Страница 1 из 6
Виктор
Шесть тридцать утра. Стою под холодным душем, остужая тело после длительной пробежки. Злость жжет вены вот уже несколько месяцев.
Когда твой отец — международный политик, это совсем не престижно и не романтично. Это, скорее, проблема. Большая, жирная и нерешаемая! Потому что его статусу подчинены все.
Я не хотел уезжать из Германии. Я там вырос как человек и, что важнее, как спортсмен. Сильный клуб, хороший тренер, достижения, контракт. Все там. Мне просто не оставили выбора. Из-за гребаной ситуации в этом гребаном мире нас всех «перевели» на родину. Только это его мир, его родина, я ее не помню, не знаю, и в ближайшей перспективе у меня куча проблем с переводом в новый клуб, федерацию бокса, с поисками промоутера. Тренироваться когда? Уже расписывают сетку боев на новый спортивный год. Я должен быть в ней, а не заниматься какой-то откровенной хренью.
Резко выдохнув, задираю голову, подставляя лицо под холодную воду. Она стекает на шею, по груди, раскачанной регулярными тренировками, по напряженному прессу. Никак не могу расслабиться, но, если я не выберусь отсюда сейчас, есть риск завтра слечь с температурой. Только этого мне и не хватает для полного счастья.
Раздвинув полупрозрачные дверцы душевой кабины, обматываю бедра полотенцем и выхожу в комнату, наполненную бледным утренним светом. Весна здесь пока только календарная, напоминает, скорее, позднюю осень, но с перспективой на тепло.
Глянув на папку с документами на своем столе, быстро одеваюсь и спускаюсь на первый ярус или этаж, хрен разберешь. Мама в идеальном образе жены политика и бизнес-леди делает вид, что умеет готовить, пока не нашла домработницу. Мне нужны мои витамины и полноценный завтрак, который я соберу себе сам, не рискуя пробовать стряпню этой красивой женщины.
— Доброе утро, Вик. — Мама касается моего плеча.
— Доброе. — Залпом выпиваю стакан воды и ставлю вариться яйца.
— А может, ты на всех приготовишь? — просит она, протягивая мне еще два яйца. — А я пока сделаю деловой звонок.
— В семь утра? — усмехаюсь, глянув на нее. Мама обезоруживающе улыбается. Иногда, очень редко, она умеет это делать, особенно когда ей что-то нужно. — Приготовлю, иди, — сдаюсь.
— Спасибо. — Она отходит на несколько шагов и разворачивается. — Кстати, сегодня Беляевы на ужин приедут. — Вот, я же говорил, ей что-то нужно. — Ты бы пригласил Леру куда-нибудь. Совсем за своими тренировками ничего не видишь, а девочка заскучала, ей нужно внимание. Невеста все-таки.
Закатив глаза, молча киваю. Это еще одна причина, по которой я не могу выражать счастье от переезда, которого так от меня ждут. Злость снова жжет изнутри, и я не чувствую температуры сварившихся яиц, снимая с них скорлупу. В моей тарелке идеальный баланс белков, жиров и сложных углеводов. Вес 89,7, почти потолок в моей категории. Можно не сбрасывать, я в хорошей форме, но надо следить.
Отец выходит из кабинета и садится за стол.
— Мы теперь все на спортивной диете? — хмыкает он, глянув в свою тарелку, пока мама добавляет в порцию каши свежие ягоды и украшает ее листьями мяты.
— Можно иногда проявлять солидарность к членам своей семьи, — ухмыляюсь. — Не только нам под тебя подстраиваться.
— Тебе стоит смириться с переездом. — Его тон становится угрожающе-прохладным.
— Ты отнял у меня бо́льшую часть моей жизни. С этим сложно смириться.
— Я обещал тебе, что здесь не будет хуже, — напоминает родитель. — Я также заинтересован в твоем успехе. Сегодня говорил с немцами о твоем контракте.
— И что? — отодвигаю от себя пустую тарелку и тянусь к стакану с водой.
— Вайс ищет лазейки, чтобы вернуть тебя в Баварию. Тянет время. Но я думаю, он просто набивает цену, и мы в итоге сторгуемся.
