Потому что не услышала самого главного – того, как уже некоторое время не мурчал Адвад. Я повернулась к своему брату и увидела, что тот, лежа у миски с молоком, почти не двигался.
Я взмахнула рукой и произнесла слова, призывая посох и Черное Пламя, но что-то встало на их пути. Что-то темное и тяжелое упало мне на плечи и заставило рухнуть на колени.
Я подняла взгляд выше и увидела, как темнеют белки Александра, а его зрачки постепенно наливаются цветом раскаленных углей в молодом костре.
– Ведьмак… – с трудом прохрипела я. – Что ты… наделал… Александр.
Он заключил сделку. Сделку с Дивом. Но совсем не ту, что заключила, когда-то, я. Совсем не ту…
Некогда мой друг, а теперь чудовище в облике человека, наклонился и вздернул мой подбородок, придвинув лицо так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лбу.
– То, что был должен, – прошептал он. – Как и ты. Каждые десять лет по одному младенцу в обмен на силу и вечную жизнь? Самый простой выбор, который мне только приходилось делать. А мы сможем родить много. Куда больше одного раза в десять лет.
Я попыталась дотянуться до ножа, спрятанного под широким поясом, но Александр щелкнул пальцами. Вспыхнули ярким, зеленым пламенем мои шкафы. Пеплом взвились книги и трактаты, а где-то среди них исчезала и старая сказка, которую мне в детстве читала матушка.
По ту сторону, на стенах, горели волшебные руны языка Дивов, сковывающие мою магию и силы.
– Я готовился к этому целый год, моя Императрица, – последние слова Александр произнес с неприкрытой, жгучей издевкой. – Не думай, что это просто блажь. Но, в память о детской дружбе, я дам тебе выбор. Ты либо отдашься мне сама и добровольно передашь мне корону, либо я заставлю тебя это сделать.
Я заглянула в его глаза, потерявшие последние остатки человечности. Где Александр отыскал путь в край Дивов? Как он нашел того, кто был готов заключить сделку, нарушавшую законы Двух Цариц? Как, всего за год, добился такой чудовищной силы? Все эти вопросы в тот момент меня абсолютно не волновали.
– Попробуй, – с трудом, едва проталкивая слова немеющим языком, произнесла я.
Александр натянул на лицо все ту же наигранную улыбочку и всплеснул руками.
– Сама выбрала, Анна. Я предлагал другое.
Он откинул борт камзола и вытащил из ножен длинный клинок, вырезанный из кости и покрытый рунами. Спокойно, даже нарочито медленно, он провел им по своей ладони, а затем, резким движением, вонзил мне в живот.
Я застонала от боли, но сдержала предательский крик. Он не добьется от меня такой привилегии. Никто, за все двадцать лет, не слышал криков Хозяйки Теней, и обезумевший от жадности чиновник не станет первым.
Но боль, постепенно, стихала, а рана стремительно затягивалась. Прямо на глазах кровь таяла розовым туманом, а рваные края стягивались. Вот только костяное лезвие, треснув, вдруг рассыпалось прахом, оставившим на моей коже вереницу символов.
Александр снова щелкнул пальцами, и письмена на стенах погасли. Я тут же попыталась призвать посох и не смогла. Меня скрутила такая боль, о которой я прежде даже не подозревала. Будто каждую клеточку тела, от пальцев до кончиков волос, погрузили в кипящее масло. Словно меня одновременно порезали тысячи листов бумаги, в ноги и руки вонзили мечи и копья, а в глаза воткнули длинные, зазубренные жала, попутно сжав голову чугунными тисками.
С трудом дыша, едва разбирая, что вижу, я отшатнулась к стеклу и тяжело задышала.
– Пока я не разрешу, Анна, ты не сможешь призвать ни Тени, ни Черное Пламя, – посмеиваясь, Александр отошел к креслу, к моему креслу, и нагло в него плюхнулся. – А если будешь усердствовать, то не добьешься ничего, кроме, разве что, своей смерти.
Я смотрела на него. На этого столь высокого, но, одновременно, такого маленького и, теперь уже, совсем не человека. Еще не монстр, но уже не смертный. Ведьмак. Создание порочного порыва и магии. Существо, которым, точно так же, как и мной, пугали маленьких детей, уча тех, кому стоит верить, а кому нет.
Жаль, что родители не успели рассказать мне о том, что враг предать не может. На это способен только друг.
– Гвар… – я пыталась позвать стражников, но те и сами пришли.
Мои верные Темные Рыцари. Девять, нет, десять воинов – облаченные в доспехи, они распахнули двери и вошли в кабинет.
– Господа, – Александр вальяжно махнул рукой. – Отведите нашу почтенную Императрицу в ее покои. Ее Императорскому Величеству нездоровится. И, думаю, ей потребуется… пара месяцев, чтобы осознать свое новое положение. И пусть она проведет их наедине с собой.
– Ваша светлость, – отчеканили рыцари.
– Что… что ты сделал с остальными? – с трудом спросила я, попутно отодвигаясь все дальше и дальше от опасливо приближающихся ко мне воинов.
– Корпус Темных Рыцарей был расформирован еще утром, Анна, – не стал скрывать Александр. – Уверен, найдутся те, кто не поверят в то, что завтра расскажут про твою болезнь народу. Будут и те, кто попытаются что-то разузнать и даже помочь, так что… именно поэтому всех, кто служил в корпусе, отправят в разные уголки Империи. Продолжать трудиться, разумеется, на благо народа. Ну а самых ретивых мы, так скажем, заставим исчезнуть. Конечно же вместе с семьями. Чтобы, как вы, моя Императрица, могли догадаться – не поднимать лишних волнений.
