Простой, белокрылой бабочке, опустившейся на цветок. А мальчик улыбался, демонстрируя ямочки на пухлых щеках и забавно морща маленький нос. Чуть щурил зеленые глаза и то и дело посмеивался. Его черные волосы вихрились на ветру, а сам парнишка словно вообще не испытывал никакого дискомфорта из-за палящего солнца. Может быть, он был привычен к подобного рода погоде? Но откуда тогда старик его привел и…
– Слышу… колеса… сестра… кто-то… едет, – голос Адвада заставил меня оторваться от мальчика и, все так же козырьком ладони прикрывая глаза, вглядеться вглубь тракта.
Не так далеко от нас, минутах в десяти езды, поднимались клубы дорожной пыли. Я уже было обрадовалась и даже собиралась что-то прокричать, как краем глаза заметила нечто, выбивающееся из общего антуража.
Адвад.
Пусть и не в обличии громадного Инэ, но он все еще выглядел не совсем обычным котом. Разве что я провела в избе Дива куда дольше одной ночи (что легко могло статься правдой) и теперь у смертных котов за спиной тоже волочатся по земле два широких крыла.
Я прислушалась к своим ощущениям и убедилась в том, что Учитель не обманул. Во мне действительно теплились силы на одно-единственное, маленькое заклинание.
– Эй… – я помахала рукой в воздухе, привлекая внимание странного ребенка. – Иди сюда. Первый урок будет.
Мальчишка, отвлекшись от бабочки, даже не думавшей пугаться его пальцев, сверкнул белоснежной улыбкой и подбежал ко мне. Признаться, его бесконечный шквал явно неисчерпаемой энергии немного действовал мне на нервы.
– Смотри и… – я снова осеклась и скорбно вздохнула. Я ведь понятия не имела, как учить кого-то магии. – В общем, пока просто смотри. Понял?
Мальчик промолчал.
– И отвечай, когда к тебе обращаются, мелюзга, – процедила я.
На мгновение я испугалась, что ребенок либо вообще говорить не может, либо попросту не знает языка Холодного полуострова.
Мальчишка кивнул головой.
Что же, язык он знал, а вот пользоваться им…
– Ты можешь говорить? – спросила я, чувствуя, как сердце замирает.
Несносное создание задумалось, а затем пожало плечами и вновь широко улыбнулось. И, видят Боги, эти белоснежные зубы с прорехами должны были вызвать во мне волну раздражения, смешанного с пренебрежением. Пока я здесь, не пойми где, вожусь с отродьем Вечных, Александр рушит все, что я так долго строила. Но, видимо, я слишком обрадовалась, что хотя бы смогу общаться с этим исчадьем, пусть даже и в одностороннем порядке. При этом, Малыш, не то чтобы я горела каким-то особенным желанием, но… порой мы делаем то, что должны делать.
– Смотри внимательно, – повторила я.
Адвад лежал в траве, прячась под тенями от полевых трав и цветов, неспособных толком защитить измученного Инэ от палящего солнца. Но мне было достаточно и этого.
Подобрав подол платья, я опустилась рядом с братом на корточки и поднесла ладонь к теням. Стоило подуть даже самому крошечному, самому слабенькому ветерку, как травы уносило в сторону и тени тут же исчезали. И будь сейчас здесь прежняя я, даже таких крохотных, мимолетных полосок тьмы мне бы хватило, чтобы соткать нам плащи из прохлады, но… я не могла.
Все, на что у меня хватило сил, это лишь прислушаться к тому, как сверкали капли росы, переливаясь искрящимся мерцанием в лучах небесного светила. Я пропустила между пальцами их блики, наполнила свой разум их крохотными отражениями, после чего произнесла слова, которые нельзя сказать смертным языком. И потому я, складывая заклинание, нашептала их своим разумом и волей.
На моих пальцах на краткий миг появилась вуаль, сшитая из солнечных зайчиков, которой я укрыла Адвада, надежно спрятав под ней его крылья. И тут же ощутила, как сила вновь покинула недра моего сознания. Старик не обманул. Всего одно, единственное, самое крохотное заклинание в день.
