Лира Ветрова, Анастасия Шерр
Измена. Папа просил молчать
Лира Ветрова
Измена. Папа просил молчать
16+
АННОТАЦИЯ
— Папа просил молчать, — прошептала дочь, цепляясь за мой рукав. Но я уже видела, как мой муж целует другую. Беременную. Женщину, которую сама приглашала к нам домой.
Восемнадцать лет я верила, что у нас крепкая семья. Теперь муж просит потерпеть до рождения его ребёнка, свекровь учит меня быть мудрой, а дочь плачет и боится, что я её разлюблю. Илья уверен, что я поплачу и соглашусь жить по его правилам. Ведь прежде я всегда уступала. Только на этот раз ему придётся узнать, как выглядит наш дом, когда его в нём больше не ждут.
ГЛАВА 1
Дочь вцепилась в мою руку, когда я открыла дверь кабинета мужа. Илья ещё целовал Киру и водил ладонью по её спине, собирая блузку мелкими складками. Я видела его пальцы с обручальным кольцом, ту самую широкую ладонь, под которую восемнадцать лет подкладывала свою. На подоконнике стояли мои контейнеры. Утром я передала их Варе, чтобы они с отцом пообедали, и теперь один был открыт, а на крышке лежала вилка. Кира ела мои голубцы. Эта дикая, крошечная подробность почему-то ранила сильнее всего, и я смотрела на вилку, пока дочь тащила меня в коридор.
— Мам, пойдём! Пожалуйста, пойдём отсюда, — зашептала Варя, дёргая за рукав. На её запястье болталась резинка с жёлтым цветком, которую мы вместе выбирали на рынке. Ей было семнадцать, мне сорок один, и сейчас мой ребёнок пытался увести меня, пока я смотрела, как её отец обнимает любовницу. Я высвободила руку так резко, что дочь стукнулась локтем о косяк, и даже этот звук долетел до меня с опозданием.
Илья обернулся, сохраняя объятие. Лишь увидев папку с замерами, которую я держала под мышкой, убрал ладонь с Кириной спины. Мне потребовалось несколько мучительных мгновений, чтобы понять, что он никак не ожидал увидеть меня здесь. Он рассчитывал, что я останусь в мастерской. Сам утром напомнил, сколько работы накопилось перед гостиничным заказом, и предложил забрать Варю на полдня в салон. А папку я привезла, потому что его монтажник должен был поставить карнизы. Обычный семейный день, в котором каждый кому-то помогал.
— Нина, зайди и закрой дверь, — проговорил муж, поправляя рубашку. Он сделал несколько шагов ко мне, и я упёрлась папкой ему в грудь. Из разошедшейся застёжки выскользнули два листа, один улетел под стол, другой лёг у Кириной туфли. — Здесь сотрудники. Давай поговорим спокойно.
— А ты спокойно целовался? — спросила я, глядя на его рот. Ещё утром эти губы прижимались к моему виску, пока я наливала кофе. Я вспомнила колючую щетину и пожалела, что вообще могу что-либо помнить. — Дверь закрыть, чтобы тебе стыдно перед продавцами не было? А меня стыдиться уже незачем?
Кира отступила к окну. Я знала её почти год, встречала на общих праздниках, принимала от неё букеты к Восьмому марта, слушала рассказы о старой съёмной квартире. Однажды она помогала мне убирать посуду после ужина и долго хвалила нашу с Ильёй кухню. Теперь я разглядывала её блузку, слишком просторную для прежней фигуры, и старалась вспомнить, когда видела её в последний раз. Мысль уже возникла, но я давила её, как давят ненужную слезу в людном месте. Пусть любовница. Пусть он хоть год мне врёт, только бы без ребёнка.
— Нам с Ильёй давно следовало поговорить с вами, — произнесла Кира, поглаживая бок. Она смотрела на мужа, ожидая поддержки, и он повернулся к ней всем телом. Это движение я поняла лучше любых признаний. — Так получилось. Мы сами очень долго пытались разобраться.
