Страница 2 из 3
– Минут сорок.
Мы ехали уже два с лишним часа. За это время он сказал мне от силы тридцать слов. Да уж, разговорчивым его не назовешь.
Здесь темнело быстрее, чем в городе. Горы съедали свет с боков, и сумерки приходили раньше и гуще.
Я смотрела на дорогу впереди – узкую, уходящую в темноту между скалами – и думала, что это похоже на то, как я въезжаю в следующий год своей жизни. Узко. Темно. И не видно, что там меня ждет…
***
Фары погасли, и я увидела дом. Каменный, с мансардой.
Джамбулат открыл мою дверь. Я вышла, и холод ударил сразу, резко – с запахом хвои и камня.
– Холодно, – сказала я, застыв в нерешительности.
– Октябрь, – ответил он.
Затем взял мою сумку из багажника и пошёл к двери. Мне ничего не оставалось, как пойти следом.
В углу большой комнаты стояла печь – широкая, побелённая, с чугунной дверцей. От нее шло тепло.
Я огляделась.
Чисто.
Я ожидала запущенности – ну, мужчина один, в горах. Думала, будет грязная посуда, пыль, беспорядок. Но нет. Пахло деревом и чем-то травяным, немного дымом.
– Твоя комната, – сказал Джамбулат и кивнул на дверь в глубине.
Я прошла. Открыла дверь.
Небольшая комната. Кровать у стены – железная, с матрасом, застелена серым одеялом. Узкий шкаф. Окно – маленькое, выходит на тёмный склон. Всё.
Я поставила сумку на кровать.
– Туалет во дворе? – спросила я, не оборачиваясь.
– Нет. В конце коридора.
– Это хорошо.
Я обернулась. Он стоял в дверях, не заходил. Просто стоял, смотрел на меня. Ждал чего-то, или ничего не ждал – не поймёшь. Я напугана до смерти. Впервые наедине с мужчиной, да еще и на его территории.
– Ужин, – сказал он наконец. – На плите.
И ушёл.
На кухне стоял казан с мясом. Лепёшки лежали под полотенцем. Я смотрела на еду и думала: он же приготовил это всё заранее. Знал, что буду голодная после дороги.
И это выбивало из колеи больше, чем если бы он был груб. Грубость я понимала, к ней я храбро готовилась. А тут казан, лепёшки под полотенцем, чтобы не высохли – и это не укладывалось в ту картину, которую я нарисовала себе за долгие часы дороги.
Я ела и краем глаза следила за дверью. Джамбулат не появлялся. Тихо было за стеной – только дрова потрескивали в печи.
Может, пронесёт. Может, сегодня и не тронет?
После ужина я убрала со стола. Вымыла тарелку и поставила сушиться.
Шаги Джамбулата услышала раньше, чем он вошёл. Он встал в дверях кухни и сказал:
– Иди помойся, – сказал он. – Ванна свободна.
Это был приказ, завёрнутый в тонкую обёртку бытовой заботы.
– Спасибо, я может быть, позже, – ответила неуверенно, не глядя на него.
– Потом уже будет поздно. Иди сейчас. На полке найдешь бритвенный станок, воспользуйся им, если нужно. А я буду ждать тебя, – добавил он.
Я обернулась и непонимающе посмотрела на него. Джамбулат стоял передо мной в одной майке, открывающей его рельефные плечи. Свет керосиновой лампы и свечей падал на него, очерчивая жёсткие линии мышц. Он был красив той опасной красотой, от которой внутри всё сжималось, но не от восхищения, а от страха.
– Где ждать?
Он взглянул на меня так красноречиво, будто вопрос был глупым. Или неуместным. Кивнул куда-то в сторону коридора – туда, где была его комната.
– В своей спальне.
– А… зачем?
– Тебе разве не сказали, для чего ты здесь? – нахмурился мужчина. В его голосе прорезалось раздражение, будто я тратила его драгоценное время.
– Мне сказали: вести хозяйство. Убирать, готовить… – перечислила я, чувствуя, как слова вязнут в горле. С каждой секундой во рту становилось всё суше, а в груди разрастался ледяной ком.
Джамбулат хмыкнул, коротко и резко.
– Хозяйство? – переспросил он, делая шаг ко мне. – Хана, я мужик хоть куда, и сам себе хозяин. Ты здесь по другой причине.
– Тогда… – прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
– Ты здесь, – медленно, чеканя каждое слово, произнес он, – чтобы дарить мне наслаждение. Мне сказали, ты на всё согласна.