— А может, лазейки все же есть, ты просто не хочешь их видеть? — прямо спрашиваю у отца.
— Их нет, Виктор. Ты больше не можешь представлять интересы Германии, мы не можем находиться на их территории. Это закон!
— Это тупой закон, — бешусь я. — Твоя карьера ломает мою.
— Я нашел хорошего юриста, и сегодня в двенадцать ты должен встретиться с Гордеевым. Говорил тебе про него, опытный промоутер, который будет представлять здесь твои интересы.
— Он будет представлять твои интересы, — резко ставлю пустой стакан обратно на стол. — Я сказал, что с меня хватит политических игр. Не лезь с ними в мой спорт. Я разберусь сам.
— В Баварии ты уже разобрался! — рявкает отец, стукнув кулаком по столу. — Теперь я разгребаю, а у тебя здесь не будет боев, пока мы это не решим.
— Сказал же, разберусь, — поднимаюсь из-за стола.
— Мы не договорили, Виктор.
— Мы? Договорили. — Разворачиваюсь и иду к лестнице.
— Встреча в полдень, — напоминает родитель.
— Удачи, — бросаю и поднимаюсь к себе. Мне пора собираться. Если верить навигатору, до Дворца спорта ехать не меньше часа.
Черный BMW ждет на подземной парковке. Так отец хотел компенсировать переезд. Глупо отказываться от единственного плюса в этой ситуации.
Я уже немного адаптировался к местному движению, к дорогам, к манере вождения, но ориентируюсь все равно пока плохо. Послушно следую по навигатору от широких проспектов к улицам поуже, пока передо мной не возникает строение с вывеской «Дворец спорта». Боксерский клуб Юрия Германовича Терехова базируется в этом здании.
Прежде чем принять решение, его биографию, спортивные достижения и тренерские успехи я изучил очень тщательно. Терехов делает из парней крутых спортсменов и чемпионов. Его уважают в сообществе, к нему прислушиваются. Он работает и с любителями, и с профессионалами. В его команде есть бойцы в моей весовой категории, и мне будет с кем спарринговаться.
На выбор было несколько хороших, уверенных клубов, но этот определенно лучший, и я намерен работать с ним. Это мой выбор, а не политика-отца.
Оставляю машину на парковке и уверенно иду в здание. Прохожу турникеты и пост охраны. Мне объясняют, как найти тренера. Пересекаю холл, попадаю в коридор, и фоновый шум постепенно сменяется знакомыми звуками ударов.
Толкаю двери зала. Вхожу в полумрак и вижу мощного, уверенного мужчину, работающего с боксерским мешком. Прислоняюсь к стене, наблюдаю, как он двигается, как думает, как бьет.
— Доброе утро, Виктор. — Терехов замечает меня. — Присоединишься?
— С удовольствием, — довольно улыбаюсь.
— Раздевалка дальше по коридору.
— Понял. Скоро буду.
Без особого труда нахожу нужное помещение, переодеваюсь с армейской скоростью и возвращаюсь в зал. Разминаюсь под наблюдением тренера. Вопросительно смотрю на него: что дальше?
— Два дела одновременно можешь делать?
— Вполне, — киваю ему.
— Работаем без фанатизма, я твои медицинские справки не видел. Покажешь, как двигаешься, что с техникой, и немного поговорим.
— У меня все нормально со здоровьем.
— Не сомневаюсь. Работаем, — приглашает он.
Начинаю двигаться, легко, на носках. Проверяю амортизацию, пространство. Пару джебов в воздух. Чисто.
Тренер надевает лапы. Работаем сериями по три-четыре удара. Без силы, на скорость, технику, как он и хотел. Джеб — шаг — смещение. Правая — уход в сторону. Я не вкладываюсь, но тело просит ускориться, пойти в контратаку, нанести настоящий удар.
— Злость должна быть подконтрольной, — говорит Терехов, — иначе это превращается в проблему. После того как я посмотрю твои документы и ты пройдешь нашего медика, возможно, у тебя появится допуск в зал. Сбросишь лишнее, чтобы не мешало.