— Ты к ней сейчас повернулся, — сказала я Илье. Я едва узнавала свой голос и с трудом сдерживала тошноту. Муж протянул руку, собираясь взять папку, но я прижала её крепче. — Я стою здесь, а ты проверяешь, как она это переносит. Ты хоть понимаешь, что делаешь?
За моей спиной Варя всхлипнула. Я машинально обернулась к дочери, и Кира воспользовалась паузой, чтобы обойти стол. Она двигалась медленно, придерживая живот. Теперь я видела всё, что отказывалась видеть, и смотрела, как Илья отодвигает для неё кресло. Для беременной женщины. Для женщины, которую он привёл в свою жизнь, пока я спорила с ним из-за отпускных и просила починить балконную дверь. Дочь вытирала лицо тыльной стороной ладони и смотрела на отца с испугом, который заставил меня присмотреться к ней.
— Ты знала? — спросила я у неё. Варя схватила мой рукав обеими руками, и папка выскользнула между нами. На полу рассыпались чертежи, ни один человек за ними не наклонился. — Варя, посмотри на меня. Ты об этом знала?
— Папа просил молчать, — выговорила она, захлёбываясь. Илья шагнул к нам, но дочь выставила локоть, защищаясь уже от него. — Он сказал, сам тебе расскажет. Что у вас всё наладится. Мам, я хотела, честное слово, я каждый день хотела!
В кабинете было жарко. Я помнила, что в машине осталась бутылка воды, и вдруг до нелепости захотела добраться до неё, открутить крышку, выпить воды, сделать хоть что-нибудь знакомое. Варя продолжала говорить, сбивалась, путала недели с днями, а я всматривалась в её лицо. По субботам мы завтракали вдвоём. Она показывала мне эскизы для поступления, я напоминала убрать чашку от акварели, мы выбирали ей платье на выпускной. Всё это время мой ребёнок носил в себе чужую ложь. Муж знал, каково ей, и каждый вечер садился с нами ужинать, будто всё было в порядке.
— Не трогай дочь, — потребовал Илья, придвигаясь. Он положил ладонь Варе на плечо, и меня так обожгло злостью, что я закричала на весь салон. Две продавщицы в торговом зале замерли у образцов столешниц. — Нина, ты сейчас наделаешь дел. Ей и без тебя плохо.
— Убери от неё руку! — Я оттолкнула его руку и обняла Варю, прижав к себе так неловко, что её резинка зацепилась за мой браслет. Дочь дрожала, а я чувствовала собственную дрожь и уже различала их с трудом. — Это ты заставил её врать мне! Ты сам! И теперь будешь меня учить, как с ней разговаривать?
Кира заговорила о том, что ей вредно нервничать. Муж повернулся на её голос, и это окончательно помогло мне выйти. Я потянула дочь за собой, оставляя на полу замеры, на подоконнике еду, в кресле беременную женщину. За витриной было солнечно, люди шли с пакетами, курьер разбирался с замком велосипеда. Мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь заметил, что со мной происходит. Хотелось схватить незнакомого человека и заставить выслушать, как мой муж целовал другую, пока наша дочь охраняла дверь.
У машины я долго искала ключи в сумке. Они лежали в наружном кармане, где лежали всегда, но я выворачивала отделения, роняла квитанции, пыталась засунуть обратно тканевые образцы. Варя присела и собирала их с асфальта. Она принесла мне связку ключей на раскрытой ладони и стояла, ожидая, разрешу ли я сесть. От этого ожидания мне захотелось ударить Илью. Я открыла пассажирскую дверь, усадила дочь, обошла машину и осталась снаружи. Руки тряслись так сильно, что вести я бы не смогла.
— Мама, там уже пять месяцев, — сказала Варя через опущенное стекло. Она глядела на колени и разминала мокрый бумажный платок. Я придержала дверцу, потому что ноги вдруг перестали меня держать. — Я думала, ты должна знать. Я больше ничего скрывать не буду.