Я широко распахнула глаза. Мои воины. Мои верные воины, пролившие столько крови и принесшие столько жертв.
– Чудовище.
– Серьезно? – засмеялся Александр. – И это мне говоришь ты? После того, что сотворила на побережье?
– Чтобы выжило сорок тысяч тех, кому приказали нас остановить, монстр, а не чтобы захватить трон!
– Демагогия, – отмахнулся Александр, а предатели, облаченные в доспехи, которых не заслуживали, явно осмелели. – И, как видишь, я был прав, когда говорил, что тебе не стоит бояться пророчества той старухи. Как же утомительна была твоя привычка из-за этого ничего не брать из чужих рук, Анна. Но ничего. Скоро я тебя отучу и от нее тоже. Взять ее.
Рыцари рванули вперед, а я, наконец, добралась до неприметной ручки, открывавшей часть витража. Всем весом налегла на нее и… ничего не произошло.
Александр засмеялся.
– Я же сказал, дорогая невеста, что планировал все целый го…
Громадный, покрытый черной шерстью и шрамами, Инэ распахнул пасть и взревел, заставляя рыцарей упасть навзничь. Адвад взмахнул хвостом, но Александр успел призвать свой посох и окутать себя непроглядной, чернильной пеленой. Но даже так – удар Адвада выбросил монстра в коридор.
Мой брат, шатаясь, явно борясь со сном, вызванным отравой, бросился в мою сторону. Из последних сил, плохо разбирая, что вижу и что происходит, я схватилась руками за его шерсть. Адвад качнул могучей головой и забросил меня на свою спину.
Я помню, Малыш, как разбилось стекло, оцарапав мои руки и плечи. Помню, как кричали горожане, указывая на небо, по которому парил Инэ, уносящий прочь из столицы бывшую Императрицу.
Я помню тот день, Малыш.
И помню тот вечер, который оказался ничем не лучше дня, но об этом чуть позже.
Глава 2
Избушка
Про тот день я тебе уже рассказала все, что могла, Малыш, и возвращаться к нему мне больше не хочется. А вечер вышел ничем не лучше, и про него тебе тоже следует знать.
Адвад нес меня сквозь стынущее вечернее небо. Его огромные крылья все чаще сбивались с привычного ровного счета, дергаясь и трепыхаясь на каждом чересчур тяжелом взмахе. Где-то далеко внизу, скрываясь за горизонтом, оставался дворец с выбитым окном, через которое мы вырвались наружу. А вместе с ним исчезали разбросанные осколки и тонкий запах кислых заморских фруктов, навсегда отравивший для меня все на свете.
Остался лишь ветер.
На той высоте он скорее резал мне лицо, чем мягко обдувал его. Я помню, как мерзла. Лишенная своей магии, я больше не могла составить Адваду достойную компанию. И как же странно ощущался тот холод. Казался совсем чуждым даже нашим неизменно морозным краям, словно тянуло им откуда-то с дальнего, неведомого севера; из мест, где сроду не звучали голоса людей.
Колючие слезы стыли у меня на висках ледяными дорожками, и я не сразу поняла, что плачу вовсе не… даже сама не знаю почему, а от все того же ледяного встречного ветра и, может, немного, от непрерывной, выматывающей боли. Мои пальцы судорожно вплетались в шерсть на загривке брата, такую неожиданно тусклую и рыхлую.
Под ребрами у Адвада колотилось измученное сердце. Оно билось слишком часто и притом ощущалось невероятно слабым для такого громадного, могучего зверя. Будто бы стоит нам пронзить очередное облако, стоит обогнать следующую вольную ласточку, как Адвад свалился бы вниз. А вместе с ним я.
Но стоило мне поглубже вдохнуть стылый воздух, чтобы хоть как-нибудь дотянуться до своей запертой силы и удержать нас обоих в небе, как поперек груди тотчас натягивалась раскаленная проволока и руны проклятья Александра впивались мне в самую душу. Та сила, с помощью которой я двадцать лет маршировала по всему Холодному полуострову, теперь безучастно лежала во мне глухим, мертвым грузом. И за всякую попытку коснуться ее приходилось расплачиваться слепящей вспышкой боли.
– Сестра… – раздался усталый, едва слышимый голос. – Устал… больше… не мочь…
Крылья брата дрогнули в последний раз и, сложившись безвольными тряпками, подломились под нами. И без того стремительный ветер обернулся гремящей бурей, и мы провалились в холодную, смолистую бездну вечернего неба. Последним, что я тогда успела запомнить, были черные острые вершины сосен, рванувшиеся мне навстречу из густеющей темноты, а после мрак поглотил без остатка нас обоих.
«Пожалуйста… пощады! Пощады, Королевна!»
Очнулась я от запаха, еще прежде чем сумела открыть глаза или хотя бы пошевелить занемевшей рукой. Сверху, с потолка, тянуло сухой горьковатой пыльцой висевших там пучками трав. К ней, немного застенчиво, будто исподволь, примешивался густой смолистый дух тесаного соснового сруба. А еще глубже, под этими теплыми домашними ароматами, угадывалась прель старого древесного дупла, сырая и древняя, как сам этот окружавший избу лес.
Я узнала бы это место сквозь какой угодно наведенный морок.
