Страница 1 из 3
Отец не смотрел мне в глаза.
Это я заметила первым делом, когда вошла на кухню, вернувшись с работы. Он сидел за столом, смотрел в чашку с чаем, который давно уже остыл, и пальцами мял угол скатерти.
Я знала этот жест. Он делал так, когда проигрывался. Или когда собирался сказать что-то, от чего мне будет плохо.
– Пап, привет, – сказала я и поставила сумку с продуктами на стул. – Ну что опять?
Он поднял голову. Глаза красные, будто он не спал вечность.
– Сядь, Хана.
– Я стою нормально.
– Сядь, говорю.
Я села. Сложила руки на столе и с щемящим чувством стала ждать. За окном лаяла соседская собака, по трубам что-то гудело – старый дом, старые трубы.
– Я задолжал, – сказал он наконец.
– Знаю.
– Много.
– Сколько на этот раз?
Он назвал сумму, и я внутренне ахнула. Такие деньги мне не заработать нянечкой в саду ни за год, ни за два!
– Пап, ты же обещал. После того раза ты обещал… - смотрю на него с упреком.
– Я знаю, что обещал.
– Тогда зачем?!
– Мне казалось, что я отыграюсь.
Четыре слова, которые я слышала уже раз сто. Может, двести. С тех пор как умерла мама и отец нашёл себе это занятие – проигрывать деньги и верить, что в следующий раз ему обязательно повезёт.
Я встала и прошлась по кухне:
– И что теперь? В суд подадут?
– Нет, – сказал отец. И голос у него какой-то странный, тихий слишком. – Там… не такие люди. Они не в суд пойдут.
Я остановилась.
– А куда?
Он встал тоже. Подошёл к окну, повернувшись ко мне спиной. За окном серый двор, серое небо и голые деревья – середина осени, самое тоскливое время.
– Кредитор согласен на другое, – сказал отец. – Сказал, что возьмёт долг на себя. Выплатит за меня. Если…
– Если что?
Пауза. Долгая. Я слышала, как он дышит.
– Если ты поедешь к его брату. Жить.
Я не сразу поняла. А когда поняла – не поверила. Потому что такого не бывает. Потому что на дворе не средние века. Потому что я ему дочь, а не вещь на полке!
– Повтори, – сказала я очень тихо.
– Хана…
– Повтори, что ты только что сказал.
Он обернулся. И вот тут я увидела в его глазах стыд. Самый настоящий, мучительный стыд человека, который знает, что делает что-то непоправимое, но уже не может остановиться.
– Ты не волнуйся… Его зовут Джамбулат. Он из горного района. Живёт один. Ему нужна… помощь по хозяйству. Ты будешь там жить, вести дом, год – не больше. Брат его говорит – тебя не обидят. Он мне слово дал.
– Слово дал, – повторила я.
И вот тут что-то во мне сломалось, громко и страшно, как ломается то, что долго держалось из последних сил.
– Пап, ты понимаешь, что ты творишь? Ты понимаешь?!
– Хана, послушай…
– Нет, это ты послушай! – Я шагнула к нему. – Я твоя дочь! Твоя! И мамина! Ты помнишь маму вообще? Помнишь, как обещал ей? Как стоял у ее мертвого тела и говорил, что позаботишься обо мне?
– Хана, не надо…
– Как это не надо?! – Слёзы уже текли, я их не замечала. – Я работаю, отдаю тебе половину зарплаты на содержание дома, и молчу про твои долги, молчу про твоих дружков, которые приходят ночью! Я за всё молчу! А ты меня продаёшь! Из-за денег, которые проиграл!
– Это не навсегда…
– Год! – закричала я. – Год моей жизни! Я даже не знаю, кто этот человек! Вдруг он…
Я не договорила. Не смогла. Потому что не хотела произносить вслух всё то страшное, что могло случиться там, в горах. Бесчестье – в лучшем случае. В худшем – систематическое насилие и унижение.
– Он не тронет тебя, пообещал же, – сказал отец тихо.
– Ты веришь обещаниям незнакомого мужика?! – Я схватила его за рукав – впервые в жизни. – Пап, пожалуйста! Давай я найду деньги, возьму кредит, буду пахать на двух работах, на трёх – только не это! Я прошу тебя! Папа…
Я не помню, когда последний раз говорила ему «папа» вот так – по-детски, со слезами. Наверное, когда умерла мама. Тогда мне было восемь. Потом в нашей жизни появилась мачеха Марьям и ее завистливые дочери – Саида и Наиля. Они поселились в нашем доме, как три полноправные хозяйки.