В салоне появился Илья. Через стеклянную стену было видно, как он говорил с продавщицами и показывал на кабинет, куда ушла Кира. За нами он так и не вышел. Я позвонила Зое, сумев выговорить только адрес, и попросила дочь пересесть назад и села с ней. Варя потянулась ко мне, остановилась, убрала руки под бёдра. Я смотрела на этот её неловкий, испуганный жест и понимала, что сейчас должна её обнять. Должна, потому что она моя девочка. Но первым движением было отодвинуться, и от этого мне стало страшнее, чем от вида другой женщины в руках мужа.
ГЛАВА 2
Зоя приехала на такси и молча взяла у меня ключи. По дороге она несколько раз поправляла зеркало, чтобы видеть нас, но с расспросами подождала до дома. Варя сидела, прижавшись к дверце, и всякий раз вздрагивала, когда приходило сообщение. Имя Ильи появлялось и на моём телефоне. Я выключила звук, глядя на фотографию, которую сделала осенью у моря. На ней Илья смеялся, щурился от солнца и протягивал мне мокрый камешек в форме яйца. Я ещё думала, что следующим летом мы снова приедем туда втроём.
Дома осталась утренняя посуда. В хлебнице лежала горбушка, которую я оставила Илье, на стуле висели его джинсы, а стиральная машина закончила полоскать постельное бельё. Я открыла её и зачем-то потянула пододеяльник на себя. Мокрая ткань волочилась по полу, цеплялась за ножку корзины, я дёргала её всё сильнее, пока Зоя не обхватила меня сзади. Тогда я закричала. Уткнулась в бельё и кричала так, что Варя выбежала из кухни, но подруга подняла ладонь, останавливая её на пороге. Моё лицо стало мокрым, футболка промокла, и я уже рыдала, повторяя имя мужа с такой злостью, какой прежде за собой не знала.
— Она беременна, Зой, понимаешь? — Я повернулась к ней, вцепилась в её рабочий фартук, который она даже снять не успела. На ткани осталась белая нитка от наших штор. — Пять месяцев! Я ему шарф вязала, потому что он кашлял. Дура, я сидела ночами и петли считала! А он в это время…
Я попыталась договорить, но захлебнулась рыданиями. Зоя усадила меня на край ванны, убрала бельё в таз и смочила полотенце. Мы были знакомы больше двадцати лет, успели похоронить её отца, поссориться из-за первой общей заказчицы, пережить мой страх закрыть мастерскую. Зоя знала Илью ещё бедным, в куртке с прожжённым рукавом. Когда я родила Варю, именно она привезла нам домой суп, а Илья ел его стоя и плакал от счастья. Я помнила это так отчётливо, что захотела позвонить ему и потребовать вернуть того мужчину. Пусть явится, пусть объяснит, куда делся.
— Сейчас попьёшь, умоешься и решишь, что тебе нужно на этот вечер, — сказала Зоя, прижимая полотенце к моей щеке. В дверь осторожно заглянула Варя и поставила стакан на стиральную машину. Подруга проводила её взглядом. — На всю жизнь сегодня решать рано. А ужин я сделаю. Хоть ругайся, хоть бей посуду, с голоду вас двоих здесь не оставлю.
Варя спряталась в своей комнате. Я переоделась в сухое, прошла на кухню и увидела на столе три кружки. Мы обычно пили из разных, а Зоя достала одинаковые белые, из гостевого набора. Мне стало легче от того, что среди них нет мужниной синей чашки с отбитой ручкой. Подруга занялась едой, оставив нас разговаривать. Дочь вышла по моему зову с красными глазами и села на самый край стула. Её длинные ноги в джинсах выглядели взрослыми, а пальцы, которыми она теребила край рукава, были детскими.
