Зачем я могла понадобиться этому мужчине?
Ой, это бесполезно все, потому что возвращаются все мои теории, одна страшнее другой. Гораздо эффективнее домыслов будет прямой вопрос.
Распахиваю глаза и снова впиваюсь в итальянца. Он поднимает взгляд и тут же опускает.
– Как вас зовут? – спрашиваю, памятуя, что договориться с похитителем можно, сблизившись с ним. Я такое в кино видела. Он снова бросает на меня взгляд и возвращает его на экран. – Так тяжело сказать? Меня Леной зовут. А вас?
Он вздыхает и на этот раз смотрит дольше.
– Просто странно лететь с кем-то в самолете несколько часов, и так и не познакомиться, – продолжаю я и пытаюсь выдавить из себя хоть крошечную улыбку, но губы словно одеревенели. – Поэтому я спрашиваю ваше имя. А не для того, чтобы позвонить в полицию, – ляпаю я. – Не то чтобы у меня была такая возможность прямо сейчас… – Прикусываю язык, потому что от волнения меня несет. – Гм… В смысле, просто назовите свое имя.
– Каэтано, – вдруг выдает он, а я затыкаюсь и глазею на него широко распахнутыми глазами. – Каэтано Контини. Мое имя что-нибудь говорит тебе?
Я медленно качаю головой. Конечно, не говорит. Я ни с одним итальянцем не знакома. Кроме супер-известных личностей типа Джованни Бокаччо или Леонардо Да Винчи я вообще никого не знаю.
Кивнув каким-то своим мыслям, мужик – в смысле, Каэтано, – снова опускает взгляд на экран.
Так, надо продолжить диалог. Только как к нему обращаться? Как там в Италии обращаются к мужчинам? С чего я вообще взяла, что он итальянец? Может, имя такое, а сам он какой-нибудь… Ага, грузин, Лена. От этой мысли хочется хихикнуть, но смех вместе с воздухом застревает в горле.
– Вы итальянец? – выпаливаю. – Ну, да, – продолжаю на русском. Конечно, итальянец. Он говорит на итальянском, его зовут Каэтано. А еще он медленно кивает, не сводя с меня сосредоточенного взгляда. – Я не знаю ни одного итальянца.
Замолкаю. Он меня не понимает, а этот бубнеж мне ничем не поможет.
Так как там к ним обращаются? Синьор? Мистер? Как, блин?!
В голове проносится мой скудный итальянский запас. Только я никак не могу вспомнить “синьор” – это испанское или итальянское. В голове проскакивает слово “caro”, но я не помню, что оно означает. Сглотнув, нова смотрю на Каэтано и все же решаюсь.
– Caro* Каэтано, – выдаю, а он стреляет в меня таким взглядом, от которого я вжимаюсь в кресло. Я что-то не так сказала?
__________
* Caro(ит.) – дорогой, милый
Глава 9
Каэтано
Почему она не истерит?
Не то чтобы я хотел этого, но ждал. В такой ситуации любая нормальная женщина начала бы истерить. Но Елена, похоже, дочь своего отца. Хотя… тут два раза посмотреть, учитывая, что эта крыса прячется в какой-то норе, изо всех сил стараясь избегать встречи со мной.
На ее лице написана паника. Она черной тенью проскакивает в голубых глазах, но тут же испаряется, когда отважная девочка задирает подбородок.
Она пытается говорить со мной. Выясняет мое имя.
Елена не собирается добиваться освобождения истерикой. Она хочет вести переговоры, и это, надо сказать, вызывает уважение. Большее, чем я испытываю к Ковалю.
А потом внезапно она выдает это:
– Дорогой Каэтано.
Дорогой. Милый.
Какого черта?
Я впиваюсь взглядом в ее лицо, пытаясь понять, какую игру она затеяла, а в грудной клетке всего на мгновение – которое я едва замечаю, – проскакивает теплая волна. Давно я такого не ощущал. Если быть точным, три года как.
Сжав челюсти, возвращаю себе самообладание и продолжаю смотреть на отважную девочку в ожидании того, что она дальше скажет.
– Дорогой Каэтано, – повторяет она. Похоже, Елена просто не знает значения слова “caro”, но я не учитель итальянского, чтобы пояснять ей, потом сюрприз будет. – Объясните мне, что я делаю в этом самолете. Я имею право знать.
– Летишь, – после короткой паузы отвечаю на ее вопрос.
