И вот из этого добра мне предстояло накормить целый трактир. Причем так, чтобы Марфа нас не выставила.
– Ну? – хозяйка встала в дверях и уперла руки в бока. Мука забавно белела на ее переднике и на остром подбородке. – Не передумала, барышня? Вечером народ повалит, ярмарка же завтра. Накормишь – оставайся. Нет – забирай своих блохастых, что одного, что второго и ступай.
– Накормлю я твою толпу.
– Посмотрим, – она хмыкнула и качнула головой в сторону котла. – Дрова во дворе. Воду из колодца сама натаскаешь. Помощников тут отродясь не водилось, а я и так с ног падаю.
– Вот и хорошо, – твердо ответила я. – Мне потребуется только котел, огонь и чтобы под руку никто не лез.
Марфа прищурилась и глянула на меня немного по-новому. Кажется, последнее понравилось ей больше всего сказанного за день.
– Крепкая, – без особой уверенности протянула она. – Ладно. Посуду вон в той лохани сполоснешь. Луша твой пускай под ногами не вертится.
«Мой Луша» и не думал вертеться. Он сидел на низкой скамеечке в углу и глядел на холодную печь так, будто видел нечто подобное впервые в жизни. Черные вихры падали ему на лоб. Взгляд же оставался спокойным и… старым, каким-то, словно мальчику было не около семи-восьми лет, а семь или восемь веков.
Я уже какое-то время назад перестала гадать, что прячется за этим взглядом. Учитывая все происходящее, как бы нелепо ни звучало, мне было не до отродья Вечных.
– Рассвет уже… я не спать… а молока нет, – раздраженно донеслось снизу.
Адвад лежал у порога и всем видом выражал мировую скорбь Инэ, низведенного судьбой до уровня обыкновенного кота. Крыльев под личиной никто не видел, и слава за это всем Богам разом. Брат мой, правда, не разделял моего оптимизма и подметал хвостом пол с обреченностью полкового знамени над проигранным полем.
– «Потерпишь», – одним лишь взглядом ответила я ему, чтобы Марфа не услышала лишнего. А когда убедилась, что вдова отошла подальше, прошептала брату: – Сперва я накормлю людей. Потом, может быть, и тебя тоже.
– Какой… кошмар, – он забавным образом наморщил нос. – Как же так, сестра… мы что… теперь хуже… людей?
Отвечать я не стала – закатала рукава, повязала вместо передника не очень свежую тряпицу и отправилась во двор за дровами.
Печь занималась тяжело и далеко не сразу. Старая, упрямая, привыкшая к небрежной руке, она фыркала дымом и упорно чадила. Я уговаривала ее едва ли не так же, как уговаривают пугливую лошадь, – терпеливо подкладывала щепу и не торопила пламя. Пытаться нашептать огню, чтобы тот раздулся пушистым пламенем, не стала.
От одной этой мысли печать под ребрами наливалась тупой, предостерегающей болью.
Так что огонь я разводила самым обычным образом. Пыталась как-то справиться с поленьями, то и дело норовившими укусить ладонь очередной занозой. Порой у них получалось, и тогда, цедя сдавленные проклятья, мне приходилось зубами вынимать древесные иголки из собственной кожи.
Зато с остальным дело пошло на лад.
Солонину я вымочила, обрезала слишком жесткие края и пустила в дело то, что годилось. Лук с морковью мелко и ровно нарезала, чувствуя, как постепенно расслабляются плечи и нервы.
– Смешная… сестра… спать дальше… – зевнул Адвад и свернулся клубочком.
Крупу я дважды промыла, муку просеяла сквозь сито, выбрав из нее все лишнее. И уже к полудню над котлом поднялся первый душистый парок, а сама кухня будто немного посветлела.
– Ну надо же, – подала голос Марфа из-за стойки. Она с любопытством перегнулась через окошко, разделявшее ее стойку и кухню. – А пахнет-то вполне себе. У меня так обычно не выходит. Горчит, обычно.
– Судя по тому, как выглядит котел – вы за температурой не следите. И солонину вы кладете невымоченной, – чуть погодя добавила я. – Потому и горчит.
– Темпр… темпур… что ты сейчас сказала?
Я осеклась и поспешила исправиться:
– За огнем, Марфа, за огнем надо присматривать.
Она поджала губы, но спорить не стала. Да и в целом спорить с аппетитным запахом из котла – занятие неблагодарное.