— Когда ты узнала? — спросила я, пододвигая к ней кружку. Варя глянула на меня с такой надеждой, что я поспешно убрала руку. Малейшая забота уже казалась ей прощением, а я ещё даже не понимала, за что должна её прощать. — Мне нужна правда. Сколько бы её ни было.
— Шесть недель назад, — сказала она. Дочь провела ногтем по маленькой царапине на столе, оставшейся от её детского циркуля. — Я пришла к папе раньше, мы собирались за бумагой для рисунков. Она сидела у него на коленях. Я закричала на него, мам. Я правда кричала. Он побежал за мной на улицу и сказал, что всё закончит. Только надо дождаться, пока ей сделают обследование. Он боялся, что ей станет плохо.
Я слушала и отсчитывала недели по собственным делам. Вот мы красили волосы, вот я отвозила Варю на консультацию в художественный институт, вот она вдруг отказалась ехать к бабушке вместе с отцом. Я решила, что она выросла из наших семейных поездок. Обиделась, пожаловалась Илье, и он предложил оставить девочку в покое. Мне стало тошно от воспоминания, как я благодарила его за понимание. Он знал, что творится с дочерью, и позволил мне считать это подростковым возрастом.
— А сегодня ты зачем была у него? — спросила я. Варя спрятала царапину под ладонью и уставилась в чай. На плите закипала вода, Зоя убавила огонь и вышла в прихожую, давая нам пространство. — Мне он сказал, ты хочешь помочь с образцами. Ты же терпеть не можешь перебирать эти каталоги.
— Я сама попросилась, — призналась дочь, и каждое слово давалось ей с усилием. — Он всё откладывал. Я хотела увидеть, что они правда расстались. Кира приехала, когда я уже была там. Папа велел мне сходить за кофе, я вернулась и увидела твою машину. Я испугалась, что ты зайдёшь раньше, чем он с тобой поговорит. Я всё время чего-нибудь боялась, мам. Просыпалась утром и вспоминала.
Я представила, как она шла с двумя стаканами через дорогу, заметила мою машину и побежала. Мне хотелось прижать её к себе и одновременно спросить, как она могла каждый день целовать меня перед сном. Отец запутал её обещаниями, а она ему верила. И всё же у неё было шесть недель, шесть недель моих обычных счастливых вечеров, за которые теперь приходилось расплачиваться. Я ненавидела в себе эту арифметику. Она казалась мне несправедливой, но цифры продолжали складываться сами.
— Ты помогала ему придумывать командировки? — Я заставила себя произнести вопрос, хотя уже увидела ответ по её лицу. Варя съёжилась и отодвинула кружку. — Тот раз, когда вы якобы ездили на выставку в соседний город. Ты присылала мне фотографию из машины. Вы с ней были?
— Я была у бабушки, — прошептала дочь. По её лицу снова потекли слёзы, а я сидела, вытянув руки вдоль стола, потому что боялась сделать резкое движение. — Он сказал, что едет поговорить с Кирой. Что она устроит скандал у нас дома, если он откажется. Фотография была старая. Мамочка, я хотела, чтобы она отстала от нас!
Я поднялась слишком быстро, и стул ударился о стену. Варя вскочила следом, загородила мне выход, просила дослушать. В эту минуту её лицо было так похоже на Ильино, что я захотела закрыть глаза. Мне следовало обнять её. Вместо этого я попросила отойти. Дочь отступила и опустила глаза, больше не пытаясь меня остановить. Зоя подхватила со стола кружку, которую я задела локтем, и чай пролился ей на руку. Подруга выругалась от боли, а я вдруг пришла в себя от этого бытового, чужого звука.
— Я тебя люблю, — сказала я Варе, опираясь ладонью о стену. Дочь застыла, ожидая продолжения, и я заставила себя договорить, хотя хотелось уйти и запереться. — Но сейчас мне очень больно. Я могу сказать тебе гадость, которую ты будешь помнить всю жизнь. Поэтому побудь в комнате. Пожалуйста, дай мне время.