Я лежала в избе моего давнего Учителя – той самой, куда меня, продрогшую десятилетнюю сироту, когда-то привела по снегу призрачная тропка, открытая мне Книгой Тайн.
Грубое шерстяное одеяло, пахнущее вперемешку псиной и полынью, кололо мне подбородок. Левое плечо стягивало тугим швом, и всякое неосторожное движение отзывалось в нем тупой, медленно разливающейся болью. Но куда страшнее недомоганий ощущалась поселившаяся во мне пустота.
Там, где всегда, сколько я себя помнила, ровно и горячо дышала моя магия, теперь зияла неприкрытая рана. И я, разумом и волей, все трогала и трогала ее изнутри, точно так же, как трогают языком саднящую лунку только что выпавшего зуба. Не пойми меня неправильно, Малыш, но я не помнила себя без этой силы. Я обменяла ее, когда-то, на собственное детство, и потерять нечто столь драгоценное было все равно что разом лишиться и зрения, и слуха, и самой кожи.
На короткий миг, против собственной воли, в моем сознании всплыла сцена из полузабытого прошлого. Вот я, заледеневшая и совсем одна на целом свете, стою на этом самом пороге, а из теплой смолистой темноты избы кто-то роняет мне навстречу всего два слова.
«Поздно. Заходи».
И мне, словно загнанной собаке, которой я тогда, сбежавшая от изменников во Дворце, и являлась, эта скупая, нелюбезная щель приоткрытой двери показалась едва ли не теплее материнских объятий. Следом я вспомнила и живой теплый комок шерсти, завернутый в мою последнюю одежду, а потом и тяжелый пыльный разворот ветхих страниц старой Книги под жадными, неумелыми пальцами уже не принцессы, но еще и не Императрицы.
И стоило мне поддаться воспоминаниям, как сквозь все это обжитое домашнее тепло я вдруг отчетливо ощутила холод. В жарко натопленной избе, поверх настоянного на травах уюта, по самому полу тянуло словно бы живой струйкой стужи. Она огибала тесаные ножки стола, неслышно крадясь куда-то в дальний темный угол. Огонь в очаге послушно кренился ей вслед, будто почтительно кланялся пробегавшему мимо незримому хозяину.
Я с трудом приподнялась на здоровом локте и обвела затуманенным взглядом полутемное, приземистое жилище.
На широкой лавке у дальней стены, в ворохе сбитой ветоши, лежал маленький, жалкий, сжавшийся в тугой комок зверь. Мой брат еще дышал, но между одним его вдохом и другим зависала такая долгая, мучительная заминка, что я всякий раз успевала замереть от ужаса, прежде чем впалый бок Адвада вновь приподнимался.
– Брат! – воскликнула я и едва не свалилась с узкой кровати.
Прежде густая и блестящая, его шерсть свилась грязными колтунами, и местами сквозь нее просвечивали обнаженные, в болезненных проплешинах бока. Огромный, привыкший заслонять меня собою от целого мира, Инэ внезапно оказался столь же слабым и потерянным, как и его собственная сестра.
Я кое-как сползла с теплой лежанки и, игнорируя острую боль в плече, опустилась рядом с ним на колени. Я зарылась дрожащими пальцами в этот тусклый мех, ожидая привычного звериного жара и озорливого:
– Сестра? – вот только мне ответила лишь тишина и сдавленное мяуканье. А там, под шерстью, я ощутила чужую, склизкую прохладу, какой не бывает и не должно быть в живом и теплом теле. От его запавшей мордочки тянуло кисловатым, нехорошим духом застарелой болезни, забивавшим собою даже сухой запах трав, хрустевших под самым потолком.
И я потянулась к нему так, как тянулась к этому миру всю свою жизнь. Так, как меня научили. Не руками, а самой своей сокровенной, потаенной сутью. Хотела расслышать сквозь его надсадный хрип измученное маленькое тельце и тихо, ласково попросить его воспрянуть, удержаться здесь, со мной, ожить наперекор всему.
Но едва моя воля скользнула за невидимую, столь привычную прежде грань реального и волшебного, как печать вновь дала о себе знать. Поперек моей груди плеснуло кипящим маслом; под ногти всех десяти пальцев разом загнали раскаленные тонкие занозы, и весь белый свет на долгий, нескончаемый миг померк от боли.
Я повалилась на жесткую лавку, рядом с угасающим братом, и долго лежала так, не в силах ни вдохнуть, ни заплакать в голос. Если бы я вообще вспомнила, как это – плакать.
Почти двадцать лет назад я нашла его вот таким же беспомощным комком. В потайной, забытой решительно всеми комнатке царской казны, где сама же и пыталась спастись от вероломной знати, разгоряченной успехом собственного заговора. С того самого дня мы не разлучались с ним ни на минуту. И в походе, и во дворце, он один на всем белом свете звал меня сестрой и любил безо всякой корысти.
И вот теперь я, Хозяйка Теней и Черного Пламени, злая ведьма, чья армия сравнивала с землей вражеские замки и крепости, топила корабли на реках и захватывала целые страны, не могла согреть и сберечь одно-единственное родное мне сердце.
Я еще не знала тогда, какую непомерную цену с меня вскоре спросят даже за одну только попытку его спасти.
Дверь избы, без единого стука, сама собой распахнулась. В дом ворвался тугой порыв стужи, мотнул на темном окне ветхую занавеску и пригнул к самому шестку игривое пламя в очаге. Там, на пороге, завернувшись в холодное дыхание бесконечной зимы его владений, стоял мой давний Учитель.