И вот тут я всё поняла.
Что меня жестоко обманули. Продали, как шлюху, какому-то мерзавцу отшельнику, которому стало скучно в глуши. В голове зазвенело, и я услышала собственный пульс – глухие, тяжёлые удары. Все эти разговоры про «работу по хозяйству» были ложью. Саида оказалась права!
– Тебе уже заплатили, так что не пытайся набить цену, изображая наивность, – бросил он раздраженно. – Иди уже, помойся. Я не люблю, когда попусту тянут время.
Я кивнула. Не потому, что согласилась. Просто мне нужно было, чтобы он замолчал. Чтобы перестал смотреть на меня этим тяжёлым, раздевающим взглядом.
– Хорошо, – сказала я. – Дайте мне немного времени.
Он отошел, и я рванула из кухни.
В ванной прислонилась спиной к двери и стояла так секунд десять, просто дышала, борясь с паникой. Мой собственный отец предал меня. Отправил в глушь, к чужому мужчине, зная, для чего я здесь на самом деле. Знал – и ничего не сказал. Смотрел мне в глаза и врал.
Гнев поднялся в груди горячей волной. Я стиснула руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Одно дело пугать себя страшилками, и другое – что они оказались правдой.
«Желаю тебе, отец, чтобы тебя мучила совесть, – подумала я с такой злостью, что даже удивилась самой себе. – Чтобы ты не спал ночами, вспоминая моё лицо, когда я садилась в ту проклятую машину! Чтобы деньги, которые ты получил, сгорели у тебя в руках. Чтобы каждый рубль напоминал тебе, кем ты торгуешь».
Затем я подняла голову и посмотрела на окно. Оно небольшое, под потолком. Ванна, а точнее повешенный чан, нагревался дровами. Но я так зла и несчастна, что мне сейчас не до купания.
Не соображая, что творю, встала на железную конструкцию, которая служила полкой, нажала на ручку и почувствовала, как она поддаётся.
Холодный воздух ударил в лицо сразу – горный, резкий, с запахом хвои и ночи. Снаружи была темнота.
А прыгать в темноту в горах – это не очень умная идея.
Но остаться – хуже.
Какое наслаждение может подарить неопытная девственница?
Сунула руку в карман. Телефон на месте. Да и что с ним делать в глуши? Бесполезный совсем!
Я подтянулась на руках. Протиснулась в окно плечом, нащупала ногой снаружи – там был карниз.
Спрыгнула.
Приземлилась на прошлогоднюю листву вперемешку с травой, колени подогнулись, но устояла. Темнота плотная.
Я повернулась и пошла, потому что бежать в горах ночью по незнакомой дороге можно ровно до первого обрыва.
За спиной дом стоял тёмным квадратом. Я не оборачивалась. Сделала насколько шагов, но вдруг резко остановилась.
Звук разорвал тишину ночи – протяжный, леденящий душу вой. Он поднялся откуда-то слева, из темноты, низкий и гортанный, полный голодной тоски. Вой оборвался так же внезапно, как начался, и на мгновение наступила мёртвая тишина.
И тут меня накрыло осознание.
Побегом я обрекаю себя на смерть. Здесь нет дорог, нет людей, нет спасения. Есть только ночной холод, голодные звери и лес, в котором можно заблудиться навсегда. А в доме Джамбулат. Жестокий, грубый, но хотя бы человек.
Лучше быть проданной в сексуальное рабство, чем растерзанной волками. Не так ли?
Я развернулась. Ноги, только что несшие меня прочь, теперь тяжело и нехотя потащили обратно. Каждый шаг отдавался в груди глухой болью. Я шла к дому, и с каждым метром меня всё сильнее трясло.
Поднялась на крыльцо, подняла дрожащую руку и три раза постучала.
Тишина.
Я постучала снова, сильнее. И тогда услышала шаги. Тяжёлые, неторопливые. Он не спешил. Он знал, что я никуда от него не денусь.
Щёлкнул замок, дверь приоткрылась.
Джамбулат стоял в проёме. Всё в той же майке, босой. Он не сказал ни слова. Только смотрел на меня исподлобья, тяжёлым, непроницаемым взглядом.
– Это было глупо, – вынужденно сказала я, опустив голову. – Отсюда не уйти.
Он посторонился, пропуская меня внутрь. Я вырвусь отсюда. Пусть не сегодня, пусть не завтра. Но сбегу. И когда вернусь домой, я заставлю отца ответить за всё! Он пожалеет, что продал меня, как вещь! А Джамбулат пожалеет, что купил!