Варя кивнула и прошла мимо, задев меня плечом. Я осталась в коридоре, где на стене висела фотография с её первого сентября. Илья держал ранец, я поправляла дочери бант, а Варя хохотала, потому что ей щекотало ухо. Я сняла рамку с крючка и положила на комод. Под ней нашлось светлое пятно, вся остальная стена выгорела. Восемнадцать лет нельзя было убрать так, чтобы ничего от них не осталось. Я стояла перед этим пятном, когда в замке повернулся мужнин ключ.
ГЛАВА 3
Илья принёс продукты. Увидев два пакета, я даже отступила, настолько нелепыми показались мне торчащий багет и зелёные яблоки в прозрачной плёнке. Он поставил покупки на пол, снял куртку и посмотрел на меня привычным вечерним взглядом. В нём уже угадывалась усталость человека, которому предстоит неприятный разговор. С той же усталостью он выслушивал жалобы покупателей на цвет фасадов. Я ждала, что он заговорит о случившемся, а муж посмотрел на мои босые ноги и спросил, почему я хожу по холодной плитке.
— Ты зачем яблоки купил? — спросила я. Вопрос прозвучал глупо, но всё остальное теснилось в голове, мешая выбрать слова. Илья поднял пакеты, собираясь пройти на кухню, и я загородила дорогу. — Здесь жить собрался? Поужинать пришёл?
— Здесь мой дом, Нина, — произнёс он и заметил Зою. Подруга стояла в кухонном проёме, держа обмотанную мокрой тканью руку. Илья поджал губы, и я поняла, что её присутствие ему мешает. — Зоя Николаевна, спасибо, что помогли. Дальше мы сами разберёмся.
— Я останусь, — сказала она, бросая тряпку на край раковины. В её голосе было столько будничного спокойствия, что мне захотелось заплакать от благодарности. — Пока Нина меня не попросит уйти, я здесь посижу. А продукты можешь сам убрать. Всё равно знаешь, что куда.
Илья промолчал, поставил пакеты на кухонный стол и пошёл в спальню. Я двинулась за ним, чувствуя себя чужой в комнате, где выбирала каждый метр ткани. Он закрыл дверь, достал из кармана телефон и положил на подоконник. Я проследила за ним и увидела на нашем кресле его домашнюю кофту, свёрнутую мной после стирки. Хотелось схватить её, швырнуть в него, разбить стекло, но я села на край кровати. От злости меня трясло, а муж стоял и ждал, когда я успокоюсь для разговора, который должен был облегчить ему жизнь.
— Сколько? — Я подняла на него глаза, цепляясь пальцами за покрывало. Мне важно было услышать это от него, чтобы перестать искать оправдание в случайности. Илья потёр переносицу, отодвинул стул и сел напротив. — Только без твоего «так вышло». Сколько месяцев ты с ней спишь?
— Восемь, — ответил он после паузы. Я опустила голову и увидела у себя на коленях разошедшийся шов на домашней футболке. Всё собиралась зашить его, да руки не доходили. — Я собирался сказать. Искал момент. У Вари выпускной год, у тебя большой заказ, у Киры беременность. Ты думаешь, мне легко?
Восемь месяцев включали нашу поездку к морю. Включали мою простуду, когда Илья варил бульон и ругался, что я работаю с температурой. Включали ночь, когда я проснулась от его руки на своём животе и лежала счастливая, боясь пошевелиться. Он уже приходил ко мне от другой женщины. Я поднялась с кровати и откинула покрывало, как если бы могла найти под ним вещественное доказательство. Чистая простыня пахла порошком. Сегодняшнее бельё осталось в тазу, и я вдруг вспомнила, зачем утром запустила стирку. Вчера муж ночевал дома.
— Зачем ты ко мне прикасался? — спросила я, обернувшись. Илья тоже встал, но я выставила ладонь, удерживая его на расстоянии. — Вчера зачем? Ты уже знал, что у тебя там ребёнок, уже водил её по врачам, а ночью лёг со мной. Ты меня хоть немного пожалел?