— Мне не мешает, — наношу еще удар по лапам и отхожу, увеличивая дистанцию.
— Упрямый, — усмехается Терехов. Снова комбинация. Он резко смещается, ловит меня на встречном касании по плечу. — Если ты прав, зачем пытаешься что-то доказать? — Сжимаю челюсть. Исправляюсь. Работаю чище. Короче. Без лишних движений. — Ну вот, теперь включилась голова. Хорошо, — останавливаясь, кивает он. — У тебя хорошая школа. С уважением отношусь к немецким коллегам.
— А к остальным? — подлавливаю его.
— И к остальным тоже. Если ты не уважаешь соперника, он превращается в твоего врага, а это уже не бой, а драка. Мы здесь такому не учим. Пойдем. — Он указывает мне на двери. В них как раз входят несколько парней. — В кабинете договорим. Тут тренировка сейчас.
Правда, это не кабинет, тренерская, и тут гораздо комфортнее, чем у спортивного директора, к примеру. Те любят офисный пафос. Тут же все просто и знакомо. Присаживаюсь на стул. Тренер устраивается за столом и открывает папку с моими документами. Долго и внимательно изучает.
— Призовые в баварских чемпионатах, международные молодежные турниры, — перечисляет он, — и неплохой старт при переходе в профессиональный бокс. Что с немецким контрактом?
— В процессе расторжения, — смотрю в очень внимательные глаза тренера.
— Пока этот вопрос не будет решен, ты не сможешь оформить здесь документы, получить лицензию, заявляться на профессиональные турниры и претендовать на места в рейтинге.
— Знаю. Я ищу выход.
— А что говорит твой отец? — Он вдруг упоминает родителя, хотя сюда я пришел не по его протекции.
— Хочу решить это без него. Мне хватило того, что я при переезде все потерял, — сжимаю руки в кулаки, надеясь, что он не увидит.
— Ты не потерял опыт, технику и свои мозги. Наша школа отличается от немецкой, и я вижу то, над чем нужно работать, прежде чем ты выйдешь на ринг. В моем клубе есть правила, их придется соблюдать. Но сначала документы. Сейчас подвешенное состояние дает тебе право лишь тренироваться, но мы не сможем определить цели и работать на них, пока не будет бюрократической опоры. Такие правила.
— Но бои начнутся уже скоро. Может, можно обойти?
— Нет. — Он качает головой. — Никто тебя не допустит, понимаешь, Вить? Расторгнешь контракт с немцами, обсудим, а пока… — Терехов закрывает папку с документами. — Можешь пройти медосмотр и приходить на тренировки в частном порядке.
— Вот черт, — зажмуриваюсь и еще крепче сжимаю руки в кулаки. — Ладно, я понял. Спасибо.
Поднимаюсь резче, чем стоило бы. Выхожу в коридор, нечаянно хлопнув дверью. Злость на отца, на дебильную ситуацию раскаляет нервы. Резко шагаю вперед, заворачиваю за угол и со всей дури влетаю в ведро. Оно опрокидывается, грязная вода разливается по полу, оставляет брызги на моих штанах.
— Да твою мать! — срываюсь, подняв взгляд и увидев девушку в халате уборщицы, прижавшую к груди швабру. Она смотрит на меня широко распахнутыми медовыми глазами и будто еще больше сжимается.
Зашибись! Это она меня так испугалась?
Вера
Когда мир становится шире удаляющейся спины злого, как сам дьявол, парня, я осознаю масштабы случившейся неприятности. По бетонному полу растеклась огромная грязная лужа, и от нее уже успели расползтись чьи-то следы. А это был последний участок на сегодня, и мне так нужно бежать домой, но и оставить лужу я, конечно же, не могу.
Проклиная себя за то, что на угрозу тело реагирует быстрее головы, иду в подсобку за тряпками.
Надо было что-то сказать ему, потребовать извинений. И самой же смешно становится. Знаю, что бывает, если открываешь рот перед мужчиной в плохом настроении. Нет уж, молчать безопаснее, а вода… Да и бог с ней. Что я, не соберу ее, что ли?