– Понял? – спросила я, поворачиваясь к мальчику.
С прежней улыбкой, ни на мгновение не задумываясь, он отрицательно покачал головой.
– О Боги… – протянула я, начиная постепенно представлять, насколько долго продлится следующий год.
Благо переживать мне долго не пришлось, так как уже вскоре с нами поравнялась самая обычная телега, которую только можно себе представить. Скрипящие рессоры, ободранные, местами и вовсе подгнившие бортики, груженная мешками и тюками соломы. Ее тянул немолодой конь, то и дело трясущий башкой и отбивающийся хвостом от гнуса. И, судя по следам на крупе, не очень-то успешно.
– Привет, красавица, – жуя соломинку, приподнял… соломенную шляпу сухонький старичок.
Я едва сдержалась, чтобы не… если честно, не знаю, что я собиралась сделать, потому как любое решение, кроме следующего, привело бы к самому худшему.
– Здравствуйте, любезный, – ответила я и едва было не сделала книксен.
Старичок чуть приподнял брови, отчего его лицо стало похоже на сморщенный, вытянутый кабачок.
– Служанка чья-то, что ли? – проворчал старичок. – Говоришь так же красиво, как выглядишь… – он повернулся и посмотрел на мальчика, спрятавшегося у меня за спиной и теперь немного смущенно оттуда высовывавшегося. – Понесла, что ли, от того, от кого не должна была. Солдатский он? Сбежала?
Я бы могла соврать что угодно, но три года, проведенных с Дивами, научили меня, как говорить так, чтобы тебе поверили.
– Нет, – только и ответила я.
Но дело не в том, что именно я сказала, а в том, как я это сделала. Слегка отведя взгляд в сторону, чуть прикрыв ладонью мальчика и при этом позволив голосу едва заметно дрогнуть. Малыш, если бы ты только знал, сколько раз я пользовалась данной наукой, общаясь с иностранными послами… у старичка не было и шанса.
– Понятно-о-о, – с улыбкой, чуть шевеля забавными усами, протянул он. – Сбежала?
Я только кивнула.
Старичок резко заозирался по сторонам и, перегнувшись с козел, испуганно прошептал.
– Не украла ничего? А то нам тут беглые воровки ни к чему.
– Любезный, у меня ни монеты, – я продемонстрировала открытые, раскрасневшиеся от жары, ладони.
Старичок окинул меня сомневающимся взглядом, после чего снова посмотрел на мальчишку и Адвада.
– Впервые вижу, чтобы кот себя как собака вел, – присвистнул он и, покопавшись в походной сумке, достал обмотанную обрывком циновки бутылку.
Чуть ослабив пробку, он протянул ту нам.
– Нагрелась уже наверняка, но…
Я уже протянула руку, чтобы схватить столь вожделенную воду, как услышала уже много лет преследовавший меня старушечий хрип:
«…как за один день примешь помощь из рук благодетеля и недруга…»
Несмотря на зной, по спине пробежался легкий холодок, и я попыталась улыбнуться старичку настолько мило, насколько умела. А я, признаться, вообще не умела, так что неудивительно, что тот слегка вздрогнул и отодвинулся назад.
– Ослабла я, любезный, боюсь, уроню. Можете, пожалуйста, на бортик поставить.
– А… да, конечно, – спохватился старичок и поставил на край козел.
Я тут же схватила бутыль, легко откупорила пробку и сделала несколько жадных глотков. Налила воды в ладонь и помогла попить Адваду, жадно лакавшему теплую влагу шершавым языком. И все бы ничего, если бы… не ощущение, что меня тянут за подол.
Ах.
Ну да.
Мальчишка.
Сдерживая порыв прикрикнуть на сорванца, я дождалась, пока Адвад напьется, повернулась к ребенку и отдала тому бутылку. В предсказании ведь говорилось только про «брать из рук», а не отдавать из них что-то. Казалось бы, мелочь, но магия дело, пусть и далекое от реальности, но весьма точное.
– А строго вы с ним, красавица… – не без одобрения хмыкнул старичок. – Но оно и правильно. Мужчина должен уметь терпеть. Как зовут-то хоть вас, госпожа беглая служанка?