Тесто я завела на остатках простокваши, чтобы хлеб вышел мягче. Замешивала долго, всем весом наваливаясь на ладони, чувствуя, как теплая упругая масса послушно расплывается под руками. Мысли в голове постепенно успокаивались, и образ Александра исчезал где-то на задворках сознания.
В этой работе, Малыш, я, порой, после многочасовых военных собраний, споров с генералами, разработок планов и выслушивания бесконечных донесений, находила свой покой. В простой, монотонной работе. И еще, пожалуй, в тишине. Ни хлюпающее тесто, ни трещащий огонь, ничего от меня не просили и ничего не требовали.
Правда, продлилось мое спокойствие не так, чтобы очень долго.
Стоило солнцу зацепиться прощальными ласками за крыши домов, как в трактир повалил народ.
Лето в Зацветье, на юге полуострова, всегда было щедрым на свет, так что вечера здесь неспешно тянулись длинными тенями и золотистыми облаками. Дверь захлопала все чаще, и общий зал понемногу наполнялся гомоном, скрипом скамей и стуком кружек. Торговцы, прибывшие к завтрашней ярмарке, занимали лавки целыми артелями. Меж ними сновали местные – те, кому дома сидеть казалось скучнее, чем ютиться у чужого очага, слушая рассказы о землях, которые те никогда не посетят. И вовсе не потому, что далеко.
Порой им просто не хватало смелости выйти за порог.
Я носила миски от стола к столу и ни с кем не встречалась взглядами. Вряд ли бы меня кто-то узнал, но я не хотела понапрасну рисковать.
– Неси еще, милая! – раздался очередной крик.
Забавным образом, если бы еще три дня назад в моем присутствии кто-то осмелился сказать нечто подобное, то у палача прибавилось бы работы. А теперь мне приходилось молча кланяться и спешить к следующему столу.
Так что не удивляйся, Малыш, что я с детства терпеть не могла Дивов, пусть и была обязана одному из них своей жизнью.
– Эй, хозяйка! – окликнул дородный мужик от дальнего стола. Лицо у него лоснилось не хуже, чем мордочка у Адвада, а руки выдавали человека, привычного к печи куда больше, нежели Марфа. – У тебя новая стряпуха, что ли? Не видел раньше ее в городе. Готовит хоть нормально? Пробовать стоит?
– Новая, Гордей, новая, – отозвалась Марфа от стойки. – Пробуй, если не боишься. А если сдохнешь, так хоть сытым.
Зал отозвался дружным смехом.
– Это пекарь, – коротко шепнула мне Марфа.
Я поставила перед ним полную миску похлебки и краюху еще теплого хлеба. Тот зачерпнул, подул, отправил ложку в рот и неторопливо прожевал. Потом зачерпнул снова, уже без всякой опаски.
– Недурно, – протянул он, причмокивая губами. – Совсем недурно. Марфа, будь добра, ты прогони ее, ладно? А не то она меня без работы оставит.
– Ну ты как разоришься, приходи сюда. Так и быть – найму тебя за пару монет, Гордей, – беззлобно огрызнулась хозяйка. – Хоть дрова будет кому поколоть.
Зал снова разразился необидным гоготом, а Гордей продолжил с азартом уплетать ужин.
Работа за стойкой шла своим чередом, и я понемногу втягивалась в ее ритм. Прежде я водила в бой полки, а теперь – миски от печи к столам. Разница, как ни странно, оказалась невелика. И там и там находились те, кто мнил себя бессмертными.
– Хозяйка! – гаркнул широкоплечий торговец у окна. – А пива нам нальют сегодня? Глотки пересохли, сил нет.
– Сходи… – внезапно Марфа, утирая широкий лоб передником, поняла, что не знает, как меня зовут. – Сходи, в общем.
– Несу, – отозвалась я и сняла с полки кувшин.
Торговец оглядел меня с сытым, ленивым нахальством и подмигнул друзьям.
– Ничего такая стряпуха у Марфы завелась, – протянул он и потянулся ущипнуть меня за бок.
Рука его так и не дотянулась. Я перехватила его запястье на полпути и несильно, но резко выкрутила в сторону, в которую обычно запястье не должно поворачиваться. Не думай, Малыш, я не питала лишних иллюзий. Без своей магии у меня, весом едва ли более пятидесяти килограмм, не хватило бы сил, чтобы что-то сделать рослому мужчине. Да и не рослому тоже. Так что если бы он был готов и ждал чего-то такого, то все закончилось бы совсем иначе.
Суть в том, что такие, как он, редко когда ждут сопротивления от тех, кого считают слабее себя. Так что его пальцы тут же обмякли, а сам он коротко вскрикнул. От неожиданности, а не испуга, но его друзьям хватило и этого. Они дружно рассмеялись и принялись подшучивать над товарищем.