Я подняла на него глаза и, как водилось всегда, не сумела различить его лица.
Стоило мне всмотреться в какую-нибудь одну отдельную черту, как она тут же ускользала и расплывалась, словно я ловила усталым взглядом дрожащее отражение в быстро бегущей воде. И только глаза его сверкали твердо и ясно, отливая ледяным цветом зимнего неба в тот ранний предрассветный час, когда ночь уже отступила, но солнце пока еще не поднялось над восточным краем земли.
– Костлявая старуха бежала за тобой всю дорогу, принцесса, вплоть до самого моего порога, – без малейшей тени упрека проговорил он негромко, попутно разглядывая меня сверху вниз. – Хорошо, что у твоего брата оказалось на диво упрямое сердце. И хорошо, что я смог его услышать.
Голос его словно звучал не из груди, а долетал до меня откуда-то издалека. Принесенный тем же самым сквозняком, так по-хозяйски стелившимся по полу. А когда учитель шагнул ближе к лавке, я заметила давнюю, знакомую мне особенность. Звук его шагов чуть запаздывал и доносился до ушей на короткий удар сердца позже, нежели простецкие лапти касались струганых половиц.
– Спасибо, что помог, – выговорила я, и в собственном голосе услышала не столько благодарность, сколько одну лишь ржавую горечь. – Хотя милосерднее было бы не вмешиваться, Див.
– Милосердие никогда не было моей сильной стороной, принцесса, и ты это знаешь, – ответил он спокойно. – Просто терпеть не могу, когда работа идет прахом.
– Стало быть, я снова чья-то «работа»? – тонко усмехнулась я. – За сегодняшний день я уже второй раз, старик, слышу нечто подобное.
Он не ответил на острый укол, а лишь перевел сияющий взгляд на свернувшегося комочком кота. Мне, как и прежде, не требовалось ничего спрашивать – Учитель заранее знал, что именно меня тревожило больше всего.
– Яд в нем непростой, замешанный на темной и недоброй ворожбе, – он наклонился, потянулся пальцами к шерсти Адвада, но так той и не коснулся. – Я придержал его, как сумел. Отвел твоего брата от самого края. Но выгнать эту отраву до конца уже не в моей власти.
– Не в твоей власти… не в твоей власти, старик? – процедила я сквозь плотно сжатые зубы. – Так же, как не в твоей власти было и все остальное? Или ты просто опять не хочешь вмешиваться, Див? Что для тебя жизни смертных, правда? Искра над костром и не более того.
Мне было больно, Малыш, и, может, поэтому мне хотелось, чтобы больно стало и Учителю. Но что Вечному терзания смертных.
– За все на свете положена своя плата, Анна, – он, кажется, даже не заметил моей тирады. – и за магию тоже. Особенно за магию… Зверь твой выживет и, когда-нибудь, снова вернет себе силы. Когда – не скажу, потому как сам не знаю. А большего покуда не проси.
В груди у меня поднялась злая, бессильная благодарность, смешавшаяся со старой, еще ученической колкостью. Это он когда-то показал мне изнанку мира и вложил в осиротевшего ребенка силу, которой пугают теперь по всем княжествам непослушных детей; это он сделал меня тем, чем я стала, и оттого я не умела понять, чего во мне к нему больше – той самой благодарности или давней глухой обиды.
Учитель никогда не был со мною ни добр, ни жесток – он попросту был, и наша с ним близость всякий раз напоминала мне родство огня и снега, не способных сойтись вплотную, но и расстаться им тоже, раз за разом, оказывалось не под силу.
– Ты всегда умел вовремя оказаться рядом и при этом ничего не сделать, – выдохнула я ему прямо в лицо.
Он лишь чуть склонил голову набок, не то соглашаясь со мною, не то едва заметно усмехаясь моей застарелой дерзости.
– А ты всегда, принцесса, легко находила самое сокровенное, но не замечала очевидного. В этом твоя главная беда. И, пожалуй, моя тоже, раз так и не сумел тебя научить.
И только тогда, наконец оторвав взгляд от учителя, я заметила в избе третьего. В дальнем, самом темном углу, на низенькой грубой скамейке, сидел ребенок и смотрел прямо на меня. Сидел он настолько неподвижно, что я не сразу отличила его от вороха теней, дрожавших по бревенчатым стенам. За все то время он… оно не моргнуло и не шелохнулось ни единого разу.
Дети так не глядят на чужих и страшных взрослых: в их живых глазах всегда хоть что-нибудь да промелькнет, страх ли, голодное любопытство ли, да пусть даже робкое ожидание. Но его взгляд касался меня ровно и спокойно, будто он разглядывал не живого опасного человека, а далекую, ничего для него не значащую картину.
Та живая струйка холода, что без устали кружила по всей избе, доходила и до его угла – и неизменно обтекала мальч… это создание Дивов стороной, не тронув на нем ни единого волоска. Оно сидело посреди ютящегося рядом с нами тепла так, словно находилось не в самой избе, а на чьем-то выцветшем рисунке этой самой избы. И ни жар очага, ни ползучая стужа, ни все столь разнообразные запахи дома его совсем не касались.
Между ним и всем живым миром словно пролегала тонкая, незримая преграда, да и сам мир, кажется, давно махнул на существо рукой.