– Анна, – ответила я, не видя никакого смысла скрывать настоящее имя.
– Как Ее Императорское Величество, прям, – хохотнул старичок. – В ее честь назвали вас, молодое очарование?
Любой иной придворный, позволивший бы себе столь фривольное обращение, уже потерял бы язык, сословный чин, имение и свободу. Отправился бы на восток рыть засечные линии.
– Именно так, – ответила я.
– Понятно-о, – снова протянул старичок. – Как хоть оказались здесь, Анна? Такая девушка вы и без сопровождающего, еще и за городом… боюсь представить, какого страху вы натерпелись.
– Меня подвезли торговцы, но наши дороги разминулись этим утром.
– А, торговцы, – щелкнул пальцами старичок. – Точно-точно. Скоро же ярмарка деревенская будет. Ну да. Им-то в Зацветье делать нечего.
Я едва сдержалась, чтобы не воскликнуть… что-нибудь. Зацветьем назывался город в бывшем княжестве, принадлежавшем семье Тирад. Они отказались добровольно поднять наши штандарты. И это несмотря на мою протянутую им руку. Протянутую даже после того, как они несколько десятилетий грабили наши южные рубежи, щедро окропляя здешние поля кровью наших крестьян и тех редких солдат, которых удавалось набрать мелкопоместным дворянам.
По итогу от семьи Тирад не осталось ничего. Как и от их княжества, ставшего нашей первой провинцией. Ах, нет, Малыш. Вру. Какой-то небольшой баронский род вовремя понял, что к чему, и присягнул на верность Мирграду.
– А вы туда путь держите? – я махнула рукой к городку. – В Зацветье?
– Ну да, – кивнул старичок и принял от мальчишки опустевшую бутылку. – Вон, распродам по лавкам, чем земля приросла. Ну и самому прикупить надо по мелочи. Точильный камень для косы, новую бечевку взамен перетертой, ну и соли пуд-другой, – он загибал заскорузлые пальцы и сам же сбивался со счета.
Потом старичок махнул рукой назад, в сторону соломы, и подвинулся на козлах.
– Чего зря пятки бить? Залезай, красавица, раз нам по пути. Пешком ты до вечера протопаешь, а так к обеду доедем.
Дважды уговаривать меня в тот день не требовалось. Я подсадила мальчишку на задние балки телеги. Тот, с прежней неуместной радостью, тут же забрался в солому. Адвад мягко и почти бесшумно запрыгнул следом сам. Я устроилась последней, отыскав местечко между тюками.
Телега дернулась, скрипнула всеми рассохшимися досками и покатила. На каждом ухабе колесо подбрасывало нас вместе с соломенной трухой.
– Трясет… сестра… а молочка… все нет… – недовольно пожаловался Адвад у самого моего локтя.
– Потерпи, брат, – мысленно отозвалась я. – Может, и будет тебе молоко.
Адвад выразительно мявкнул и уложил почти невесомую голову мне на колени.
Впервые за все утро я позволила себе спокойно подумать. Прятаться мне предстояло именно здесь, в землях бывшего княжества Тирад, мной же стертого с карты. Никому не придет в голову искать беглую Императрицу в пепле ее собственной победы. Лучшего убежища, пожалуй, и не сыскать на всем Холодном полуострове. Оставалось спрятать поглубже осанку, выговор и привычку отдавать другим приказы. Беглая служанка вряд ли смотрит на других людей сверху вниз. И уж точно не пытается управлять ими одним движением брови.
– А делать-то что в городе думаешь? – спросил старичок, не оборачиваясь.
– Работу найду. Угол какой-нибудь, пока не осмотрюсь. Затем… пока не знаю, если честно.
– Угол, – он хмыкнул и причмокнул на коня. – Угол нынче удовольствие не из дешевых.
– Дорого?
– Не то слово. Ярмарка на носу, так что каждый мечтает содрать втридорога, – старичок угрюмо покачал головой. – За комнатенку с тебя, Анна, три шкуры спустят, а потом еще и спасибо скажешь.
– А подешевле нигде?