Это даже успокаивает. Руки только устали от того, что тряпки все время отжимать приходится, но это не страшно, работы я не боюсь. А он, он… Нахрен пусть идет. Вот!
И мне снова становится смешно от того, как эти слова прозвучали в мыслях. Будто совсем чужие. Бабушка слишком хорошо меня воспитала.
Подумав о ней, ускоряюсь с уборкой. А закончив, снимаю халат в подсобке и заталкиваю в потрепанный рюкзак. Оглядываюсь. Ничего вроде бы не забыла. Рукава серого свитера натягиваю до середины запястья. Сверху надеваю болотную парку, прячусь в капюшон и покидаю Дворец спорта.
Хорошо хоть в метро сейчас народу не так много. Никто не притирается, не толкает. Я спокойно добираюсь до своей станции, а от нее еще некоторое время иду пешком до обычной панельной девятиэтажки, где ремонт в последний раз делали, кажется, еще до моего рождения.
Утрирую, конечно. Года три назад подъезды красили, но краска уже где-то облупилась, а где-то все исписано глупыми признаниями в любви или пошлыми шутками. Пахнет влажностью. Хочется распахнуть все окна и впустить сюда свежий воздух. Вместо этого вхожу в лифт и поднимаюсь к своей квартире.
Тут же спотыкаюсь об огромные ботинки отца в прихожей и вдыхаю совсем другой запах — болезни и алкоголя, въевшегося в обои, мебель и потолки.
Я привыкла ходить тихо, как кошка на мягких лапках, чтобы меня лишний раз не замечали. Прокрадываюсь к гостиной. Храп отца отражается от стеклянных дверей серванта. На полу у дивана валяется пустая чекушка из-под водки.
Следующая комната наша с бабушкой. Она лежачая после инсульта, я смогла выбить для нее простенькую функциональную кровать, чтобы было полегче, а сама сплю на односпалке, прижатой к противоположной стене. Между кроватями стол, заваленный лекарствами и моими учебниками, а в углу шкаф для одежды и постельного белья. Так и живем. Ба всегда говорила, что нужно радоваться, ведь у нас есть крыша над головой, а у некоторых и этого нет.
Не знаю. Если бы не она, наверное, я бы лучше напросилась жить в той подсобке со швабрами во Дворце спорта, чем терпеть все это. Но я не могу бросить единственного дорогого человека, еще и оказавшегося в беде по вине того, кто сейчас крепко спит в гостиной. И никому меня не переубедить. Если бы не отец, бабуля была бы здорова.
Увидев меня, она приветливо мычит и шевелит пальцами на руке.
— Привет-привет. Прости, что опоздала. Один придурок опрокинул ведро с водой, пришлось убирать, — жалуюсь ей. Она снова что-то мычит в ответ. Мне хочется верить, что поддерживает. — Сейчас я тобой займусь, ба. Руки только помою.
Мне многому пришлось научиться за последние полтора года: и уколы делать, и в лекарствах разбираться, и массаж, и упражнения. Иногда такое отчаяние накатывает и силы заканчиваются, но я не сдаюсь.
Шмыгнув носом, умываюсь прохладной водой, тщательно мою руки с мылом и крадусь обратно в комнату.
— Сначала укол, — говорю ей, — а потом мы тихонечко сделаем упражнения. Ты не шуми, ладно? Отец спит. Мне на учебу еще. Сегодня две пары поставили практически вечером. Мне поэтому и пришлось со сменщицей меняться и мыть Дворец в первой половине дня.
Прислушиваюсь к звукам из гостиной. Отец еще храпит, и я принимаюсь за упражнения, которые для нас расписал платный врач-реабилитолог. В поликлинике на бабуле давно крест поставили, и мне пришлось потратиться на консультацию специалиста в другом месте. И профессор из училища кое-что подсказал.
Бабушка мычит, ей тяжело, иногда больно, но я не останавливаюсь, повторяя и ей, и себе, что нам необходимо заниматься.
Заканчиваем. Я устало присаживаюсь на свою кровать и смотрю, как по морщинистой щеке ба стекает слеза.
— Знаю, — вздыхаю. — Мне тоже сложно.