А именно этого я и добивалась.
– Пиво на столе, – сказала я ровным тоном. – А руки держи при себе.
Я спокойно заглянула ему в глаза, без всякой угрозы. Угрозы и не требовалось: одного моего взгляда хватило с лихвой. Торговец моргнул, икнул и вернул ладонь обратно на столешницу, отчего его друзья лишь еще громче засмеялись и принялись стучать кружками.
– С огоньком, – буркнул он уже без прежнего бахвальства.
– Еще и готовит отлично. Это явно не по твою душу, Ирвид, – примирительно вставил сосед. – Так что лопай, а не лапай.
Полупьяным торговцам хватило и этой глупой шутки, чтобы снова разразиться гвалтом безудержного хохота.
Я молча вернулась к стойке. Внутри у меня саднила давняя, недобрая злость. Прежде за такую вольность наглец лишился бы много большего, чем толики уважения в глазах друзей.
– Хитро ты его, – заметила Марфа, проходя мимо с подносом. – С другой дело непременно дошло бы до стражи. Или до драки.
– Не впервой, – сказала я.
– Да? – чуть удивилась хозяйка трактира, а я мысленно отвесила себе подзатыльника за оплошность. – Откуда у барышни такой опыт?
– Долго рассказывать.
– Опять долго, – она фыркнула. Боги, Марфа так часто фыркала и хмыкала, что мне начинало казаться, будто она родственница котам. Не Адваду, а обычным котам. В ее глазах мелькнуло что-то цепкое и приметливое. – Загадочная ты, барышня, конечно. Прям видно, что ребенок твой. Стоите друг друга.
Я ничего на это не ответила. Она была права. Загадок во мне хватало на троих, вот только делиться я ими совсем не спешила.
Под столами тем временем шло свое, отдельное сражение. Адвад, явно расстроенный отсутствием внимания к собственной особе, обходил зал неподкупным дозором и облагал данью каждого зазевавшегося. Кто-то лишился своей шпоры на сапоге, у другого умыкнули связку ключей с пояса, а наглый Инэ и вовсе стянул кусок солонины прямо из-под носа. С последней добычей он преспокойно удалился под лавку.
– У тебя совесть есть, Адвад? – прошептала я, проходя мимо укрытия брата.
– Хотеть есть… теперь ем, – донеслось из-под лавки с набитым ртом.
Спорить с ним было все равно что спорить с зимними холодами. Сколько ни пеняй на них, а все равно мерзнуть будешь. Я подхватила поднос и понесла его дальше.
– Спасибо большое, госпожа, – внезапно прозвучал самый обычный, ничем не примечательный голос со стороны мужчины средних лет в поношенной одежде. – Очень вкусно.
Я едва не споткнулась прямо на ходу. Не то чтобы меня никогда не хвалили, Малыш. Скорее напротив. Но каждый раз, даже если я видела максимально открытые и честные глаза, даже если умом понимала, что собеседнику от меня ничего не нужно (пусть такое и происходило крайне редко), но меня все равно не отпускала капля сомнений, что это не искренне. Просто умело прикрытая лесть, чтобы добиться от меня нужного решения или благосклонности по вопросам войны или политики.
Но тот посетитель, в своих затертых башмаках и куртке, пропахшей свиным навозом и сеном – ему от меня ничего не требовалось. Он вернулся взглядом к своей жене, и они продолжили обсуждать что-то, связанное с будущей зимой и крышей хлева. Не то чтобы я в этом хоть что-то понимала. Я хотела было что-то ему ответить, но меня закрутило в бесконечной суете трактира.
Что до отродья, то Луша пристроился на скамеечке у самой печи и медленно ел, попутно с любопытством разглядывая… да все вокруг. Отломив от своей краюхи, он положил кусок на пол перед Адвадом. Себе же он оставил совсем небольшую долю. Кот понюхал подачку с видом оскорбленного придворного, однако съел.
– Сам голодный, а зверюгу кормит, – покачала головой женщина с соседней лавки. Лицо у нее выглядело изрядно вытянутым из-за острого носа, а еще таким же любопытствующим, как у небольшой крысы. – А взгляд как у дурачка какого-то. Радостный чересчур. Твой, что ли?
– Мой, – ответила я чуть резче, чем ожидала сама от себя.