— Потому что ты моя жена, — сказал он с такой уверенностью, что я рассмеялась. Смех получился резким, чужим, и Илья поморщился. — Я тебя люблю, Нин. Всё сложнее, чем ты сейчас представляешь. С ней у нас случилось, но я же восемнадцать лет жил с тобой. Это никуда не делось.
Я смотрела на мужчину, который считал нашу жизнь доказательством своего права продолжать. Он напоминал мне о счастливых годах, надеясь, что ради них я закрою глаза на измену. Ему казалось, этого достаточно, чтобы я отступила, села рядом и начала искать выход для нас троих. Когда-то я уже умела решать за него неприятные дела. Разговаривала с его матерью, когда он задолжал ей деньги, мирила с приятелем, которому он отказал в работе, звонила раздражённым заказчикам. Теперь мне предлагали разобраться с беременной любовницей и собственной болью.
— Выход у тебя был восемь месяцев, — сказала я. Муж подался ко мне, собираясь возразить, и я повысила голос. — Каждый день был! Ты мог остановиться в любой день. А ты заставил Варю охранять тебя от меня. Почему она должна была врать за тебя? Я тут думала, у ребёнка экзамены на уме, а она боялась разрушить семью!
— Я попросил её дать мне время, — резко произнёс Илья. Он тоже начинал злиться, и в этом раздражении я узнала мужа лучше, чем в попытках говорить о любви. — Она увидела то, чего видеть не должна была. Мне надо было как-то её успокоить. Я что, должен был при ней Киру вытолкнуть? У женщины ребёнок от меня!
В дверь постучали. Варя вошла, держа мой телефон, и остановилась у стены. Илья хотел обнять её, но дочь передала телефон мне и убрала руки за спину. Звонила его мать. Я сбросила звонок, глядя на лицо мужа, и увидела, как он перестал сердиться. У него стало виноватое выражение, совсем другое, чем при разговоре со мной. Значит, мать уже знала. Значит, ещё один человек сидел со мной за столом, принимал пирог, спрашивал о тканях и позволял мне жить в неведении.
— Бабушке ты что рассказал? — спросила я у Ильи. Варя повернулась к нему, ожидая ответа вместе со мной. Муж взял телефон с подоконника, посмотрел на него и убрал в карман. — Что жена надоела? Что дочь помешала? Что новую семью завёл, а мы мешаем освободить квартиру?
— Про квартиру даже не начинай, — отрезал он. На кухне что-то упало, Зоя выругалась вполголоса, и на фоне этого шороха муж заговорил тише. — Я предлагаю пожить спокойно до родов. Кира сейчас в съёмной квартире. Никто вас отсюда не выгоняет. Будем решать постепенно. Я буду приезжать, помогать, всё оплачивать. Ты только прекрати устраивать войну.
Я поняла его предложение до конца. Дом для меня и дочери, другая квартира для Киры, сам Илья между ними, всем нужный, всем обязанный, всеми оправданный. До родов оставалось несколько месяцев. Он хотел, чтобы я прожила их, ожидая новостей о его ребёнке, принимала деньги, ела купленные им яблоки и берегла настроение дочери. Мне стало так мерзко, что пришлось сесть. Я взяла край покрывала и начала складывать его, выравнивая угол к углу. Муж смотрел с облегчением, приняв это за возвращение к разуму.
— Собери вещи на несколько дней, — сказала я, разглаживая ткань ладонью. Илья открыл рот, а я подняла голову и посмотрела на него. — Сегодня ты здесь спать не будешь. Ты можешь спорить о правах на квартиру, можешь вызвать кого угодно, но я лягу в другой комнате и закроюсь. А Варя опять будет слушать нас всю ночь. Выбирай, что тебе важнее на этот вечер.