Марьям работает в богатом доме сиделкой, но все деньги тратит на своих дочек. Сводные сестры не освоили пока профессий, обе ленивы, сидят дома, в своих комнатах, смотрят турецкие сериалы и ждут выгодного предложения о замужестве.
– Хватит истерик! – сказал отец, одёрнув руку. – Хватит выть!
– Пап… - смотрю на него ошарашенно.
– Хватит, сказал! – Он повысил голос, и я отступила на шаг, боясь, что он поднимет на меня руку. – Ты думаешь, мне хорошо?! Ты думаешь, я от жира это делаю?! Если я не отдам – они придут сюда, ты понимаешь? Сюда придут! И что тогда?!
– Иди в полицию!
– В какую полицию, Хана, очнись!
– Тогда продай что-нибудь, займи у своей жены Марьям, придумай же что-нибудь – ты же взрослый мужчина! Неужели это выход?
– Придумай! – Он засмеялся коротко и злобно. – Легко тебе говорить! Ты всю жизнь только и делаешь, что живёшь за мой счёт и умничаешь! Хоть раз, хоть раз в жизни… - Он задохнулся и замолчал на секунду.
А потом выкрикнул – и это ударило меня в грудь, как кулаком:
– Будь хоть чем-то полезной!
Тишина.
Собака за окном замолчала. Трубы перестали гудеть. Будто весь дом задержал дыхание.
Он смотрел на меня – и по лицу его прошла какая-то эмоция. Понимание, наверное. Того, что он только что сказал.
– Хана, я не…
– Я тебя услышала, отец. Когда он за мной приедет? Или сам отвезешь? – зло смахнула слезу.
– Джамбулат уже здесь. Сейчас ты с ним познакомишься.
Несколько секунд ничего не происходило. А потом открылась дверь.
Я ожидала чего угодно и приготовилась к худшему – к толстому самодовольному мужику, к старику с клюкой, к золотым зубам и масляному взгляду.
Но он оказался совсем другим…
Саида узнала об этом первой.
Не знаю, как – может, подслушивала под дверью, может, отец сам ей сказал. Она стояла в дверях моей комнаты с ядовитой ухмылкой.
– Я всё знаю, – сказала сводная сестра.
Я сидела на кровати, складывая вещи в сумку. Саида на два года старше меня, высокая, ухоженная, с вечно поджатыми губами. Её мать Марьям – вторая жена отца, и с тех пор они с сестрой Наилей жили здесь. В нашем доме.
А я так и не привыкла к их присутствию.
– Наиля! – крикнула Саида куда-то в коридор. – Иди сюда, она собирается!
Наиля появилась быстро. Младшая, ей семнадцать лет, похожа на сестру, только мягче лицом и иногда немного добрее.
Они встали в дверях рядом и со злорадством смотрели, как я укладывала свитер.
– И что, прямо вот так поедешь? – спросила Наиля. – К какому-то деду в горы?
– Ему сорокет, – сказала Саида с удовольствием. – Ты хоть представляешь? Совсем старик.
– Отлично представляю, - ответила я.
Воскресила в памяти образ, который видела несколько минут назад. Высокий, настоящий великан. Широкие плечи, тёмная одежда, тёмные волосы с сединой на висках, ухоженная густая борода и острый кинжал на бедре. Отец дал понять, что если не пойду сама – то меня поведут силой.
– Говорят, он нелюдимый совсем, – продолжала Наиля. – Живёт один, ни с кем не общается. Наверное, страшный, как… Саида, как кто?
– Как горный тролль, – хихикнула старшая.
Я аккуратно сложила второй свитер. Потом третий. Думала о том, насколько там холодно – в горах осенью.
– Хана, ну скажи хоть что-нибудь, – сказала Наиля, и в голосе её было что-то похожее на любопытство. Наиля вообще была не злая – просто шла за старшей сестрой, как собачка на поводке. – Тебе же страшно?
– Нет, – соврала я.
– Врёшь.
– Да пусть врёт. – Саида пожала плечом и осмотрела мою комнату взглядом хозяйки, которая уже прикидывает, что здесь переставить. – Слушай, а комната теперь освобождается… Нам больше не надо тесниться в одной комнатушке.
– Саида, – воззвала я. – Я ещё не уехала!
Она улыбнулась, и я почувствовала, как у меня сводит скулы.
– А что, тебе жалко? – сказала она. – Ты здесь вообще-то не хозяйка. Никогда и не была. Дом принадлежит отцу.
– Зато ты, значит, хозяйка?
– Ну, ведь папа нам с Наилей ничего такого не предлагал. – Она выдержала паузу. – Наверное, мы ему дороже, чем ты.