– Кажется, ты заметила, – с улыбкой произнес Див, проследив направление моего взгляда. – Но вновь, как и прежде, не замечаешь очевидного.
Я смотрела на ребенка так, как привыкла за долгие годы войны смотреть на донесения лазутчиков и чужие крепости накануне приступа. Я холодно и трезво прикидывала, что он, собственно говоря, такое и чем способен оказаться мне опасен.
И все же где-то на самом дне этой расчетливой отстраненности что-то слабо и совсем непрошено дрогнуло, будто я уже видела этот странный, немного отчужденный взгляд.
Я тут же отмела пустую блажь, списав на мимолетное наваждение. Усталость, предательство, проклятье темной магии и крепкий удар о землю смутят даже самые ясные головы.
– Я могу снять с тебя руны, Анна, – сказал вдруг учитель, переводя взгляд на мой живот. – Печать Александра. Я могу ее развеять. Но тебе придется кое-что для меня сделать.
От услышанных слов мне сильнее всего захотелось достать нож и полоснуть им по избе. В конечном счете она ведь, как и сам старик передо мной, не была настоящей. А нет ничего более неприятного для Дивов, нежели железо.
Один раз сегодня я уже слышала нечто подобное, произнесенное тем же приторно заботливым тоном.
Но я промолчала, а старик, все тем же то свистящим, то ухающим голосом продолжил:
– За один год и один день ты выучишь этого мальчика слушать сокровенную суть вещей, – произнес он так, будто говорил о чем-то столь же обыденном, как… не знаю… сорвать цветок с клумбы. – Сумеешь – и в тот же самый час я развею чары Александра и к тебе вернется вся твоя сила.
Я прищурилась. Я всегда знала, Малыш, что нельзя верить никому из народа Вечных. Тем более – Дивам. Может быть, они, по законам мироздания, и не могли врать и всегда говорили правду, но тем не менее оставались лучшими лжецами.
Возможно, мне бы стоило научиться не верить еще и друзьям детства, но сделанного уже не изменишь.
– И в чем подвох, старик? – я отодвинулась чуть назад – подальше от этого странного существа. – Вернешь мне силу, но я не смогу ей пользоваться так же, как прежде? Или должна буду и дальше обучать твоих кукол или что там за тварь ты посадил в углу? Пожалуй, я предпочту просто сдохнуть.
Учитель и бровью не повел. Во всяком случае мне так казалось, потому что лица я все так же видеть не могла.
– Трижды будет сказано и трижды будет услышано, что я лишь сниму печать Александра и больше вмешиваться в твою жизнь не стану, – все тем же ровным тоном произнес старик.
«Трижды сказано и трижды услышано» – непреложный закон для всех Дивов. Если заставить их трижды ответить на какой-то вопрос или трижды что-то сказать, то они уже больше не смогут жонглировать своей правдой так, чтобы обмануть собеседника.
– А что до твоих слов о куклах, принцесса…
Он повел подбородком в сторону темного угла, где по-прежнему недвижно сидело молчаливое нечто.
– Он не из простых смертных, но и не из числа Вечных, – с небольшой заминкой продолжил Див. – Он не отсюда, Анна. И такого, как он, никто, кроме тебя, обучить не сможет. Я бы все равно, рано или поздно, обратился к тебе, но судьба, как ей и свойственно, имеет собственные планы.
Судьба… меня еще в детстве успели утомить вечные разглагольствования Учителя на тему судьбы. Я в нее никогда не верила. И мне было плевать, оставалось ли наше с ней чувство взаимным.
Если бы судьба действительно существовала, то маленькая девочка погибла бы еще тогда, двадцать лет назад.
– И что же он тогда такое, этот твой мальчик? – спросила я, покосившись на неподвижную маленькую фигурку. – Ты говоришь, что он не отсюда. Тогда кто его отец, кто мать? Где ты его вообще отыскал?
– Тебе незачем знать ни его роду, ни его племени, чтобы выучить его сокрытому, – слишком быстро ответил Учитель. – Знай лишь, что пришел он издалека и что времени у него отмерено ровно столько же, сколько и у тебя. Ни единым часом больше. Остальное только запутает тебя понапрасну.
Я коротко и горько рассмеялась, и тот тут же отозвался резкой болью в зашитом плече.
– Как же, старик, ты прикажешь мне его учить? – спросила я не без злобы. – Ты сам только что видел: я не в силах даже самые простые лечебные чары для Адвада сотворить.
Вместо ответа учитель сделал один-единственный шаг, пересекая им всю избу от начала и до конца. Сухой рукой, причудливо напоминающей ветвь плачущей ивы, он едва уловимо провел у самой моей груди, не касаясь при этом даже ткани платья.
Внезапно я почувствовала, как из тугого, в добрую сотню тонких нитей сплетенного узла, мертвым грузом давившего мне на спину, кто-то медленно и осторожно вытянул одну-единственную прядь. Все прочие остались на месте, безжалостно врастая в самую мою душу, но той одной не стало. И в стиснутой, скованной груди вдруг приоткрылась узенькая щелочка, через которую полился едва ощутимый ручеек моей магии. Но даже этого хватило, чтобы я задышала чуть свободнее.
– Отныне раз в день, от рассвета и до рассвета, ты сможешь сотворить самое простое и крохотное заклинание, – сказал он тихо. – Расслышать чужую свежую царапину и попросить ее затянуться. Уговорить сонный уголек в остывающем очаге снова заняться огнем. Шепнуть брошенному в землю семечку, чтобы скорее проклюнулось к свету. Унять перепуганного зверя или заплаканное дитя. Но только ради другого. Не ради себя. И не во вред. Накрепко это запомни, принцесса.