Храп в гостиной стихает. Нехороший знак. Внутри все сжимается, готовясь к очередным проблемам. Только прятаться в комнате некогда. Нужно принести тазик с водой, полотенце.
Выглядываю из спальни. Отец повернулся набок. Вроде спит еще. Ладно. Мне надо набрать теплой воды, чтобы провести гигиенические процедуры и поменять бабуле памперс.
— Опять вонь на всю квартиру! — рявкает отец, когда я иду из комнаты с мусорным мешком. Голова тут же вжимается в плечи, и я молча отношу все в ведро в туалете. — Когда она уже сдохнет?
— Как ты без ее пенсии жить будешь? — вырывается у меня.
— Хоть какая-то польза, — хрипит отец. — Сигареты мне принеси.
— Сейчас.
Забираю с подоконника на кухне пачку и несу ему. Открывает, внутри одна сигарета и дешевая зажигалка. Он ею чиркает, а она не загорается.
— Сука! — Отец швыряет ее в меня, словно я виновата в поломке. — Спички принеси.
Подчиняюсь. Он закуривает прямо в комнате. От дыма тут же режет глаза и дышать становится труднее.
— Иди на балкон, пожалуйста, — тихо прошу отца.
— Тебя забыл спросить. За сигаретами сходи, — требует он, кинув на пол смятую пачку.
— Я не успею, и у меня нет денег, — вру. Деньги есть, немного и точно не для него.
— Значит, найди! Ты же работаешь, — жестко усмехается он.
— Тебе бы тоже не помешало устроиться, — зло выпаливаю я.
— А я тебя для чего рожал, растил, кормил? Теперь ты обязана об отце заботиться.
— Мама меня рожала…
— Заткнись! — орет он. — Умная дохрена стала. Давно мозги на место не ставили тебе? — Поднимается. Я делаю шаг назад. — Неблагодарная соплячка, — замахивается отец. Бабушка из соседней комнаты все отлично слышит и громко мычит, а я стою на месте, зная, что бежать некуда, да и он только больше разозлится.
«Промолчать надо было. Во Дворце промолчала, а сейчас чего? Осмелела, дура», — ругаю себя. Но как же он меня злит. Как же я его боюсь. И я устала. Я просто очень устала…
Вместо удара отец резко меня толкает. Ударяюсь рукой о косяк и зажмуриваюсь. Ничего, это даже не больно.
— Сигареты купи, — напоминает он и уходит в туалет. Матерится оттуда, а я собираюсь и бегу в ближайший магазин за самой дешевой пачкой, чтобы он только на бабушке не срывался, когда курить захочет.
Ненавижу его. Так нельзя думать о своих родителях, они дали мне жизнь. Бабушка учила. Но отца я ненавижу всем своим сердцем и, купив ему эти треклятые сигареты, практически кидаю их на кухонный стол. Забегаю к бабуле, чтобы поцеловать ее шершавую щеку.
— Я тебя люблю, — шепчу ей на ухо и убегаю на учебу, понимая, что снова опаздываю.
Злюсь на парня, опрокинувшего ведро. Он мне все расписание сломал своей тупой выходкой.
Почему мужчины такие?
Виктор
Я уже несколько часов бесцельно катаюсь по городу. Только поесть заехал и снова за руль. Из головы не выходит реакция той девчонки. Таких перепуганных глаз я, наверное, никогда не видел. А когда такой взгляд еще и на тебя направлен…
Хреново вышло с ведром и с ней, но я не хотел обидеть, а тем более напугать. Маленькая, хрупкая, кудряшки каштановые, смешные, из хвоста повыбивались. Даже не понял, как успел разглядеть это все. А может, приглючило?
Могло. Я еще слишком зол на отца и обстоятельства, чтобы обращать внимание на девушек. Родитель, кстати, уже раз десять звонил. На встречу с его человеком я так и не поехал. К черту. Этот вопрос я должен решить сам, и сделать это необходимо как можно быстрее. И так из-за переезда большой перерыв получился.