– Подешевле – это к кому-нибудь в работницы податься. Может, кто согласится кров за труд предоставить, – старичок задумчиво пожевал свою соломинку. – Но, если честно, тяжело тебе придется, красавица. Молодая, одна, да еще с дитем на руках.
– Справлюсь.
– Все так поначалу говорят. А после плачут.
Я едва не усмехнулась доброму старику в спину. Знал бы он, насколько близок к правде и далек от нее разом. Опыта за плечами у меня было заметно больше, чем виделось со стороны. Ведьмы ведь перестают стареть… Но в чем старик не ошибся, так это с тем, что мне редко доводилось разговаривать с простым народом. Куда чаще компанию для бесед мне составляли послы, князья и закованные в железо военачальники.
– А сама-то откуда будешь? – не унимался он. – Выговор у тебя пусть и витиеватый, но чудной немного. Не наш, не здешний.
– Издалека, – обронила я и отвела взгляд к полю. – С севера.
– С севера, – уважительно протянул старичок. – Со столичного приграничья, что ли? То-то ты бледная такая.
Он удовлетворенно кивнул сам себе и принял мою полуправду за чистую монету. С севера… Если бы старик только знал, с какого именно.
– А чего малец твой все молчит? – старичок оглянулся на ребенка. – Язык проглотил?
– Болел в младенчестве сильно, – не задумываясь, ответила я. – С тех пор и молчит. Понимает все, а говорить не говорит.
– Бывает, – сочувственно покивал старичок. – У соседки внук такой же был. Ничего, отойдет со временем. А может, и нет. Как Боги пошлют.
Мальчишка в ответ только улыбнулся еще шире и помахал старику рукой. Тот растроганно крякнул и снова отвернулся к дороге.
– Руками что-то делать умеешь? – спросил он немногим позже. – И я не про то, чтобы кому-то платье надеть или там по поместью с уборкой. Такие только Его Светлости барону нужны, но не советую. Сам, конечно, не видел, но, по слухам, служанки у него не то чтобы сильно задерживаются.
– Готовить умею, – ответила я.
Он удивленно приподнял свои кустистые брови.
– Стряпуха, что ли? Господская?
– Вроде того.
– Это хорошо, это дело, – старичок одобрительно поцокал языком. – Сытый человек злым не бывает. Моя покойница так всегда говорила.
– Покойница?
– Жена моя, – он немного помолчал, глядя на дорогу. – Восьмой год как похоронил. Вот и мыкаюсь один со своим хозяйством. Хозяйством… пропади оно, Анна, пропадом. Все бы отдал, чтобы еще раз ее волос коснуться.
Я промолчала, потому как понятия не имела, что говорить в подобных ситуациях. Я, в целом, вообще не была уверена, что когда-либо прежде вела подобные беседы.
Тебе же, Малыш, я объясню все чуть честнее, чем доброму старику. Готовить я научилась вовсе не потому, что мне так захотелось. Во всяком случае – не совсем поэтому. Просто так, наверное, бывает, когда маленькая девочка сидит за столом и не может понять, что именно происходит. Не может понять, почему ее матушка и отец хрипят, страшно корчатся и скрюченными пальцами до крови вспарывают собственные глотки.
С того самого дня, как моих родителей отравили, я не доверяла свою еду ни единой живой душе. Готовила всегда сама. Впоследствии дворцовые повара меня за это тихо ненавидели. Косились, шептались за спиной, но перечить не смели. Зато я дожила до своих лет, а добрая половина моих недругов – нет. Так из перепуганной сироты и вышла, как выразился старичок, стряпуха.
Телега меж тем взобралась на пологий взгорок, и на город, наконец, открывался ничем не прикрытый вид.
Зацветье располагалось в неглубокой ложбине у самой излучины реки. Черепичные крыши спускались уступами к рыночной площади. Над печными трубами висел сизый дымок, и даже здесь, вдали, за укреплениями, пахло хлебным жаром. Приземистые башенки старой стены давно осыпались по верхам. К воротам тянулись чужие телеги, и дорога понемногу оживала. Где-то впереди уже гомонил, дышал и стучал колесами живой человеческий муравейник.