Он промолчал, и уже знакомая вспышка немыслимой боли на миг ошпарила живот.
– А потянешься, как прежде, к своим Теням и Черному Пламени, руны убьют тебя в тот же самый миг. Этого я менять не стану.
– Предположим… – медленно проговорила я, не сводя с него глаз. – Предположим я снова что-то могу, но… я уже не помню, старик, когда в последний раз использовала малые заклинания. Семечки прорастать? Царапины закрывать? Я тебе какая-то деревенская ворожея, что ли? Чему такая, как я, способна научить ребенка, кроме как…
Я не договорила. Мой голос заглушили те проклятые крики, что ни на одну ночь не отпускали меня с проклятой битвы у Антуа.
– Разрушать умеет всякий, кому досталось в руки достаточно силы, – не дрогнувшим голосом, заставляя меня поежиться, отозвался Див.
Я лишь отвернулась в сторону. Не потому, что меня задели слова старика… да и что Див может знать о мире смертных.
– Чтобы проверить, как ты справляешься с нашей сделкой, принцесса, – старик поднялся и подошел к котелку, где тихонько булькало какое-то варево. – как и ты сама когда-то, так и это дитя пройдет три испытания.
Ну разумеется… ну разумеется все не могло быть так просто. Дивы и их вечные загадки…
– Хорошо. Пускай… Допустим, что я соглашусь, – проговорила я без особого энтузиазма. – Но что будет, если мальчик оступится? Кто из нас двоих заплатит за это – он или я?
– Ты, – сказал учитель просто. – Не пройдет он хоть одного из трех испытаний – и я заберу твою силу. Все, чему когда-то тебя научил. Все, что у тебя есть. Я все верну себе обратно. Ты останешься простой смертной, Анна. Мальчику же я не сделаю никакого зла. С него и взять-то пока нечего.
Я лишь горько усмехнулась.
– Стало быть, я должна поставить на кон всю свою жизнь, поставить Империю, с которой Александр за год успеет сотворить… да я даже не знаю что… И все это ради чужого молчаливого ребенка, которого впервые вижу, – медленно произнесла я. – И от того, сумею ли я научить его за год тому, чему ты учил меня все три, зависит… зависит… вообще – все?
– Ты верно поняла мое условие, – ровно кивнул он.
– А испытания твои – какие они? – спросила я, по старой привычке выпытывая у будущего противника, раз уж старик теперь предстал передо мной именно в этом свете, все, что тот готов отдать. – Когда ты придешь и чего станешь требовать от этого… мальчика?
– Приду без зова, когда сам сочту нужным, и в лицо не назовусь, – ответил он. – Чего потребую – увидишь в свой срок, и ни единым мгновением ранее. Скажу тебе лишь одно наперед: его будущие способности подчинять себе ветра и камни, умение ходить среди облаков или оживлять тени мне без надобности. Этого я уже с лихвой насмотрелся в твоем исполнении.
Я посмотрела на Дива, немного вальяжно помешивающего варево в котелке, которого на самом деле не существовало, в доме, где я, по сути, никогда не бывала. Такая вот магия Вечных. Все, что видят глаза – лишь ложь и обман. Нечто нереальное, но оттого не менее материальное.
Прости, Малыш, что так странно звучит. Дивов нельзя ни описать, ни нарисовать, их можно только увидеть, при этом ничего не видя.
– Зачем тебе все это, Учитель? – спросила я тихо. – Какое тебе дело до странного мальчишки? Зачем тогда, раз не хочешь помочь, ты двадцать лет назад вложил силу в осиротевшую девчонку, а теперь, когда та ей требуется больше, чем когда-либо прежде, заставляешь играть в какие-то дурацкие игры? Ты хоть понимаешь, чем это все грозит? Не только мне самой, а всей Империи! Ответь! Потому как в моих глазах ты сейчас мало чем отличаешься от жадного до власти идиота, продавшего душу Темному Диву. Так что, если, в кои-то веки, заблагорассудится твоей Вечной голове, ответь мне хоть один-единственный раз. Ответь нормально. Без своих постоянных головоломок и загадок.
Он долго молчал. И пока хранил тишину, живая струйка стужи на полу будто окрепла и покрылась легким инеем, а пламя в очаге пригнулось почти к самым углям.
– У меня свои причины, Анна, – обронил он наконец, и в голосе его не прозвучало ни гнева за мою дерзость, ни желания как-то оправдаться. – И, поверь, больше всего на свете я бы хотел тебе их объяснить. Хотел бы, чтобы ты могла меня выслушать и понять. Но я не смог добиться этого за три года и три дня, что ты провела со мной в стране Вечных, так что вряд ли у меня получится что-то изменить всего за один смертный час. Но я верю или даже… надеюсь, что придет срок – и ты, быть может, поймешь их сама. А покуда тебе довольно знать одно: зла я тебе не желаю. И все, что делаю – делаю лишь из любви к той маленькой, измученной, но очень доброй девочке, оказавшейся в стужу на пороге моего дома. Верить мне или нет – твой выбор, но это так.
Я смотрела на его спину и прекрасно отдавала себе отчет в том, что пытаться что-то разузнать у изворотливого Дива, все равно что кулаками по ветру молотить.