Я собираюсь вернуться на ринг этой весной, но не за счет отца. Сидеть на его крючке не так круто, как может кому-то показаться со стороны. Мы с матерью неизбежно зависим от него в некоторых других вещах. Бокс я собираюсь оставить только себе, и раз он все равно будет частью общей политической игры, то хотя бы правила в ней я смогу устанавливать сам.
Больше ни о чем не могу сейчас думать. Девчонка, ведро, заляпанные штаны, отец, незнакомый город, чужая страна — все уходит на задний план. Мои мысли вертятся только вокруг поставленной цели и поисков ее быстрого и эффективного достижения.
Домой приезжаю только к вечеру. У меня по расписанию тренировка в зале.
На мое счастье, квартира пуста, и я быстро пересобираю рюкзак, беру полотенце, набираю воды в бутылку и отправляюсь к соседней многоэтажке, где половину первого этажа занимает современный фитнес-центр.
— Привет, — здороваюсь с администратором, прикладывая карточку. На экране ее монитора появляется моя фотография, и, машинально кивнув, иду дальше, в раздевалку.
В тренажерном зале уже знакомые лица. Сюда я пришел сразу, как мы приехали и башка после перелета перестала гудеть. Умеренные физические нагрузки помогают снять отеки и другие неприятные последствия путешествий по небу. С тех пор я здесь каждый вечер, поэтому невольно запоминаю тех, кто ходит так же часто.
Работаю суперсетом, чередуя тренировки на разные группы мышц и отдыхая не между подходами, а между серией подходов. Так времени теряется меньше, а тренировка выходит продуктивнее.
Сегодня у меня спина и ноги. Они для боксера важны не меньше, чем руки, ведь мы все время находимся в движении, принимаем удары. Важны и скорость, и устойчивость, и координация.
Вода в бутылке заканчивается. Иду к кулеру, набираю еще и вижу пропущенный вызов на экране мобильного. В этот раз от матери. Перезвоню позже, пока занят.
Делаю глоток прохладной воды и иду к следующему тренажеру, чтобы завершить сет и перейти к беговой дорожке. Тут у меня сорок минут пробежки не на скорость, а на выносливость, со средним подъемом полотна и утяжелителями на ногах.
Заканчиваю. Вытираю лицо от пота и допиваю воду. Затем принимаю душ и нехотя возвращаюсь домой. Переступаю через порог, слышу посторонний смех и…
— Где ты был? — шепчет появившаяся мама. Красивая, как и всегда, глаз не отвести, но крайне недовольная.
— Извини, я про них забыл.
— И в кого ты такой? — смеется она. — Ладно, иди наверх, приводи себя в порядок. Рубашку и брюки тебе уже приготовили.
— Мам, какая рубашка? — со стоном закатываю глаза.
— Белая, Виктор. Красивая, стильная, дорогая. И цветы не забудь, — наказывает она.
— Я не покупал.
— Кто бы сомневался. Все в комнате, просто забери и спустись к гостям. Лера тебя очень ждет.
К рубашкам я отношусь нормально, когда это уместно, а сейчас меня просто в очередной раз пытаются продать, завернув в красивую обертку. Семье выгоден этот союз. Когда-то, до нового назначения отца, до нашего переезда в Германию, он дружил с отцом Леры. Ее саму я не помню, маленький был, как и про дружбу семей знаю лишь из коротких рассказов. Для меня все эти люди чужие.
Откровенно говоря, я считаю, что и для моих родителей тоже, потому что много лет мы жили в разных странах и ничего общего у нас не было. А теперь есть — желание заключить политический и бизнес-брак детей, чтобы увереннее чувствовать себя на местном рынке.
Лера красивая, умная и вроде даже что-то ко мне испытывает, но это должно быть взаимно, а моей единственной любовью всегда был спорт.
В Баварии времени на отношения тоже не было. Я жил от турнира до чемпионата, а между ними тренировки, так что девушек выбирал легких, готовых на секс без обязательств. Никаких претензий, упреков, истерик. Это было просто. А теперь у меня рубашка, цветы, купленные для моей девушки моей матерью. Похоже на страшный сон, но, наверное, спорт научил меня брать на себя ответственность, и приходится переодеться, постараться изобразить не слишком зверскую улыбку и выйти к гостям.
