ты и выбирай». Вот как раз когда могли бы и посоветовать чего-нибудь…
— Ясно-понятно… — надо же, Юля подцепила у меня любимую фразу! — Чего-как сам-то?
— Ну так, знаешь… казалось, после ЕГЭ наконец заживу, а что-то грустяшка такая, ни с чего вроде… Устал, наверное. А ты как? Просто так звонишь или движуха намечается?
— Просто так. Потом объясню, бывай.
Юлька нажимает отбой и вопросительно смотрит на меня. Вздыхаю:
— Как-то все запутанно, Юляш. Так сразу и не скажу, что происходит. Но я разберусь, обещаю тебе. И не в таком разбирался. Давай мы тебе такси вызовем…
Юля уходит, а я пытаюсь преодолеть сумбур в мыслях и систематизировать то, что мне известно. Предположим, есть некое воздействие… Дар? Это какой же он должен быть мощи, чтобы столько времени поражать людей, живущих в разных концах немаленького города? Работает группа одаренных маньяков, решившихся осчастливить если не все человечество, то хотя бы наш отдельно взятый областной центр? Или, упаси бог, сверходаренный? Ну, примем как гипотезу. Тогда понятно, почему это не действует на меня; но почему не стали счастливыми Юлька, Федька, пацан из телефона, тоддлер с улицы? Все они были младше шестнадцати в Одарение и не получили Дара, но это не делает их устойчивыми к Дарам других. Дети и подростки не свободны от Дара в том смысле, как я и Олег. Однажды Юлька стукнулась пальцем о диван, и Оля Даром сняла ей боль — это было при мне, я сам это видел. Однако неизвестный благодетель, навевающий счастье, до Юльки не дотянулся. Впрочем, я же не знаю, сколько на самом деле людей затронуто и на какой территории.
С другой стороны… подросткам кажется, что все вокруг какие-то неправильные, и они от этого глубоко несчастливы. Да блин, это же и есть самая суть бытия подростком.
Когда сидишь в поезде и смотришь на соседний поезд, сначала непонятно, твой тронулся или соседний. Вот и с кукухой то же самое…
Набираю Дениса — это мой приятель, несколько лет назад перебравшийся в Москву. Отрываю его от катки в сетевой игре. Денис спрашивает, что случилось, почему я звоню без договоренности. Говорю — просто поболтать и узнать, как настроение. Денис интеллигентно матерится одними губами и сворачивает разговор. Вроде нормальная реакция, естественная… не облагороженная.