– Вот и Зацветье, – старичок приосанился, словно сам его выстроил. – Городишко небольшой, но по-своему уютный, красавица. К ярмарке, правда, народу набьется под завязку.
– Большая ярмарка будет?
– На всю округу, – кивнул старичок. – Из дальних сел приедут, с того берега тоже примчат, – он махнул ладонью, кивнул на дорогу. – Видишь, телеги потянулись? Это все к нам. Три дня будут гулять, торговать и барагозить. Куда же без этого.
– И здешняя власть не против?
– Власть? Ты про барона, что ли? Да ему-то по… – старичок осекся, прокашлялся и продолжил. – Все равно Его Светлости. Он с каждого воза мзду берет, так что ему только в радость, – старичок поморщился и сплюнул соломинку. – Ну да тебе до того дела не должно быть. Тебе бы крышу где-то над головой сыскать.
Справедливо… какое мне сейчас дело до властей, явно не совсем честно соблюдавших указы Парламента.
– А заночевать где-то можно?
– Можно, если деньги есть. А если нет… – он почесал в затылке. – Стряпать, говоришь, умеешь… В судьбу не верю, но, может, и судьба. Слушай, Анна, сходи к Марфе. В «Кривой петух».
– «Кривой петух»?
– Трактир у самой площади. Вдова там одна за хозяйку, Марфой зовут, – старичок понизил голос, будто кто-то мог его подслушать. – Баба прямая, как оглобля, и языкастая. Но не злая. Руки у нее вечно не доходят, а постояльцев и выпивох хоть отбавляй. Мужа ее в армию забрали лет десять назад. Потом, в первый же месяц, похоронное письмо прислали и пару монет пособия. С тех пор тянет все одна. Может, пристроит тебя. Но не обещаю. Сам тебе тоже ничем помочь не смогу. Ты уж прости, красавица.
– Спасибо, любезный.
– Да чего там, – он отмахнулся. – Скажешь, что с Павлом приехала. Меня там всякая собака знает.
У самой площади старичок придержал коня. Я ссадила мальчишку на утоптанную землю и спрыгнула следом. Ноги после телеги затекли и слушались плохо. Адвад же мягко соскочил и сразу прижался к моему сапогу.
– Будь здорова, красавица. И ты, малец, мать слушайся.
Мальчишка в ответ только просиял щербатой улыбкой. Старичок усмехнулся, тряхнул вожжами и покатил дальше. Телега заскрипела и потерялась среди торговых рядов.
Я осталась стоять посреди чужого, гомонящего города. Площадь кипела предъярмарочной суетой и не желала меня замечать. За что я была лишь признательна. Торговцы сгружали с возов мешки, бочки и плетеные корзины. Где-то визжала свинья, где-то бранились из-за места под навесом. Пахло рыбой, навозом, свежим тесом и горячими пирогами разом.
Но не прошло и пары секунд, как на меня отовсюду начали глазеть прохожие. Не все, но многие, и довольно цепко. Молодая женщина в дорогом, но запыленном плаще плохо вписывалась в местную картину. С ребенком в нелепых обносках и тощим котом у ноги – тем более.
Прежде один такой взгляд стоил бы случайному смельчаку очень дорого. Больше, чем тот был бы готов заплатить. Теперь же мне приходилось опускать глаза и спешно проходить мимо. Беглой служанке не пристало мериться взглядами с прохожими.
– Сестра… много людей… и пахнет рыбой… а молочком – нет, – пожаловался Адвад, жмурясь от шума.
– Потерпи еще немного, брат, – отозвалась я и прибавила шагу.
Мальчишка крутил головой во все стороны и едва не отстал у лотка с медовыми пряниками. Я ухватила его за шиворот и подтолкнула вперед. Странному созданию глазеть по сторонам явно хотелось куда больше, чем поспевать за мной.
У дальнего края площади приметила я пустой, заброшенный лоток. Доски его рассохлись, навес обвис и выцвел добела. Кто-то воткнул в щель меж досками засохший букетик полевых цветов. Должно быть, прежде здесь чем-то торговали. Я скользнула по нему взглядом и тут же забыла. Мало ли пустых лотков на свете.