Отец буквально расчленяет меня взглядом, но держит лицо. Иногда я думаю, что он родился сразу политиком.
— Добрый вечер, — здороваюсь со всеми. — Привет, — протягиваю Лере цветы.
Она принимает их с улыбкой, а затем легким движением поправляет воротник моей рубашки.
— Такие милые, — восторгается мама невесты. — Все еще не верится, что они выросли. Когда успели?
И родители начинают обсуждать наше детство. Стойкое ощущение, что говорят вообще не про меня. Я сажусь за стол и наливаю в свой стакан воды. Все происходящее напоминает бал лицемеров. Чтобы не слушать, беру телефон и продолжаю изучение страниц местных промоутеров. Кто с кем работает, чего добились и так далее.
— Вить, — зовет Лера. Ее пальцы касаются моих в попытке привлечь внимание. — Можем уйти отсюда, если хочешь, — предлагает она. — Пусть родители общаются, а мы погуляем или фильм посмотрим у тебя в комнате. — Ее щеки слегка розовеют, а глаза обещают больше, чем сказанное вслух, и я знаю, что физически мне будет с ней хорошо, но не сегодня.
— Извини, я адски устал. — Мои мысли сейчас не о ней и не о сексе. Не хочется еще больше портить себе день. — Я, может быть, завтра за тобой заеду.
— Может быть? — Она недовольно морщит нос. — Когда мы виделись в последний раз?
— Не помню, — честно признаюсь невесте.
— А я помню, — шепчет она. — Две недели назад, в отеле. Когда ты переспал со мной и исчез.
— Я никуда не исчезал, Лер.
— Ты мне даже не позвонил ни разу. Я твоя невеста, а не девка для сброса напряжения.
— Окей, — внутренне завожусь я. Злость, что кипела внутри весь день, вновь набирает температуру. — Чего ты хочешь? Свидания?
— Вероятно. — Лера поджимает губы и обиженно смотрит в свою тарелку.
— Минуту назад ты предлагала мне секс, — усмехаюсь.
— И фильм, — напоминает она.
— Да брось. Мы оба знаем, что фильм никто бы смотреть не стал. Мы бы его даже не включили.
Наверное, постель — это единственное честное, что нас с ней связывает. У меня, конечно, нет никакого опыта в отношениях, но я уверен: этого мало для того, чтобы построить что-то настолько серьезное, как семья.
— Ладно, — сдаюсь. — Придумаю что-то.
— Когда? — Ее глаза тут же загораются.
— Не знаю. Сейчас мне нужно решить проблему, мозги заняты этим.
И страхом той девчонки со шваброй. Он тоже застрял где-то в мыслях и не дает покоя.
— Сейчас твоей главной проблемой должна быть я, — злится Лера.
— Ты права, — резко поднимаюсь из-за стола. — Сейчас так и есть.
— Виктор! — рявкает отец.
— Прошу меня извинить, я слишком устал, — разворачиваюсь и ухожу, чтобы не сделать хуже и не обидеть невесту сильнее.
Завтра надо будет извиниться и перед ней, и перед ее родителями. Девочек обижать нехорошо. Они слабее мужчин, даже если ведут себя как раздражающие стервы.
Вера
Просыпаюсь так резко, будто меня толкнули. Спина затекла, комната плывет перед глазами первые несколько секунд. Отлично, я уснула сидя. Снова.
На столе раскрытая тетрадь со смятыми листами. Похоже, записи, сделанные вчера на лекции, отпечатались у меня на щеке. Лучше бы в голове, конечно, по пока там пусто. Я даже не понимаю, сколько сейчас времени, ведь за окном темно, но в доме напротив уже горит свет во многих квартирах.
Смотрю на бабушку. Спит. Чтобы это случилось, пришлось вколоть ей легкое снотворное, разрешенное врачами. Отец всех заставил нервничать. Когда я вернулась с учебы, он снова спал. В раковине валялась грязная посуда. У нас снова были «гости», и они бесцеремонно съели приготовленный мною суп. На два дня, между прочим! И хлеба тоже не было. Сил на то, чтобы снова что-то готовить, тем более, и я поужинала парой вареных яиц. Теперь мой желудок недовольно урчит.