Он посмотрел на дочь. Варя плакала молча, вытирая лицо рукавом, и впервые за весь вечер Илья заметил, во что превратил её день. Муж снял с полки дорожную сумку. Я вышла, пока он складывал вещи, и села на кухне, где Зоя разложила по тарелкам макароны. Он ушёл через двадцать минут, оставив свой ключ на крючке и обещав позвонить утром. Варя проводила его только до прихожей. Когда дверь закрылась, я встала и повернула внутреннюю задвижку, хотя знала, что у него есть запасной комплект в салоне.
Ночью я всё-таки открыла наш накопительный счёт. Мы откладывали на учёбу Вари и ремонт, доступ был у обоих, но обычно я только проверяла пополнения. За последние месяцы Илья вывел оттуда большую часть денег. В назначении одного перевода значилось имя Киры. Я сидела на кухне перед остывшими макаронами и листала операции, узнавая дни, когда мы обсуждали, как сэкономить на выпускном платье. В соседней комнате всхлипывала дочь. Я сохранила выписку, отправила Илье вопрос, куда делись деньги, и закрыла приложение. До рассвета так и не смогла заставить себя лечь в нашу кровать.
ГЛАВА 4
В мастерской я просидела полчаса, держа на коленях свёрнутую ткань. Зоя предложила мне заняться раскроем, но я всякий раз останавливалась, услышав машину за окном. Илья должен был позвонить, приехать, написать что-нибудь, после чего станет понятно, как жить дальше. Я ненавидела это ожидание и поглядывала на телефон. Когда муж наконец написал, оказалось, ему нужна синяя рубашка, оставшаяся дома. Он попросил передать её через Варю. Я набрала длинный ответ, стёрла и положила телефон под ткань, чтобы больше его не видеть.
— У тебя тоже так было? — спросила я Зою. Она перестала разбирать коробку с нитками и села рядом. Её муж умер несколько лет назад, и я тут же пожалела о вопросе. — Прости. Я совсем одурела. Сравнила, господи.
— Я ждала, что дверь откроется, — сказала подруга. Она взяла у меня ткань и аккуратно сложила, освобождая мне руки. — Знала, что никто не придёт, и всё равно ждала. Но тебе сейчас от моих воспоминаний легче не станет. Что ты хочешь ему сказать? Говори мне. Сколько нужно, столько и говори.
Я открыла рот и заплакала. Никаких достойных слов у меня не было. Хотелось спросить, чем Кира лучше, почему он выбрал её, куда делись мои восемнадцать лет и можно ли всё переиграть, если я стану другой. От этих вопросов было стыдно. Я повторяла их, перескакивала с одного на другой, ругала себя за лишние килограммы, за вечера над выкройками, за то, что перестала носить красивое бельё каждый день. Зоя слушала, пока я не договорилась до намерения перекрасить волосы. Тогда она взяла меня за плечи и заставила посмотреть на неё.
— Ты ему восемнадцать лет подходила, — сказала подруга. У неё покраснели глаза, и я поняла, как трудно ей сидеть спокойно, пока я разбираю себя на недостатки. — Ты болела, поправлялась, худела, злилась. Он тоже менялся. Кира появилась в его жизни потому, что он её туда пустил. От того, что ты перекрасишься, он честнее не станет.
Я знала это. Умом могла бы объяснить другой женщине то же самое, посоветовать ей поесть и перестать разглядывать фотографии любовницы. Сама же уже нашла Кирину страницу и увеличивала каждую фотографию, изучая её шею, улыбку, гладкую кожу на руках. Хотелось обнаружить некрасивый снимок, неудачный ракурс, грубую подпись. Там была обыкновенная молодая женщина, которая улыбалась в кафе, держала цветы, сидела в кресле у окна. На одной фотографии я узнала кафе, куда мы с Ильёй заходили во время поездки к морю. В зеркале за Кириной спиной отражался мой муж с телефоном. Снимок она опубликовала до нашего отпуска. Он уже сидел там с ней, когда привёл меня и советовал попробовать пирог.