Я вошла, не поднимая глаз. Руки дрожали, зубы стучали то ли от холода, то ли от страха. Стояла в прихожей, сжимая подол платья, и чувствовала себя пойманным зверем, который сам вернулся в клетку.
Джамбулат закрыл дверь и щёлкнул замком.
– Я даю тебе сутки, – сказал он. – Привыкнуть ко мне. Понять, что я не монстр, и ты здесь для того, чтобы скрасить мой досуг. Небесплатно заметь. Скоро начнутся дожди и отсюда не выехать. Так что придется привыкать, Хана. Ты знала, на что шла. Не думал, что это будет трудно для такой, как ты.
Для такой, как я? Он что, меня проституткой считает?
Джамбулат сделал паузу и вздохнул, и в этом вздохе послышалась усталость.
– После этих суток ты приступишь к своим обязанностям, – закончил он. – Ради которых я, собственно, и привёз тебя за столько сотен километров сюда. Утром приготовишь завтрак. Каша меня вполне устроит.
Он развернулся и пошёл в спальню.
– Спокойной ночи, – тихо сказала ему вслед. Хотя бы не тронул. А мог бы и наказать за попытку побега пожестче, чем готовка еды.
Дверь его спальни закрылась. И я осталась одна в тёмном коридоре, дрожащая, униженная, но зато живая…
Кашу я сожгла.
Поставила казан на огонь, ушла в комнату, легла на кровать и уставилась в потолок. Знала, что сгорит. Слышала запах. Лежала и думала – ну и пусть горит! Да, это называется саботаж. Ведь Джамбулат потаскухой меня считает, и мне обидно!
Когда вернулась на кухню, каша стала чёрная по краям, склеившаяся в один горелый ком.
Джамбулат пришёл с охапкой дров. Не говоря ни слова, он взял казан и вынес его во двор. Вернулся с чистым. Достал из шкафа крупу, поставил воду. Всё делал молча, как будто меня в комнате нет.
Я сидела и кипела. Мои эмоции искали выхода.
Но Джамбулат не обращал на меня внимания. Он сварил кашу и поставил передо мной тарелку. Налил нам чаю, сел.
Я смотрела на сваренную крупу, сдобренную сливочным маслом, и думала: ну давай же, скажи мне еще что-нибудь оскорбительное! Скажи, что у меня руки не из того места растут. Скажи что угодно, за что я смогу зацепиться и ответить.
Ничего.
Ел кашу и молчал.
И это было невыносимо.
С козами его у меня тоже не сложилось.
Джамбулат показал, как доить – один раз, молча, руками показал. Я смотрела и кивала. Думала – ну, руками сжимаешь, и всё. Что тут сложного?
Но сложного было много…
Коза, которую я назвала про себя Вредина, не давалась. Крутила головой и наступила мне на ногу с таким видом, будто сделала это нарочно и осталась довольна. Вот же... коза!
Вечером я сцедила в ведро меньше половины от того, что вышло утром у Джамбулата. Остальное – мимо, на руки, на землю, один раз даже себе на подол.
Уборка тоже не задалась. Я возила тряпкой быстро, по верхам, не отодвигала стулья, не залезала в углы. Поверхностная работа.
Он опять не сказал ничего. Просто вечером я увидела, что углы уже чистые. И под стульями чисто. А у порога – которым я вовсе пренебрегла – тоже.
Переделал, пока я страдала в своей комнате, размышляя, как мне дальше жить.
Теперь я стояла посреди кухни и смотрела на эти чистые углы, и чувствовала обиду, мне почему-то хотелось топнуть ногой. Глупо, по-детски – но хотелось.
Потому что, если бы он высказал мне: плохо вымыла, переделай – я бы ответила. Нашла бы слова!
Но он не говорил. Он просто делал всё за мной.
Молча. И это выводило из себя.
– Слушайте, Джамбулат, – не выдержала я. – Вы можете хоть раз сказать, что я всё делаю не так? Можете сделать мне замечание, как нормальный человек? Покричать, в конце концов?
Он посмотрел на меня без выражения.
– Зачем?
– Потому что это нормально! Потому что люди так делают! Потому что когда вы молчите и переделываете за мной всё сам – это… это…
Я замолчала, не найдя слов. Мне еще не приходилось раньше кричать на мужчину, требуя того, чтобы он меня отругал.
– Раздражает? – подсказал он.
– Да! Именно!