Обняв себя руками за ребра, еще с минуту сижу и смотрю на помятую тетрадь. Зеваю и тянусь к телефону. Свет экрана режет глаза, они неприятно слезятся. Половина пятого утра. Кровать так и манит меня к себе. Забраться под одеяло с головой, согреться и провалиться в глубокий, спокойный сон еще на несколько часов. Мечта…
Но вместо этого, вздохнув, я поднимаюсь с табурета и иду умываться. Если сейчас лягу, точно просплю.
— Вот приду с работы и сразу в кровать, — обещаю себе.
Самообман работает. Мозг начинает соображать лучше, и я, заварив себе чай, сижу на кухне и составляю список продуктов, который нам необходим. Потом считаю свои деньги и сокращаю некоторые пункты. Обойдемся.
Снова зевнув, готовлю все необходимое к пробуждению бабушки и сажусь заниматься. Выдираю смятые листы из тетради, переписываю материал. Так он и в памяти лучше сохраняется, и в записях у меня теперь порядок.
— Верка! — хрипло орет отец из гостиной. — Верка, принеси воды, — требует он. — Сдохну сейчас.
А я сижу, думая, что, наверное, я ужасный человек, раз не чувствую ни грамма жалости к отцу и не тороплюсь исполнять его приказ. Я могу спать в это время, в конце концов! Но разве его это волнует?
— Верка! — Он орет громче.
— Как же ты меня достал, — бормочу себе под нос и иду за водой, прекрасно зная, что я не такая смелая, как мне бы хотелось верить, и страх снова быть побитой за непослушание сильнее попыток сопротивляться. Он душит, сжимает внутренности, разжигает огонь в каждой клеточке. — Держи, — протягиваю ему кружку.
— Чо так долго? — Он выхватывает ее дрожащей рукой, разливая часть воды на пол и свое постельное белье.
В комнате стоит вонь от застоявшегося перегара, дешевых сигарет и гадкого одеколона. Не понимаю, когда он успел опуститься до такого. Наша жизнь — это яма со скользкими стенами по кругу. Я по ним карабкаюсь, но каждый раз скатываюсь обратно на дно, ударяясь разными частями тела все сильнее и сильнее. Иногда меня охватывает страшное отчаяние и желание сдаться, но там, в соседней комнате, лежит единственный человек в мире, который меня любил. Благодаря ей я знаю, что это чувство существует, и, заботясь о бабуле сейчас, я не только возвращаю ей те любовь и заботу, что успела получить в детстве, но и будто черпаю из этого силы, чтобы снова попытаться вскарабкаться повыше, подальше этого кошмара.
Отец буквально вталкивает мне в руки пустую кружку. Несу ее на кухню и скрываюсь в комнате. Бабушка уже скоро проснется, до этого момента мне необходимо закончить с заданиями для учебы и собрать рюкзак.
Слышу тяжелые шаги. Слив бачка в туалете. Хлопок дверцей холодильника.
— Верка! — снова орет отец. От собственного имени уже мурашки по коже.
Иду, чтобы узнать, что на этот раз ему нужно. Он снова открывает холодильник, смотрит внутрь. Свет оттуда делает его лицо еще более жестоким. Я невольно пячусь, пока не понимая, в чем уже успела оказаться виноватой.
Цепкие пальцы резко хватают меня за шею, сжимаются.
— Ай, — тихо вскрикиваю.
Отец швыряет меня лицом в холодильник. Я ударяюсь о верхнее перекрытие между камерами, а он снова сжимает мою шею и давит, пока не попадает моей головой туда, куда нужно.
— Пусти, — прошу я.
— Что ты там видишь? — хрипит он.
— Ничего, — шмыгаю носом, но не плачу.
— А я жрать хочу, — заявляет отец.
— Вы все вчера съели. Ничего не осталось, — напоминаю ему. — Ай-яй, — хнычу, когда его пальцы едва ли не продавливают кожу до мяса и костей. Это больно, и точно останутся синяки. Придется надевать водолазку сегодня.