Найти трактир оказалось делом совсем нехитрым. Над покосившейся дверью висела облезлая вывеска. На ней красовался небрежно намалеванный петух. И впрямь донельзя кривой. Краска местами вздулась и осыпалась пестрыми чешуйками. Одна петля просела, а дверь висела чуть набок. Изнутри тянуло жареным луком, кислым пивом и подгоревшим хлебом.
Заведение явно знавало лучшие времена, что читалось буквально с самого порога. Зато оно стояло у самой площади, на бойком месте. При живых руках и толковой хозяйке здесь можно было бы развернуться. Я поймала себя на этой мысли и тихо хмыкнула.
Корону потеряла, а торгашескую жилку, выходит, нет. Война, в конце концов, дело весьма не дешевое.
Я толкнула перекошенную дверь и шагнула в полумрак трактира. Несколько посетителей лениво подняли головы и снова уткнулись в кружки. В углу дремал, уронив голову на стол, какой-то пьянчуга. За стойкой грузная женщина яростно вымешивала тесто. Руки ее были по локоть в муке, а лицо раскраснелось от жара. Седеющие пряди выбились из-под платка и липли к вискам.
– Закрыто для дармоедов, – не поднимая глаз, бросила она. – Выпить надумала – садись и жди. За милостыней проваливай, пока не выломала тебе оставшиеся зубы.
– Я не за милостыней, – спокойно ответила я. – Мне сказали, что вам нужны рабочие руки.
Женщина наконец оторвалась от теста и с головы до ног смерила меня оценивающим взглядом. Усталым, цепким, но явно не сулящим каких-либо поблажек.
– Руки мне нужны. Рабочие. А вот это, – она кивнула в мою сторону, – на них мало похоже. Я рабочей девки перед собой не вижу. Только барышню в дорожной пыли. Такие за час у плиты в обморок падают.
– Барышня умеет готовить, – ровно, но настойчиво парировала я.
Хозяйка немного зло хмыкнула.
– Все умеют, пока не встанут к печи на двенадцать часов кряду, – Марфа фыркнула и снова склонилась над тестом. – Ходят тут, прости Боги. Одна белоручка краше другой. Проваливай!
Спорить было бессмысленно, и я просто осталась… ждать. Молчание иной раз действует вернее любых уговоров. Этой науке меня тоже выучили еще в детстве. Правда, за столами переговоров, а не за стойкой трактира.
Не прошло и двух часов, как Марфа снова покосилась на меня, а потом на притихшего у моей юбки мальчишку. Что-то в ее обветренном лице на миг дрогнуло и тут же спряталось.
– Твой? – кивнула она на ребенка.
– Мой, – не моргнув, соврала я.
– Отощал-то как, – она вытерла ладони о передник и протянула мне через стойку краюху хлеба. – На, хоть мальца своего покорми. Кожа да кости. Того и гляди подохнет прямо здесь. А мне потом страже объясняй, откуда у меня труп и какая-то дура не местная.
Хлеб из ее руки я не приняла. Вместо этого я мягко указала на край стойки.
– Положите сюда, пожалуйста. У меня руки грязные. Не хочу вас испачкать.
Марфа замерла с краюхой в руке и посмотрела на меня с откровенным удивлением.
– Брезгуешь, что ли? – почти с прежней злобой спросила она.
– Не брезгую. Просто в дороге уже давно.
Она хмыкнула, но хлеб все же опустила на доски стойки.
– Чудная ты. Ну да в моем заведении кто только не чудит. Тут у каждого свои тараканы в голове.
Я взяла краюху со стойки и протянула ту мальчишке. Тот покрутил ломоть в руках и зачем-то поднес к свету. Есть он, похоже, и не думал вовсе. Мальчик просто разглядывал хлеб, будто видел подобное впервые в жизни. Потом он отломил кусок и аккуратно положил перед Адвадом. Себе он не оставил ни единой крошки.
Марфа проследила за этим и нахмурилась.
– Чудной у тебя малец. Сам голодный, а кота кормит. И взгляд, как у старика столетнего.