– Хорошо, – просто сказал он.
– Что – хорошо? – подбоченилась я.
– Значит, будешь делать сама. Чтобы не раздражало.
Я фыркнула, а потом, как вишенка на торте, уронила банку с молоком...
Это был уже не саботаж, просто руки устали, и банка выскользнула. Образовалась белая лужа на чисто вымытом полу. Повсюду осколки.
Я не плакала. Держалась. Злилась, упрямилась, молчала в ответ на его молчание – но не плакала.
Но сейчас была близко к этому.
Схватила тряпку и бросилась убирать – быстро, на коленях, собирала осколки руками, размазывала молоко тряпкой, не очень аккуратно, зато сама, всё сама…
– Осторожно, – сказал Джамбулат предостерегающе. – Порежешься.
– Я справляюсь, – ответила, не поднимая головы.
Он прошёл мимо – к шкафу, достал совок и щётку. Поставил рядом со мной на пол.
– Молока теперь нет, – сказала я.
– Утром надою.
– Я могу сама. Просто покажите ещё раз.
Я приручу эту рогатую Вредину, чего бы мне этого не стоило!
Встала с колен. Выбросила осколки, прополоскала тряпку. Руки были холодные, пахли молоком и… в крови.
Из ребра ладони сочилась тонкая алая струйка. Должно быть, порезалась об осколок, когда собирала их вслепую, на эмоциях. Даже не почувствовала в тот момент.
– Ой…
Зажала кожу пальцами другой рукой, но кровь всё равно просачивалась, тёплая и липкая. Глупо. Всё было глупо – и этот день, и эта банка, и мои дрожащие руки, и теперь ещё и это!
Я уже хотела сунуть руку под холодную воду, когда его голос остановил меня:
– Не смей!
Я замерла. Джамбулат шагнул ко мне, и я невольно отступила назад, упёршись спиной в край стола. Он взял мою руку – осторожно, но уверенно, и я почувствовала тепло его ладони. Это было так… необычно.
– Воду нельзя, – сказал он коротко. – Тут она жёсткая, только хуже сделаешь. Сядь.
Он кивнул на табурет, и я тут же села, потому что в его голосе прозвучала та властная нотка, которая не терпела возражений.
Джамбулат отпустил мою руку и отошёл к навесному шкафчику. Открыл дверцу, и я увидела аккуратно организованные полки: стерильные салфетки, жгуты, пластыри, какие-то ампулы. Всё разложено по категориям, как в полевом лазарете.
Я призадумалась.
Он вернулся с небольшим свёртком. Присел передо мной на корточки – я впервые видела его так близко. Опущенная голова, жёсткая линия подбородка, тёмные ресницы, тень от которых падала на скулы. Он не смотрел на меня, сосредоточенно разворачивая марлю.
Рука всё ещё кровоточила, и капля упала ему на штанину. Он не обратил на это внимания.
Сначала протёр рану какой-то жидкостью из маленького флакона. Я поморщилась – защипало.
– Потерпи немного, – бросил он, не поднимая глаз. Однако в голосе прозвучало сочувствие.
Потом начал перевязывать. И вот тут я поняла, что смотрю на его руки совсем иначе.
Движения чёткие, отточенные, без лишних жестов. Он наложил марлевую салфетку ровно, без складок, потом взял бинт и обмотал палец с такой аккуратностью, будто делал это тысячу раз. Край бинта он закрепил быстро, почти на автомате, и провёл пальцем по повязке, проверяя натяжение.
Всё заняло не больше минуты. Профессионально. Уверенно. Руки у него были большие, но двигались с удивительной точностью.
Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом.
– Вы врач? – спросила тихо.
Он замер. Мышцы его челюсти напряглись, на скулах заходили желваки. Он стиснул зубы так, что я почти услышала скрежет эмали. Но ничего не ответил.
Поднялся, убрал аптечку на место, закрыл шкафчик и, не обернувшись, вышел из кухни.
Я осталась сидеть с перевязанной ладошкой, с ощущением его рук на своей коже и с десятком новых вопросов в голове.
Он врач? Военный? Или что-то другое? И почему он так резко замкнулся, когда я спросила?
Я посмотрела на свою руку. Бинт лежал идеально. Красиво, даже аккуратно. И от этого почему-то стало ещё тревожнее.
Он умел лечить, но молчал об этом. И это молчание говорило громче любых слов.
Так к кому же я все-таки попала, и так ли ужасен этот человек, как я себе придумала?