«Мой» – это слово все еще ложилось на язык так же непривычно, как новая монета незнакомой чеканки. Такое короткое и незначительное «мой», но я несколько раз повторила его про себя и всякий раз чуть медлила, будто примеряла обувь не по ноге.
Женщина хотела спросить что-то еще, но не успела.
Дверь громыхнула, впуская новую группу погонщиков, торговцев и просто тех, кому не сиделось на одном месте. А вместе с ними в зал, расправляя ласточкины крылья, влетела новость:
– …а я вам говорю, сам глашатай читал, у ратуши, прилюдно! – горячился, проталкиваясь к стойке, долговязый малый в крестьянских обносках и с соломой в волосах. – Грамота из столицы, с печатями. Государыня-то наша, слышь-ка, занедужила. Тяжело. Лежает, молвят, при смерти.
Зал замолк.
– Это Императрица-то? – недоверчиво протянул Гордей. – Ты, Велош, на сене в полдень поменьше дрыхни. А то скоро все мозги растеряешь. Хотя, были бы они у тебя, тебя бы дьякон из школы не погнал.
– Гордей! – возмутился юноша, выдергивая из волос солому. Примерно тем же самым я сама занималась сегодня утром, после чего помогала Луше. – Пить дать, вот мне провалиться! Глашатай до сих пор горланит. Моглешь самова схоживать послухивать!
– Слабо верится, Велош, – покачал головой Гордей. – Сперва Ее Императорское Величество весь полуостров захватывает, чего никому за пять веков, как здесь люди поселились, не удавалось. А теперь болезнь? Не верю… Да ее хвори не берут, она ж не человек, даже – ведьма!
– Берут, выходит, – встрял кто-то еще из числа торговцев. – На всякую силу, Гордей, всегда своя управа найдется. Говорят, что ее Темных Рыцарей и вовсе по всей Империи разослали. Вроде как поддерживать порядок, но верится слабо.
– Ага, – поддакнул необразованный Велош. – Распустила, мол, черное свое гнездо, покуда живая. А то, что иво она ведьмовая, так оная…
– Ой, Велош, будь добр, закрой рот, – взмолился Гордей. – Ты бы, хоть, к жрецу опять попросился. Я и когда ты трезвый ни демона не понимаю, что ты там говоришь, а когда пьяный… Грамота или нет… ты же все равно читать не умеешь.
– Стряпуха, – не оборачиваясь ко мне, попросил Велош. – Плесни мне пеннухи… А ты, Гордей, нух видывать то мойму грамотку того и достаточнового.
– Велош… – буквально взмолился Гордей. – У тебя брат младший и то лучше разговаривает… я сейчас вообще ничего не понял. Грамота там или нет… Да и какая тебе разница. Ты бы все равно, даже вот окажись Императрица сейчас прям лицом к лицу с тобой, все равно бы не узнал. И никто бы из нас не узнал. Она же на людях почти не появлялась никогда. Из похода в поход. Из похода в поход.
Я налила полную кружку и поставила ее перед долговязым. Рука моя ни на миг не дрогнула.
Зал продолжал гудеть и обсуждать то, что теперь Темные Рыцари, наконец-то, не только на полях брани будут биться. И что теперь знати и дворянам больше не получится обманывать народ. Рыцари позаботятся о своих людях, потому их и разослали. А я… а что я.
Я-то знала цену словам «разослали служить». И прекрасно понимала, что Александр на этом не остановится. Рано или поздно кто-то из моих верных собратьев по оружию задастся весьма очевидным вопросом. И тогда…
– А вам, господа, жалко ее, что ли? – фыркнула, внезапно, остроносая. – Кровопийцу эту? Дивово отродье… Тьфу!
– А чой-то жаливать, – Велош отхлебнул и утер усы. – Тудыва и дорожка. Вон, сказывают, сотника одного из ее черных псов, Воислава, со всем семейством под замок свели. И его, и баб, и дочек малавых. Говаривают, что он в стольном граде мятеживать думывал. Замышливал супротив Императрицы.
Ложка в моей руке чуть звякнула о край миски.
Воислав.
Я хорошо помнила Воислава. Сотник из левого крыла, неразговорчивый и с рубцом через правую бровь. Он вынес наш штандарт из-под Антуа, даже несмотря на то, что на бригантине не осталось места, куда не попала бы вражеская стрела. У него действительно росли две дочки. Когда я награждала его за проявленную доблесть, то он показал мне их нелепый, кривой рисунок углем, краснея притом, как мальчишка.
И вот теперь чужой пьяный язык лениво пересказывал, как этих дочек «свели под замок».