Внутри меня что-то дрогнуло. Я почувствовала это физически – как будто кто-то ткнул пальцем прямо в синяк. Отцу и в голову не придет продать кого-то из падчериц, ведь Марьям устроит ему взбучку даже за такие мысли. А меня некому защитить…
– Заткнись, – сказала я тихо.
– Что? – Саида приподняла брови. – Обиделась? Хана, ну смотри на вещи реально. Отец нашёл тебе хорошее применение.
– Саида, хватит, – сказала Наиля неуверенно, вполголоса.
– Нет, пусть скажет, – я встала. – Пусть договорит. Ты хочешь сказать, что я сама виновата?
Саида пожала плечом с видом человека, которому скучно объяснять очевидное.
– Я хочу сказать, что не надо быть такой… беспомощной. Жила бы своим умом, давно бы съехала, и никто бы тебя никуда не отдал. А так – ну сама посуди. Двадцать два года, работаешь за копейки, всё отдаёшь отцу. Ты не дочь, ты – прислуга. Была прислугой здесь, теперь будешь прислугой там. – Она кивнула куда-то в сторону окна. – Но есть нюанс. В горах у тебя будут новые приятные обязанности.
– Саида! – Наиля дёрнула сестру за рукав и сделала большие глаза.
– А что? Правда глаза колет?
Я промолчала, потому что знала – если открою рот, то скажу что-то такое, что спровоцирует громкий скандал. Или заплачу. Одно из двух.
Саида посмотрела на меня. Что-то в моём лице, видимо, её раззадорило, и она сделала шаг вперёд.
– Хана, ты вообще думаешь, что он с тобой будет делать там? Один, в горах, целый год? Думаешь, правда только полы мыть? Придется греть ему постель, это же очевидно.
– Саида, хватит! – Наиля дернула сестру за рукав.
– Молчи, – бросила та ей в ответ, не оборачиваясь.
Я почувствовала, как горло сжимается от ужаса. Потому что именно об этом я и думала каждую минуту – о своем предстоящем бесчестье. По истечение года, если меня вернут домой, на меня же больше ни один мужчина не посмотрит.
– Ты не знаешь, о чём говоришь, – сказала я дрожащим голосом.
– Зато ты знаешь? – Саида засмеялась. – Хана, ты наивная дурочка. Думаешь, одинокий голодный мужик не оприходует тебя в первую же ночь? Серьёзно?
– Прекрати!
– Или что? Заплачешь?
И вот тут я реально заплакала.
Не потому, что она меня сломала. Просто не выдержала. Слёзы пришли сами, неожиданно, как всегда бывает, когда держишься слишком долго.
Я отвернулась к окну, стиснула зубы, но было уже поздно – голос всё равно предал, дрогнул.
– Убирайтесь отсюда, – сказала я. – Обе.
Тишина.
Потом Наиля сказала тихо:
– Саида, пойдём. Оставь ее.
Саида отходит от двери и шепчет уже из коридора:
– Не обижайся, Хана. Я просто говорю, как есть. Лучше знать всё наперед, чем потом неприятно удивиться.
Дверь не закрылась – они просто ушли, оставив её открытой. Как будто даже закрыть ее за собой было лень.
Я стояла у окна и смотрела на серый двор. Слёзы текли сами по себе, я их не вытирала. Думала – вот ведь, умная Саида. Знает, куда бить, чтобы вывести меня на эмоции.
Собравшись, я взяла сумку и вышла.
Джамбулат стоял в нашей маленькой прихожей, и его присутствие делало её ещё меньше. Отец что-то говорил рядом, а он слушал или делал вид, что слушал.
Когда я вышла, он посмотрел на меня.
Я ждала чего угодно. Оценивающего взгляда – такого, каким смотрят на товар. Ждала ухмылки, или наоборот – недовольства, что так долго собиралась.
– Одна сумка? – спросил он, забирая у меня вещи.
– Да, – сказала я.
Он кивнул. Повернулся к отцу.
– Мы уезжаем.
И всё. Больше ни слова.
Я посмотрела на него украдкой. Профиль жёсткий, скулы резкие. Дикий горец, в присутствии которого боишься сказать хоть одно лишнее слово.
Слова Саиды крутились в голове – я гнала их, а они возвращались.
Думаешь, мужик сорока лет взял тебя полы мыть, оприходует в первую же ночь!
Джамбулат вёл машину молча, будто меня рядом не было вообще.
Я украдкой косилась на его профиль. Прямой нос, тяжёлая челюсть. Небольшой шрам над бровью – старый, давно зажившей. Интересно, откуда? Интересно вообще, кто он такой, этот человек? Что делает в горах один? Почему один?