Вижу, как Елена начинает закипать от столь очевидного ответа, но продолжаю молчать, чтобы посмотреть, что она скажет или сделает дальше. Мне даже становится интересно, потому что она ведет себя не как типичная жертва похищения. В то время, когда ждешь, что она станет брыкаться, кричать, истерить, рыдать, Елена пытается договориться. Держится изо всех сил, чтобы не дать панике накрыть ее.
Сама того не подозревая, она дает мне четкое представление о ее характере. И мне кажется, в нем больше от матери, чем от отца. Ее мать я не знал, но предполагаю, что она не унаследовала этот нрав от слюнтяя, который подарил ей жизнь.
Меня всегда привлекали сильные женщины, сколько бы им ни было лет. Моя мать была такой. Что бы ни происходило, она всегда держала лицо и умела в критических ситуациях – а было их немало, – собраться, отбросить эмоции и придумать, как действовать. Даже умирая, она заботилась не о собственной боли, а о том, чтобы за несколько последних минут дать мне наставления на будущую жизнь.
От воспоминаний сжимаются внутренности, и холод внутри меня становится болезненным. Я чувствую, что и атмосфера вокруг меня меняется, потому что я начинаю источать вибрации, от которых окружающие обычно стараются ретироваться и не попадаться мне на глаза. Взгляд Елены тоже меняется на опасливый, как будто она чувствует перемены.
– Я и сама знаю, что лечу, – наконец выдает она, но не так уверенно и дерзко, а как будто аккуратно, боясь вызвать еще более страшную реакцию у меня. – Куда мы летим?
Вот теперь она начала задавать правильные вопросы. Она спрашивала и раньше, но я был не заинтересован отвечать. А сейчас мне забавно поучаствовать в этой игре и посмотреть, как быстро я доведу Елену до грани, за которой ее самообладание даст трещину.
– В Италию.
Елена раздраженно вздыхает, но потом возвращает на свое лицо бесстрастную маску.
– В какой город?
– Мы летим не в город.
– А куда?
– В Италию.
– На остров? – прищуривается умная девочка, заслуживая еще один балл в копилку моего уважения. Я медленно киваю. – Сицилия, да? – Еще один кивок. – Ох, – вздыхает. – А зачем? Что вам от меня нужно?
Жаль, что игра так быстро заканчивается. Начиналась она интересно.
Опускаю взгляд в ноутбук, продолжая изучать присланный Лоренцо отчет.
– Дон Каэтано, – слышу голос консильери, – может, покормить ее?
– Я скажу, когда придет для этого время, – отзываюсь, не поднимая головы.
– Дон? – произносит Елена. Смотрю на нее. Она нервно смеется, как будто не может поверить в то, что услышала. На моем лице ни единой эмоции. – Как Дон Корлеоне? – Снова смех. А потом он резко обрывается, когда она видит, что выражение моего лица не меняется. Сглатывает. – Да ладно, – ее голос садится. – Мы же не в книге. Это какой-то абсурд.
Она еще что-то бормочет на русском, который, к слову, стоило бы выучить. Не ради Елены, а потому что будет полезно знать его. Мне еще предстоит иметь дело с их мафией.
А потом она замолкает, продолжая поглядывать на меня, но теперь с еще большей опаской. Как будто внезапно до нее дошло, с кем она имеет дело, и что это не шутка и не игра.
Я продолжаю читать отчет, краем глаза замечая, что Елена практически перестала шевелиться. До этого она пыталась занять более удобное положение, сучила ногами, а теперь застыла, словно статуя.
– Если что, – говорит она спустя некоторое время, – у моей мамы есть деньги. Она может выкупить меня. Вам же это надо?
– Если мои источники не врут, то у тебя нет матери, – бесцветным голосом отзываюсь я. Она мгновенно бледнеет.
А до меня доходит еще одна мысль: у нее действительно нет матери. Как и у меня.
Нет, стоп. Я не стану искать совпадения в наших биографиях.
– А у вас? – вдруг спрашивает она, впиваясь в мое лицо таким взглядом, будто пытается им вытащить из меня какие-то сведения помимо моей воли. – У вас есть мать? Сестра? Дочь? В вашей семье есть женщина?
Всего на мгновение биение моего сердца ускоряется. Но этого мгновения хватает, чтобы в грудной клетке поднялось чувство, которое я привык подавлять: ярость, выросшая из чувства безысходности.
– У меня нет семьи, – выдаю ледяным тоном и киваю Лоренцо, чтобы ей сунули в рот кляп.