Александр… ему хватило всего двух суток…
Я молча принесла миску гостям, поправила на поясе тряпицу и вернулась наполнять следующую. Лицо мое, как я надеялась, не отразило ни единой тяжелой мысли, а движения оставались такими же точными. Снаружи я выглядела всего лишь усталой стряпухой, каких в любом трактире по три на монету.
А внутри во мне медленно и беззвучно шевелились скалящие пасти тени.
– Барышня, ты белая чего-то стала, – заметила Марфа, проходя мимо с подносом. – Неужели устала?
– Жарко у печи, – соврала я.
– А я предупреждала… не для белоручек эта работа, девчонка, – она локтем пихнула по подносу кружку. – На, выпей кваса. И не вздумай мне тут грохнуться от бессилия. Нашла время.
Она едва ли не прямо в руку мне пыталась всучить этот дурацкий квас.
Да, Малыш, я была уверена в том, что это будет долгий год…
Я качнула головой и кивнула на стойку:
– Поставь, будь добра. Руки в тесте.
Марфа в очередной раз хмыкнула, но кружку, все же, поставила. Я выждала, пока ее ладонь отодвинется на безопасное расстояние, и взяла квас уже сама.
Напиток оказался кислым и приятно холодным. Тени внутри понемногу угомонились и притаились там, где им самое место.
А зал жил себе дальше, гомонил и хохотал. Никто из этих сытых, теплых людей и не догадывался, что миски с похлебкой из солонины и пенной брагой им разливает та самая ведьма, чью болезнь они так воодушевленно обсуждали.
К поздней ночи зал наконец опустел. Последние гости, осоловелые и сытые, разбрелись по тускло освещенной масляными фонарями улице. Марфа стояла посреди осиротевшего трактира, оглядывала пустые миски, следы на полу, лужи на столах и скребла затылок.
– Сожрали все подчистую, – сказала она наконец одновременно с легким недоверием и сомнением в голосе. – И котел выскребли, и хлеба ни корки. У меня такого… да, если быть честной, то у меня такого уже пару лет как не случалось. Монет теперь достаточно, чтобы на завтра зайчатины купить. Или, может, если поторговаться, то и сала с кабаньей требухой.
– Значит, прошла я твое испытание? – спросила я.
Она смотрела на меня таким взглядом, будто выбирала у торговца какую лошадь купить. Разве что зубы не потянулась посмотреть.
– Прошла, – буркнула она без особого удовольствия. – Демоны с тобой, девка, оставайся. Но монеты вперед не жди! А то я тебе заплачу, а ты сразу малого в охапку и за дверь… Работать, пока доверять тебе не начну, будешь за крышу и еду. Что на кухне останется к вечеру, то можешь съесть и малого своего накормить, – Марфа промедлила немного и добавила. – Вкусно готовишь, барышня. Думала, ты служка, а ты, получается, нет… Где так научилась?
– Долго рассказывать, – уклончиво ответила я.
– Мхм. Ну ты смотри, если ты не с солдатской безотцовщиной ходишь, а с бастардом, и тебя скоро стража придет искать, укрывать не стану. Так и знай. Не задумываясь сдам. Мне же еще и лучше – награду заплатят за дворцовую кухарку, которая дворянина охмурила, – Марфа махнула рукой и дальше допытывать не стала.
За это я была ей благодарна даже сильнее, чем за пусть и весьма своеобразную, но крышу над головой.
* * *
Утро застало меня на сеновале раньше оклика Марфы и прежде первого крика петухов.
Спала я в ту ночь беспокойно. Чего не скажешь о мальчишке. Он свернулся калачиком на сене и спокойно сопел, порой улыбаясь каким-то своим, вряд ли детским снам. Почему вряд ли, Малыш? Потому что я не была уверена, что отродье Дивов вообще видело сны.
Адвад же уютно расположился у меня на боку и распластался всеми конечностями в разные стороны. Во сне он сучил лапами, гоняясь за кем-то по своим кошачьим – а вернее, совсем не кошачьим – делам.
Я кое-как выбралась, стараясь не потревожить своих компаньонов, и спустилась во двор.
Мне хотелось немного побыть одной и подумать.
Новый день без особой спешки окутывал Зацветье золотыми покровами. Над крышами уже стелился ровный летний свет, пока еще совсем не злой, скорее прозрачный, как ключевая вода. Где-то перекликались первые торговцы, занимавшие на площади места к ярмарке. Воздух пах хлебом, сеном и дорожной пылью.