Ответ я узнаю уже сегодняшней ночью…
Перед сном Джамбулат не велел мне бриться и идти к нему в спальню. Он не сказал мне ни слова. Просто куда-то исчез.
Без понуканий я сама пошла в банное помещение. Вода в чане была теплой, значит, он постарался.
Пар поднимался густыми клубами, смешиваясь с дымом от костерка. Я скинула платье, подошла к краю и опустила ногу в воду. Тёплая. Обволакивающе-горячая, но не обжигающая. Идеально.
Я погрузилась в воду с головой.
Блаженство.
Тёплая вода обнимала тело, расслабляя мышцы, которые ныли от непривычной работы. Я откинула голову на край чана и посмотрела в окно. Горы. Звёзды. Тишина. Подо мной потрескивали дрова, и жар от них поднимался сквозь воду, согревая мне спину и ноги.
Я закрыла глаза и позволила себе просто побыть в этой тишине. Не думать ни о предательстве отца, ни о предстоящей ночи с мужчиной. Просто чувствовать тепло. И впервые за долгое время мне стало почти хорошо.
Но ровно на пять минут.
Потом в голову полезли мысли. Навязчивые и колючие, как репейник.
«Нормальный верующий человек не покупает себе женщину на зиму, – подумала я. – Нормальный человек сразу женится. Делает с избранницей никах, и приводит жену в дом, а не привозит шлюху за деньги».
Я сжала край чана так, что побелели костяшки.
Джамбулат плохой человек. Он заплатил моему отцу и купил меня, как корову на ярмарке. Он не имеет права называться мужчиной. Он дикарь, который сбежал от людей, чтобы безнаказанно делать с женщинами всё, что пожелает.
Но тут же в голову полез другой голос:
«А почему тогда он не тронул тебя? Почему дал тебе сутки, а не взял силой в первую же ночь? Почему сам доит козу и моет пол, когда ты не справляешься, а не заставляет тебя работать до седьмого пота? Почему перевязал твою руку, как заправский фельдшер, и даже не попросил спасибо?»
Я замотала головой, отгоняя эти мысли.
Нет, нет. Он не заботится. Он приручает. И делает это для того, чтобы я привыкла, расслабилась, поверила. А потом – больно ударит. Все мужчины одинаковы. Нельзя верить ни одному их доброму жесту.
Но рука, перевязанная бинтом, всё ещё хранила тепло его пальцев. И это тепло не давало мне покоя.
Я вылезла из чана. Волосы намокли, по спине стекали капли, я кое-как вытерлась, натянула чистую длинную футболку и трусы, которые прихватила с собой.
Ноги сами понесли меня к его спальне. Я не знала, зачем туда шла. Хотела что-то сказать? Поблагодарить? Поругаться? Сказать ему, что я не та, за кого он меня принимает?
Я остановилась в дверном проёме. Дверь приоткрыта, Джамбулат спал.
Он лежал на спине, одетый в тёмную футболку, и его лицо закрыто рукой – широкая ладонь лежала поперёк лица, прикрывая глаза и часть лба. Борода топорщилась в стороны, грудь мерно вздымалась.
Он спал, и во сне не казался таким пугающим. Он казался… уставшим. Измотанным. И, несмотря на грубую внешность, беззащитным.
Я постояла ещё несколько секунд, чувствуя себя глупо. Потом тихо отошла от двери и вернулась в свою комнату.
Он проигнорировал меня, что бы это значило? Сутки истекли, но мужчина почему-то не стал пользоваться своим правом. Он заплатил, он привез себе женщину, но не трогает ее. Почему?
***
Проснулась я от того, что в доме слишком тихо. Не потрескивали дрова в печи, не слышно шагов по половицам, не звякала посуда.
– Джамбулат? – позвала неуверенно.
Тишина.
Я встала, оделась и вышла в коридор. Дверь в его спальню была открыта, постель аккуратно заправлена – так, как заправляют люди, привыкшие к порядку. Подушка холодная. Он ушёл давно.
На кухне меня ждало ведро с парным козьим молоком. Сам подоил Вредину.
Ну и хорошо, – подумала я, наливая себе кружку молока. – Пусть уходит. У меня будет больше времени осмотреться, чтобы понять, куда бежать в случае зверств с его стороны.
Я покормила кур, разбросав зерно по двору, и вернулась в дом. Сварила кашу на молоке – на этот раз она не горелая и не пересоленая. Поставила две тарелки на стол. Села ждать.
Прошёл час. Второй.