Спорить с этим мне совсем не хотелось. На стойке оплывала сальная свеча с длинным нагаром. И стоило мальчишке скользнуть по ней взглядом, как дрожащий огонек вдруг замер. Пламя вытянулось ровным язычком и больше уже не металось из стороны в сторону. Я списала все на сквозняк и собственную усталость. Думать об ином у меня попросту не было сил.
– Так что насчет работы? – вернула я разговор в нужное русло.
Марфа отерла лоб тыльной стороной ладони и тяжело вздохнула. Видно было, что отказывать ей не очень-то и хочется, но соглашаться она все еще опасалась.
– Хозяйство у меня, девка, скажу честно, дышит на ладан, – она обвела рукой полутемный зал. – Народ в основном приходит сюда за воротник накинуть, а не пожрать. Стряпать толком некому. Девка моя прежняя сбежала с заезжим коробейником, прости ее Боги.
– Значит, повар вам все-таки нужен.
– Да нужен, конечно. Только вот что мне точно не требуется, девка, так это еще один лишний рот, который сам ничего не стоит, – Марфа уперла кулаки в широкие бока и снова покосилась на мальчишку. – Даже, вот дерьмо, два рта! Сделаем так. Печь видишь? Накормишь сегодня мой народ ужином. Понравится людям – оставлю на ночь, и дальше поглядим. Не понравится – скатертью дорога, и чтоб к утру духу вашего тут не было. По рукам?
– По рукам, – тут же согласилась я.
– Жалованья поначалу не жди, – она ткнула пальцем мне в грудь. – Кров да харчи на троих, считая твоего блохастого. Устроит – оставайся.
– Устроит.
– На сеновале постелю, – добавила она ворчливо. – Лишней перины у меня нет. Зато сухо и крыша над головой. В обиду тебя, с рожей твоей красивой, тоже не будут… как его… Не бойся, в общем. Все знают, что в «Петухе» у кого рука подлиннее мозга окажется, я тому ее в самую задницу аж по горло запихаю.
Марфа вышла из-за стойки и грузно повела меня через кухню к заднему ходу. По дороге я успела окинуть взглядом ее владения. Печь выглядела старой, но добротной, утварь – простой и потемневшей от копоти. С таким хозяйством при желании можно было справиться.
В углу я приметила связки лука, мешок крупы и копченый окорок под потолком. Негусто, но для сносного ужина вполне достаточно.
За дверью открылся запущенный двор с покосившимся плетнем. Сквозь высокий бурьян все еще угадывались старые гряды и тропки. У дальней стены доживали свой век одичавшие кусты роз. Кто-то когда-то любил это место и подолгу здесь возился.
– Тут раньше Цветава хозяйничала, – Марфа кивнула на заросли. – Цветочница наша. Цветы растила, а букеты с лотка на площади продавала. Бывало, весь двор как радуга стоял. Померла по весне, вот все и заглохло.
– Жаль, – тихо прошептала я.
– Жаль, – согласилась Марфа. – Хорошая была старуха. Чудная только, вроде тебя. С цветами своими, бывало, разговаривала. Мне порой даже казалось, что те ей отвечали.
Я молча смотрела на одичавший сад. И тут, Малыш, со мной случилась неприятная вещь. Я ведь годами мечтала об одном и том же. В своих снах я складывала корону, уходила подальше от войны и открывала трактир с цветами.
Мне хотелось просто варить людям похлебку и продавать букеты. Хотелось засыпать без караула под дверью и просыпаться без срочных донесений.
А судьба, как видишь, шутница еще та.
Она отняла у меня все и, в насмешку, швырнула ровно туда, о чем я когда-то грезила. Только без свободы, без силы и без единой монеты за душой. Будто издеваясь, трактир с цветами стоял прямо передо мной. Обшарпанный и насквозь пропахший пролитым пивом.
– А мальца-то как звать? – Марфа обернулась уже у самого порога. – Не эй-ты-сосунок же мне его кликать.
Вот на этом месте я и растерялась. Имени у мальчишки попросту не было. Учитель его так и не назвал, а спросить я не догадалась. А даже если бы и спросила, то сам ребенок говорить не желал или попросту не умел. Стоял да улыбался, как ни в чем не бывало.