Я взяла у Марфы корзину и пару медяков, которые она с вечера оставила на стойке. На солонину (пока побоялась тратиться на нормальное мясо) и крупу для дневной похлебки. После чего пошла к площади. Хозяйка трактира, видимо, собиралась отдохнуть и по полной программе воспользоваться наличием работницы, ну а мне все равно требовалось осмотреться.
Как говорил один мой полководец – «кто не знает земли у себя под ногами, рано или поздно проваливается в первую же яму». Правда, он имел в виду совсем другое, но фраза, в целом, подходила и к данной ситуации тоже.
Площадь к рассвету уже вовсю кипела.
Тесно, колесо к колесу, стояли обозы, гремящие сухими досками в такт не стихающему торгу своих владельцев. Женщины, с такими же корзинками, как у меня щупали зелень и продукты, мужчины приценялись к инструментам и охотничьим орудиям, и в что одни, что другие, шугали ребятню с визгом и хохотом шнырявшую под ногами.
Я медленно шла вперед, попутно запоминая лица и голоса. Порой встречая уже знакомые мне. Гордей-пекарь разложил у своего обоза румяные караваи и зычно, со вкусом, зазывал покупателей. Завидев меня в толпе, он добродушно улыбнулся.
– Стряпуха Марфина! – окликнул он через головы. – Все же не прогнала тебя старая склочница? Гляди не загордись там у нее на кухне. Будет время, заходи к нам с женой. Поболтаем!
– Доброе утро, господни Гордей. Зайду, – пообещала я.
На войне это называлось разведкой. Я же надеялась, что мое обещание не перерастет в рекогносцировку – ту же разведку, но боем. Но Гордей не вызывал у меня какой-либо опаски, скорее даже наоборот. И дело вовсе не в том, что он говорил насчет «Императрицы» в трактире.
Рядом с его обозом наперебой судачили те самые женщины, которые вчера приметили Лушу. Они склонили головы и понизили голоса – но не настолько, чтобы я их не слышала.
– …баронские-то опять налог подняли, – шептала одна. – С обоза вдвое против прошлогоднего дерут. Тур, морда розовощекая, все ему мало.
– Тише ты, – шикнула вторая. – Услышит кто-нибудь из его прихвостней – вообще без монет останешься.
Я отметила про себя новое имя и пошла дальше. Любовь к чужим деньгам местного «хозяина» меня, на тот момент, совсем не касалась. Вот только мир, Малыш, увы, устроен так, что чужая жадность рано или поздно постучится и в твою дверь.
У колодца толпились девушки с ведрами, совсем не стесняясь того, что от их криков собаки уши к головам прижимают. Я сделала вид, что выбираю бусы из речных камешков, и прислушалась.
– …а грамоту по всей округе читали, – тараторила одна из них. – Императрица, говорят, при смерти. Теперь, может, с войнами покончено будет. Хоть замуж нормально выйду, а не за солдата.
– Хорошо бы, – вздохнула дородная соседка. – Навоевались уже. У меня обоих братьев забрали. И ни один не вернулся.
– Про войну не надо, – недовольно буркнула третья. – Накличете.
Прежде чем они успели меня заметить, я ушла в сторону. Что в трактире Марфы, что здесь, на ярмарке, люди обсуждали примерно одно и то же. Я слушала, как меня заживо хоронят эти будто бы уставшие от войны люди. Уставшие от войны… мне тогда было смешно от этой мысли, Малыш. С виду сытые, чистые, большинство никогда не слышавшие, как кричит раненый, когда ему заживо отнимают искалеченную ногу. Как они могли устать от того, чего не видели?
Солонину я, в итоге, купила у мрачного мясника, а крупу – у сговорчивого старичка. Моя корзина, наконец, потяжелела, и можно было возвращаться обратно.
На обратном пути я встретила своего старого знакомого. Если так, конечно, можно выразиться.
Цветочный ларек одиноко скучал в сторонке, будто его специально старались обойти.
Ветхая дощатая будка с покосившимся навесом и пустыми полками. Краска на ней давно облезла, обнажив серое дерево. Ставенка висела на единственной петле и поскрипывала от каждого дуновения ветра. В щели между досками торчал забытый прошлогодний букет. Стебли его высохли, бутоны рассыпались в труху, а ленты затянуло паутиной.
Если верить словам Марфы, а причины не доверять любительнице сквернословия у меня пока не было, то тут торговала цветами Цветава. Та самая, которая держала погибший сад на заднем дворе трактира. Старуха, как и ее цветы, померла по весне.
Цветава… я сильно сомневалась в том, что это было ее настоящее имя. Учитель сказал бы обратное. Но все Дивы слишком верят в судьбу.