– А ведь я была немногим старше его, – проговорила я чуть глуше и с чуть более осязаемой горечью. – И чему же ты выучил меня тогда, Учитель? Помнишь? Ты научил меня, как оживлять тени, призывать пламя и бури, не щадить ни себя, ни других. А теперь ты требуешь, чтобы я учила это непонятное создание чему угодно, но только не тому, чему наставлял меня ты сам? Откуда же мне взять то, чего мне самой не дали?
Он обернулся через плечо и долго смотрел на меня своими светлыми глазами. И впервые за весь вечер в них словно что-то дрогнуло. Только слишком глубоко запрятанное, чтобы я сумела разобрать, что именно.
– А кто сказал тебе, принцесса, что отдать можно лишь то, что прежде получил сам? – обронил он совсем тихо. – Реки берут начало не из других рек, а из голого камня да талого снега. И я точно помню, что учил тебя совсем иному… Обо всем, что ты перечислила, трижды будет сказано, ты узнала сама.
Слова застряли у меня в горле непривычным горьким комом, и я так и не нашлась, что ему на это ответить.
Я перевела тяжелый взгляд с него на чуть слышно, через силу дышащего Адвада, потом снова на безмолвного ребенка в углу, и наконец опять на занятого помешиванием Учителя. Где-то в темноте за спиной, на лавке, делал свой тяжкий, прерывистый вдох умирающий брат, а впереди, за скупыми словами учителя, маячила одна только запертая магия и загубленная Империя, ради которой я…
Могла ли я отказаться?
Так же, как и двадцать лет назад, могла не возвращаться обратно во дворец.
Иными словами – не могла.
У меня был долг, Малыш. Перед родителями, перед родиной, перед, в конце концов, самой собой. Я на протяжении двух долгих десятилетий строила нашу страну не для того, чтобы ее в одночасье разрушил какой-то безумец!
Никакого выбора у меня не было. Ни тогда, ни сейчас. И мы оба прекрасно это понимали.
Я пыталась увидеть эту сделку холодно и по-солдатски, как прежде видела сотни безнадежных битв. Увидеть, отбросив в сторону и уязвленную гордость, и застарелую обиду.
На одной чаше весов лежала вся моя сила, а с нею и любая надежда однажды поквитаться с тем, кто меня предал, и вернуть Империи шанс на светлое будущее; а на другой оставались чужой молчаливый ребенок и целый год жизни, о которой я понятия не имела.
Но за свою жизнь я оказывалась и не в таких тупиковых ситуациях, а после все равно находила узкую лазейку там, где ее не видел больше никто.
– Хорошо, – наконец-то произнесла я тем же тоном, которым когда-то отдавала приказы своим рыцарям отправляться в атаку, из которой не всем им было суждено вернуться обратно. – Год и один день. Я выучу твоего мальчишку, а после забуду и про него, и про тебя, старик, как про страшный сон.
Я сказала это так, будто речь шла об очередной зимней кампании на западных рубежах, и тогда еще совсем не догадывалась, Малыш, что соглашаюсь вовсе не на то, о чем думала.
– И вот еще что. Напоследок, – произнес учитель, и его голос будто долетел до меня откуда-то совсем издалека. – Помни, что жить тебе придется отныне так, как живут на белом свете простые смертные люди. За голову беглой Императрицы скоро посулят столько золота, что искать тебя кинутся по всем дорогам и весям, заглядывая под каждый придорожный куст. Хлеб, кров и то, что смертные называют деньгами, добывай теперь сама, своими руками: ни титула, ни казны, ни магии и ни единого воина за спиной у тебя больше нет.
Я слушала его и все никак не могла взять в толк, как женщина, что недавно повелевала целой империей, станет выпрашивать себе ночлег и краюху хлеба у вовсе незнакомых людей.
– А что с Адвадом? – спросила я.
– Как я уже говорил, он выживет, – терпеливо повторил учитель. – К утру встанет на лапы и понемногу наберется сил для дороги. Но вольным открытым небом ему теперь полетать доведется еще очень нескоро. А теперь пойдем. Провожу тебя, принцесса.
Уже у самого порога, когда холодная стужа снова потянулась было ему навстречу, учитель остановился и обернулся ко мне ненадолго.
– И запомни самое главное, Анна, – его глаза внезапно затянулись той самой лазурью, от которой теперь придется отказаться моему брату. – Когда настанет самый важный час, то не повтори своей ошибки.
– Это какой такой ошибки? – спросила я, теряя терпение. Бесконечные загадки Учителя успели надоесть мне еще в детстве.
– Скажи я тебе прямо – ты не поймешь и за сотню лет, – ответил он. – А сама за один год и один день, быть может, еще и успеешь.
Я лишь рассмеялась ему в лицо.
– Знаешь, старик, из-за кого при моем дворе появилось правило – «говори прямо или не говори вовсе»?
Я хотела было сказать что-то еще, обязательно колкое и обидное, и открыла уже рот, но не успела.
Теплый, дымный, настоянный на травах и сосновой смоле мир волшебной избы вдруг повело куда-то вбок. Пространство потекло во все стороны разом, словно тот самый акварельный рисунок, на котором очутились мы с мальчиком, смазали движением мокрой ладони.
Истаяло без остатка тепло, дым растворился в меди молодого рассвета, бревенчатые стены раздались вширь и сгинули вовсе, а на смену им хлынул совсем иной, незнакомый луговой воздух. Влажный и густо настоянный на разогретой золотым солнцем траве. Под босыми ступнями, вместо струганых половиц, я внезапно ощутила теплую, мягкую дорожную пыль.