— Зачем я это смотрю? — спросила я, отдавая Зое телефон. Подруга закрыла страницу и положила его на дальний край стола. Мне захотелось тут же забрать обратно и проверить дату снимка. — Я ведь всё уже знаю. Мне надо увидеть, как он её целует, чтобы окончательно сдохнуть? Почему я сама себе это делаю?
Зоя обняла меня, и я опять расплакалась, теперь тише. За дверью раздался стук, в мастерскую заглянул Михаил, наш сосед по зданию. Он снимал помещение второй год, печатал вывески и иногда помогал занести длинные рулоны. Увидев меня, он остановился и спросил только, нужно ли что-нибудь привезти. Я ответила, что развожусь, сама удивившись тому, как легко выговорилось это слово. Михаил кивнул, вышел и через несколько минут оставил у Зои пакет с горячими булочками. Позже я съела одну, впервые за сутки почувствовав вкус еды.
Илья приехал вечером, когда Зоя уже ушла. Я осталась ненадолго, потому что боялась возвращаться в квартиру и увидеть Варю, снова ожидающую от меня правильных слов. Муж вошёл, остановился в дверях и внимательно меня осмотрел. В руках у него была моя папка, оставленная в кабинете. Он собрал рассыпавшиеся листы, заменил сломанную застёжку, даже стёр грязь с пластика. Эта знакомая старательность едва не сломала меня. Я помнила, как он чинил Варину заколку, усевшись под лампой с маленькой отвёрткой.
— Я видел твой вопрос про счёт, — сказал Илья. Он положил папку передо мной и потянул стул. Я сидела неподвижно, сцепив руки под столом. — Деньги верну. Часть ушла на аренду квартиры, часть на машину Кире. Она подержанная, ничего особенного. Я буду обеспечивать Варю, ты ведь знаешь.
— Мы отказали ей в дополнительных занятиях, — произнесла я. Муж отвёл глаза, и мне захотелось схватить его за лицо, заставить смотреть на меня. — Ты сказал, это дорого. Я уговаривала дочь потерпеть с новым планшетом, искала преподавателя дешевле. А ты в это время покупал Кире машину. Ты хоть раз слышал, что я говорю тебе по вечерам?
— Я слышал про занятия, про ремонт, про ткани, — ответил он с раздражением. Илья провёл рукой по столу и стёр с пальцев меловую пыль. — Ты всё время решала какие-то задачи. Я приходил и получал список. Купить, починить, заплатить, съездить. У Киры я мог хотя бы посидеть и почувствовать, что нужен сам по себе.
Я уставилась на него, поражённая тем, как легко восемнадцать лет заботы превратились в обвинение против меня. Я готовила ему ужин, слушала, когда он ругался на сотрудников, просыпалась среди ночи от его кашля. Вспомнила всё это и почувствовала ещё большую злость, потому что теперь должна была оправдываться за обычную семейную жизнь. Кире он приносил себя, уже накормленного, выстиранного, освобождённого от домашних хлопот. Она получала мужчину, которого я отпускала отдохнуть после трудного дня, и благодарила за внимание.
— А кто должен был покупать, чинить и платить? — спросила я. Муж пожал плечами, и я стукнула ладонью по столу. — У нас ребёнок, дом, родители! Когда у тебя мать лежала после операции, я ездила к ней. Когда у Вари была температура, я сидела. Ты жил в семье, Илья. У тебя были обязанности, как у меня. Если тебе хотелось посидеть молча, можно было мне сказать. Можно было обнять меня, вместо того чтобы уходить к ней!
— Я рядом с ней чувствовал себя другим, — выговорил он. В этой фразе хотя бы было меньше попытки обвинить меня, и я замолчала, давая ему продолжить. Илья посмотрел на свои руки. — Она смотрела на меня так, как ты давно уже не смотришь. Я понимал, что делаю дурость. Всё думал, закончу, и никто не узнает. Беременность всё изменила.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