– Вы давно знакомы с моим отцом? – набравшись храбрости, спросила я.
Пауза. Секунды три.
– Нет.
– А как вы вообще…
– Через людей.
Через людей. Понятно. Исчерпывающий ответ. Через каких людей? Кто решал мою судьбу за игорным столом? Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее – злость, обида, чувство острой несправедливости.
Город давно закончился. По обеим сторонам дороги тянулись поля – пустые, осенние, серо-жёлтые. Небо низкое, ватное. Ещё утром у меня была своя комната, своя жизнь – маленькая, пусть и не очень счастливая, но я сама себе принадлежала.
А теперь что?
– Там, куда мы едем… – снова начала я. – Там есть магазин хоть какой-нибудь?
– Есть.
– Далеко от дома?
– Километров двадцать.
– Двадцать, – повторила я. – Понятно.
Двадцать километров до магазина. Один человек рядом. Перспектива пугала, что тут сказать.
Я почувствовала, как что-то холодное проходит по спине – медленно, от шеи вниз. Воображение включилось само, как оно умеет, в самый неподходящий момент. Дом в уединении. Никаких соседей вокруг. И этот опасный человек рядом – большой, закрытый, непонятный. Что ему нужно от меня?
– А связь там есть? Телефон ловит?
Он помолчал чуть дольше обычного.
– Иногда.
– Что значит иногда?
– Значит – не всегда.
Я сцепила пальцы на коленях. Не могла молчать, но и злить его тоже не хотелось.
– А соседи? Рядом есть кто-нибудь?
Джамбулат повернул голову. Первый раз за дорогу – посмотрел на меня раздраженно.
– Ты боишься? – спросил он.
– Нет, – ответила немедленно.
– А зря.
Я уставилась на него, хлопая ресницами.
– Что – зря?
– Зря не боишься. Горы не прощают беспечности.
Он не стал говорить: не бойся, всё будет хорошо, я нормальный человек. А ведь мог бы успокоить! Любой другой утешил бы. Хотя бы из вежливости сказал бы что-нибудь необязательное и пустое, но тёплое. А этот ничего не сказал! Как будто моё спокойствие его не касалось.
Или ему было всё равно.
Ты боишься?
Да. Боюсь.
Боюсь так, что под рёбрами кусается что-то живое и холодное, и никак не унять это неприятное чувство.
Боюсь этого молчания, этих огромных рук на руле, этого нелюдимого лица, по которому ничего нельзя прочитать.
Боюсь того, что сказала Саида. Боюсь того, чего она не сказала – потому что не все страхи помещаются в слова.
Но показывать это я не собиралась. Ни за что.
***
Горы начались незаметно.
Сначала просто холмы по бокам стали выше. Потом дорога пошла на подъём – плавно, почти неощутимо. Я посмотрела в окно и увидела, что слева уже не поле, а склон, поросший лесом – тёмным, густым и беспросветным.
Дорога сузилась. Разметка пропала. Асфальт стал хуже – с трещинами и заплатками. Джамбулат не сбросил скорость, просто вёл ровно, привычно, как человек, который ездил здесь тысячу раз.
Потом дорога повернула, и я увидела горы.
Они стояли прямо перед нами – огромные, тёмные, с острыми гребнями, похожими на зубы. Небо над ними синее резкое, без той ватной мягкости, что висела над городом. Снег лежал на вершинах.
Красиво.
– Всевышний, – сказала я тихо.
Джамбулат покосился на меня – быстро, боковым зрением.
– Первый раз так близко видишь? – спросил он.
– Я еще ни разу не выезжала из дома так далеко.
– Скоро привыкнешь, – сказал он. Пауза. – Или нет.
Я посмотрела на него.
– Что значит – или нет?
– Некоторые не привыкают. Горы давят. Не всем подходит – жить вот так. Когда они со всех сторон.
– А вам подходит?
– Мне – да.
Воображение снова включилось – само, без спроса. Вот дом где-то там, между этих скал. Вот я внутри. Вот он входит в мою комнату, и деваться мне некуда, потому что горы со всех сторон, и связи нет, и двадцать километров до магазина…
Дорога шла вдоль обрыва. Я старалась не смотреть вниз. Там была пропасть, в которой клубился туман.
Лес по правую руку сменился скалами. Голыми, серыми, в рыжих подтёках от воды.
Дорога снова повернула. Теперь мы ехали выше – серпантин, плавный, но ощутимый. Уши чуть заложило. Я сглотнула.
– Ещё долго? – поерзав, спросила я.