Я остановилась перед заброшенным ларьком, сама не понимая зачем.
Площадь все еще шумела где-то за спиной, корзина неприятно оттягивала мне руку. А я стояла и смотрела на сухой букетик в щели. Что-то в нем меня цепляло. Нет, это была не жалость. Совсем нет. Жалости во мне к той поре, Малыш, оставалось совсем немного. И порой я сомневалась, была ли она вообще…
Скорее мое состояние походило на смутное узнавание. Словно я разглядывала не сухие, пожухлые стебли, а собственное отражение на мутном стекле.
Один из бутонов, наперекор всему, держался крепче прочих. Он, конечно, тоже высох и поник, но все еще не рассыпался. В нем еще теплилась тонкая, упрямая ниточка неугасающей жизни.
Я наклонилась к нему еще ближе.
Делать этого мне, конечно, совсем не стоило. Выторгованная у Учителя возможность раз в день, от рассвета до рассвета, шептать простые заклинания могла пригодиться в любой момент. Но… я была растеряна, Малыш. Растерянная, уставшая и не очень понимающая, что делать дальше.
Так что… да. Разумная женщина приберегла бы свой козырь до стоящей нужды – мало ли что может произойти за день. Я и сама считала себя «разумной женщиной». Двадцать лет, каждый день, с момента, как просыпалась – когда на перине, а когда и на циновке, укрывавшей землю в походе, я с холодной, безупречной точностью взвешивала каждый свой шаг.
Двадцать лет…
И все же я наклонилась к сухому бутону и прислушалась к нему. Не к тому, как скрипело то, что осталось от некогда пышных лепестков. Совсем не к этому.
Поверхностная суть вещей, Малыш, переменчива и ускользнет, стоит только ведьме или колдуну попытаться до них дотронуться волей и разумом. Но в самой сердцевине бутона еще дремало его кроткое, тихое имя. И я потянулась к нему. К его полузабытой памяти о том, каким он был, когда солнце по утрам звало его открыться навстречу ярким лучам.
Я нежно подняла его имя повыше, повернула к солнцу и прошептала даже тише собственного дыхания. Я рассказала старому цветку о том, что солнце все еще поднимается над крышами; что лето в самом разгаре и что они все уже заждались, когда их старый друг снова им улыбнется.
Сухие палочки дрогнули, а затем протянулись вперед и вверх. Лепестки распахнулись бархатистыми крылышками, и тонкая лоза оплела доску, на которой вдруг показались зеленоватые побеги. Тонкий аромат на миг перебил запах пыли и конского навоза.
Я медленно выпрямилась и перевела дух. В том месте, где я прежде ощущала свою силу, вновь зазвенела пустота. Я потратила свое заклинание.
И на что? На какой-то сущий пустяк.
Я тонко улыбнулась. Великая и ужасная ведьма, Хозяйка Теней, из жалости даже не к незнакомой покойнице, а к самой себе, расходует единственное волшебство на сухой букетик.
Подхватив корзину, я, не оглядываясь, быстрым шагом направилась обратно к трактиру.
* * *
Лушей я занялась к полудню, когда после обеденного наплыва гостей удалось выкроить свободный час.
Я отвела его на задний двор, в заглохший сад Цветавы, где нам никто бы не помешал и не подслушал. Под ногами шуршал сухой бурьян, а одичавшие розы все норовили зацепиться за подол. И над всем этим запустением слегка мерцал сонный, летний зной. Я усадила мальчишку на старую колоду, а сама опустилась напротив.
Обучить создание Дивов магии? Проклятье, а может быть, Учитель вообще сделал его таким, что он никогда и ничего не поймет, сколько бы я ни объясняла. Вдруг это все не более, чем извращенный способ моего наказания. Может быть, спустя двадцать лет, Учитель решил мне напомнить о тех свитках и книгах, которые я у него выкрала.
В любом случае, выбора у меня не оставалось.
– Смотри, – сказала я и поднесла ладонь к чахлому стеблю у колоды. – У всего, что нас окружает, есть его сокровенное имя. Так же как у меня или у тебя, – я осеклась и посмотрела на улыбающееся отродье Вечных. – Возможно, у тебя тоже… Хорошо. Ладно. Давай начнем сначала. Итак. У всего вокруг есть его имя. Некая сокровенная суть. Некая черта, которая целиком и полностью отражает то, на что ты смотришь. И если прислушаться, не только ушами, а вообще всем собой, то ее сможешь услышать. Попробуй услышать имя стебля и попроси его поклониться.