Со всех сторон вокруг поднимался ленивый утренний стрекот степных кузнечиков, а щедрое солнце сплетало на моих плечах золотистый плащ.
Я стояла посреди пыльного, разъезженного тележными колесами царского тракта, под распахнутым настежь летним небом, и не сразу поверила, что все это и впрямь творится со мною наяву. На сгибе локтя у меня тихо посапывал отощавший, но уже несомненно живой Адвад, доверчиво пригревшись на самом солнцепеке. А в одном лишь шаге от меня, все такой же безмолвный и неподвижный, стоял на дороге чужой ребенок и смотрел ровно в ту же сторону, куда глядела теперь и я сама.
Впереди, там, куда уходила, петляя меж пологих зеленых холмов, белесая лента тракта, в дрожащем воздухе угадывались черепичные крыши и приземистые башенки маленького незнакомого городка.
А за спиной у меня не оставалось больше ровным счетом ничего: ни столицы с дворцом, ни высокого трона, ни верных моих Темных Рыцарей, ни единой живой души на всем белом свете, что назвала бы меня по имени и узнала в лицо. Где-то там, я даже не знала где именно, стелился один только стылый пепел всей моей прежней, отгоревшей дотла жизни, и ветер уже неспешно разносил его без следа по чужим придорожным полям.
Но вот что странно, Малыш. В самой глубине этой звенящей внутренней пустоты, где по всем приметам полагалось бы выть безнадежности или хотя бы скулить простому человеческому страху, тихо и осторожно вдруг зашевелилось что-то совсем иное. Что-то до того легкое и непривычное, чему я тогда еще попросту не умела подобрать верного имени.
Я отмахнулась от собственных мыслей и бросила на мальчика быстрый взгляд.
– Идем, – коротко сказала я ему и, не обращая внимания, пошел ли он следом, отправилась вперед по тракту.
Проклятые Дивы…
Глава 3
Дорога
Рассвет в то первое утро в изгнании занимался на удивление медленно и без особой ретивости, словно и ему не хотелось будить остывшую за ночь степь. Я брела по царскому тракту на восток. Туда, где у самой кромки земли едва различимый городок выдавал себя лишь тонким дымком над крышами.
Солнце поднималось мне навстречу, выжигая росу с придорожной травы.
Капли испарялись прямо на глазах, и над склоненными стеблями вился легкий пар, стелившийся среди полевых цветов и таявший в теплеющем воздухе. Прежде я смотрела бы на все это с высоты спины Адвада, теперь же роса дымилась у самых моих стоптанных подошв.
От каждого моего шага пыль поднималась мелким сухим облачком, оседала на подоле черного плаща и серым налетом забиралась в его складки. Она скрипела даже на зубах, мелкая и горьковатая, отдающая привкусом растолченной колесами дороги, и сколько бы я ни сжимала губы, та все равно просачивалась внутрь и похрустывала при каждом движении.
– Жара… сестра… жара… опустить меня… ты делать только жарче…
Но один только звук голоса Адвада вселял в меня надежду. Я наклонилась и опустила давно уже очнувшегося брата на дорогу.
А в то же время под плотным сукном по спине медленно стекал пот. Он собирался между лопаток и полз вдоль позвоночника тонкой щекочущей струйкой, заставляя прилипать к коже нагретую на солнце ткань.
Двадцать лет, Малыш, я не знала ни этой испарины, ни ломоты в усталых ногах. Теперь же измученное тело напоминало о себе каждые несколько метров.
Но тяжелее всего давалось ощущение голода.
Прежде это слово оставалось для меня пустым, неосязаемым звуком. Чем-то, что случается с другими. Я знала о его существовании, но понятия не имела, что это такое на самом деле. Теперь же незнакомое слово внезапно обернулось живой сосущей пустотой под ребрами. Где-то у самого пупка словно стянулся холодный узел, и от него по всему телу расходилась вязкая слабость. Живот скручивало, в висках мутно звенело, и стоило мне на миг остановиться, как перед глазами наплывала серая муть, а земля упорно кренилась под ногами куда-то прочь от измученных стоп.
И всякий раз, стоило мне поддаться и попытаться перевести дух, как о себе тут же напоминала стертая до крови пятка. С каждым шагом грубый шов сапога вжимался в свежую ссадину. Короткая злая боль простреливала ногу до самого колена, заставляя меня едва заметно припадать на правый бок.
– Теперь больно… сестра… но не жарко… а скоро молочко, сестра? – Адвад насилу передвигал лапы у самой моей ноги.
– Не знаю, брат, – честно ответила я, прикрывая глаза от беспощадного солнца.
Я обернулась посмотреть, что происходит с нашим новым знакомым. В первый раз за последние несколько часов. Признаться, Малыш, из-за всего, что происходило, и всех новых, незнакомых мне ощущений, я попросту забыла о его существовании.
А мальчик не отставал ни на шаг. Сколько ему было лет? Семь, восемь? Ростом на ладонь ниже полутора метров, в каких-то до ужаса смешных серых штанах, не очень ловко, скорее даже почти бездарно, расшитых желтыми цветочками. В белой льняной рубахе, красной тряпичной жилетке и в кепке с такой толстой строчкой, что казалось, будто ее буквально смастерили на коленке. В простых башмачках, подпоясанный конопляной веревкой, он улыбался и аккуратно тянул палец к бабочке.