Я лихорадочно перебирала в уме одно имя за другим. Все они звучали слишком тяжело, слишком чопорно, слишком не про него. Я повернулась к мальчишке, чтобы хоть что-нибудь наскоро придумать. В пыльное окно как раз пробился косой солнечный луч. Он запутался в черных вихрах ребенка и зажег их по самым краям. Мальчишка щурился на свет и беззаботно улыбался во весь щербатый рот.
На его нелепых штанах криво желтели вышитые цветочки.
– Луша, – само собой сорвалось с губ.
Я и сама не поняла, откуда взялось это слово. Должно быть, виноват был тот самый солнечный луч в его кудрях. Мальчишка вдруг вскинул голову и посмотрел прямо на меня. Впервые за весь день его взгляд показался мне по-настоящему человеческим. Он улыбнулся еще шире и тихонько засмеялся.
– Луша так Луша, – пожала плечами Марфа. – Идем, Луша. Покажу, где спать будешь.
Мальчишка послушно посеменил за грубой трактирщицей, лишь раз обернувшись на меня через плечо. И снова улыбнулся, словно я подарила ему что-то очень важное.
Вот так, безо всякого умысла, у мальчишки и появилось имя. Я нарекла создание Вечных в честь обыкновенного солнечного луча. Я, потерявшая собственное солнце всего сутки тому назад. Если у судьбы и есть чувство юмора, то весьма своеобразное.
И в этот самый миг по жаркому трактиру вдруг прошел холодок. Тонкая струйка стужи скользнула между столов и кружек. Она тронула мои плечи и заставила Марфу зябко повести лопатками. Лушу же северный сквозняк послушно обогнул стороной. Где-то наверху сама собой хлопнула рассохшаяся ставня.
– Откуда дует только, – проворчала Марфа и оглянулась на запертые окна. – Лето на дворе, а тянет, как из погреба.
Я плотнее запахнула пыльный плащ и спрятала непрошеный холод внутрь. Уж я-то знала, откуда тянет и кто стоит за этим сквозняком. Часы были запущены, и год с одним днем отсчитывал свой самый первый вечер.
Марфа меж тем уже гремела чем-то на кухне.
– Эй, стряпуха! – донесся оттуда ее голос. – Молоко в крынке у окна. Коту своему плесни, что ли, а то смотрит жалостливо. Или нет… Того и гляди сожрет меня за это молоко.
Адвад навострил уши и победно глянул на меня снизу вверх. Весь его вид говорил: наконец-то, сестра.
– Видишь, брат, – мысленно усмехнулась я. – Я свое слово держу.
За мутным оконцем уже клонился к закату мой первый день без короны. Где-то наверху Марфа стелила нам на сеновале, ворча себе под нос. Луша возился рядом с Адвадом и беззвучно смеялся над чем-то своим.
У меня теперь был угол, мальчишка с именем и отравленный кот с обещанным молоком. Не корона и не армия, что и говорить. Но, как ни странно, для самого начала хватало и этого.
Глава 4
Котел, метла и разговоры
Любую крепость берут либо измором, либо одним, единственным, точным ударом. В случае с кухней Марфы мне предстояло использовать оба способа разом. Выбора судьба как-то не предоставила.
Я стояла посреди едва ли не развалин и осматривалась так же, как прежде разглядывала вражескую крепость перед рассветным приступом. Низкий закопченный потолок угрюмо нависал над головой и пах застарелым салом. В углу горбатилась остывшая печь с черными потеками по бокам. На полке теснились горшки самых разных размеров, щербатые и кривобокие, словно ополчение из калек. Котел среди всего этого великолепия обнаружился всего один, но зато вместительный, с потемневшим нутром и ручкой, державшейся на честном слове.
Что касалось припасов, то они вполне оказались под стать котлу. В мешке слежалась пара пудов муки, а связка лука на окне проросла бледными стрелками. Десяток морщинистых морковин соседствовал с репой и вялым пучком зелени. На крюке скучающе покачивался кусок солонины – твердый, как подметка старого сапога. В крынке плескалась простокваша, а на дне ларя пряталась горсть ячневой крупы.