Луша внимательно и серьезно меня рассматривал, а потом протянул свою ладошку к ближайшему стеблю. Точь-в-точь, как я, когда прятала под вуалью крылья Адвада.
Я уже было обрадовалась, но одно мгновение сменялось другим, а так ничего и не происходило.
– Не торопись, – я, насколько могла, попыталась сделать так, чтобы это прозвучало мягко. В конечном счете от этого создания зависела не только моя жизнь, но и вся Империя. – Если ты будешь так шуметь, то ничего не услышишь. Уйми свои мысли, чувства и эмоции.
О боги! Знал ли вообще Луша такое слово, как «эмоции»! Вдруг он был настолько же образован, как и тот парень по имени Велош.
Мальчик покорно попробовал еще раз. На этот раз он как-то очень серьезно, сосредоточенно сдвинул брови и замер, едва не обратившись в камень. А вот стебель так и остался простым стеблем.
– Снова, – потребовала я.
Он пробовал снова и снова… и снова… и снова. Солнце уже резвыми шагами направилось к западу, тени удлинились, а у меня так ничего и не получалось. Мальчик старался изо всех сил – я видела, что старался, – но между ним и таким значительным, совсем маленьким именем стебля будто возникла глухая стена. И чем настойчивее я твердила «старайся, успокой свои мысли, прислушайся», тем плотнее она становилась.
Я уже едва было не прикрикнула на это создание, как…
«Мама, у меня не получается писать! Одни каракули какие-то».
«Хорошо, маленькая, иди сюда… давай тогда просто порисуем, ладно?»
«Хорошо, мама, а что мы будем рисовать?»
«Дай-ка подумать… а давай нарисуем твоего папу?»
Я ненадолго позволила себе затеряться в собственном детском воспоминании, после чего опять посмотрела на растерянного мальчишку. Или он только выглядел растерянным. Или он вообще – только выглядел мальчишкой?
Проклятые Дивы!
Я усадила Лушу поудобнее и велела ему закрыть глаза и ровно дышать. Подбирая как можно более простые слова, едва ли не изъясняясь так, что меня и осел бы понял, я рассказывала ему сказки. Те же самые, которые мне, когда-то, рассказывал Учитель. Сказки о том, что мир полон голосов, нужно лишь замолчать, как тут же их услышишь. Сказки о том, как в весенней капели можно, если не пытаться заставлять капель оставаться капелью, услышать, как забавно она скрипела первым, пушистым снегом. Как в раскатах грома резвится веселый бриз, только и ждущий, чтобы растрепать тебе волосы. И как среди птиц можно рассмотреть тропы, по которым и ты сам можешь пройтись, если узнаешь у облаков их имена.
Я рассказывала о том, как…
Внезапно я скосила взгляд чуть ниже и увидела, что несносный мальчишка, вытянувшись вдоль полена, положил мне голову на колени и… уснул.
– Да слушай же ты! – не выдержала я наконец. – Ты ведь наполовину Див!
Луша встрепенулся и так сильно отодвинулся в сторону, что я сама едва было не полетела вниз на траву.
– Все! – гаркнула я и вскочила на ноги. – Хватит! На сегодня достаточно.
Луша виновато на меня посмотрел, а я лишь отвернулась и направилась обратно в трактир.
Малыш, я клянусь всеми богами, я была уверена, что он заодно с Учителем и просто издевается надо мной.
В конце концов накануне, у печи, пламя сальной свечи вдруг замерло и вытянулось ровным язычком под взглядом этого мальчика. Без какого-либо обучения. А значит, мальчишка владел даром слушать имена, причем с самого рождения. И для этого ему, в отличие от меня, не приходилось заключать никаких сделок. Ему не требовалось обменивать свой смертный век и возможность провести его не одной на силу.
Меня что-то опять потянуло за подол. Я уже собиралась отмахнуться от назойливой розы, как заметила маленькую ручку, тянущую меня вниз.
– Чего тебе?! – взвыла я.
А Луша, улыбаясь от уха до уха, протянул мне лютик. Самый обыкновенный, ничем не примечательный лютик. Он смотрел мне в глаза и тянул цветок наверх.
Может, я ошиблась? Может, он Инэ? Во всяком случае, Адвад, когда был виноват, тоже вел себя примерно подобным образом.
Я вздохнула и приняла подарок.
– Ну и пара же из нас с тобой, неведомое создание, – сказала я, потрепав его по черным вихрам. – Я понятия не имею, как учить, а ты не умеешь учиться. Весело будет.