Глава 10
Елена
В какой-то момент мне отвязывают руки, чтобы я воспользовалась туалетом. После этого, выйдя из кабинки, я даже не пытаюсь брыкаться. Что я могу сделать на высоте нескольких тысяч метров, когда в салоне полно огромных мужчин грозного вида, а прямо передо мной сидит гребаный глава сицилийской мафии?
До сих пор не могу поверить.
Такое ощущение, будто я попала в фильм или параллельную реальность.
И только после того, как узнала, кто мой похититель, начала подмечать мелочи. То, как перед Каэтано лебезят все присутствующие. Как они лишний раз как будто боятся заговорить с ним. Только мужчина с проседью на висках ведет себя немного решительнее, но не настолько, чтобы разговаривать с Контини на равных. Все равно видно, как он аккуратно подбирает слова, хоть я ни черта не понимаю по-итальянски.
Один раз к нам выходят две стюардессы, которые приносят напитки. Для меня апельсиновый сок и какой-то вкуснейший кофе с молоком. К нему положили круассан, к которому я не притронулась. Мне сейчас кусок в горло не полезет. Пью только потому, что очень хочется.
Больше мне не связывают руки и не затыкают рот кляпом. Но и всякое желание заговорить с устрашающим мужчиной напротив у меня пропало.
Я пока не понимаю, с какой целью меня похитили, но что-то подсказывает мне, что о сексуальном рабстве или продаже на органы речь не идет.
Каэтано что-то говорит одному из громил и тот, встав, подходит ко мне. Нависает, а я вжимаюсь в спинку кресла. Он же берет мои ремни безопасности и пристегивает.
– Не дергайся, – говорит на английском с очень ярко выраженным акцентом. – Если, конечно, не хочешь снова быть связанной. И веди себя тихо.
– Я и так молчу, – не удерживаюсь от раздраженной реплики.
Он не отвечает. Пристегнув меня, возвращается на свое место, и через пару минут самолет начинает снижаться. Каэтано закрывает ноутбук и, вернув его на столик, смотрит в окно. Я же закрываю глаза, молясь о том, чтобы выжить.
На трапе меня сопровождает один из громил. Как только махина остановилась, мне снова связали руки за спиной, но глаза на этот раз оставили открытыми.
Нас встречают четыре черных джипа с тонированными окнами. Каэтано с мужчиной с проседью садится во второй, меня же громилы усаживают в третий и прижимают с двух сторон широченными плечами.
Внутренности завязываются в узел, когда кортеж трогается с места, и мы выезжаем из аэропорта. Дорога, по которой мы едем, вызвала бы у меня восторг в любое другое время. Если бы я приехала сюда добровольно в отпуск, например. Но я помню, что являюсь пленницей какого-то дона мафии, который вот так просто похищает людей.
Чем ближе мы к пункту назначения, тем сильнее колотится мое сердце, резонируя в горле.
Страх накатывает волнами и длинными, тугими щупальцами сжимает внутренности, затрудняя дыхание. Вот еще гипервентиляции мне тут не хватало. Я медленно втягиваю воздух носом и выдыхаю через рот, чтобы от ужаса не хлопнуться в обморок. На всякий случай пытаюсь запомнить дорогу, но мысли начинают путаться от страха.
В конце пути мы подъезжаем к огромному каменному забору. Останавливаемся перед глухими коваными воротами высотой как три или даже четыре меня. Те медленно открываются, и мы въезжаем на роскошную территорию. По бокам от ворот стоит вооруженная охрана, которую мы минуем без остановки. Вдоль дороги стройными рядами растут кипарисы. Они выглядят так, будто им специально придают форму пламени, и они острыми вершинами стремятся к небу.
В конце пути нас ждет огромная территория. Все засеяно газоном. Небольшой пруд, большой двор с фонтаном, вокруг которого вьется подъездная дорожка. Мы останавливаемся у невероятно красивого белого трехэтажного особняка. Такая очень итальянская постройка с колоннами при входе и мраморной плиткой. И да, в другое время я бы восхитилась и роскошью, и красотой окружающего пространства. Но не сегодня.
Сегодня я еле дышу от ужаса, когда меня вытаскивают из машины и ведут в дом следом за Каэтано с его приспешником.
Нас встречает симпатичная женщина строго вида. Ей за пятьдесят. Взгляд острый. Глаза как пули. Она одета во все черное. Внимательно смотрит на меня, слегка поджав губы. Надежда на то, что в ее лице я найду помощницу, которая поспособствует моему возвращению домой, умирает, так толком и не успев сформироваться в четкую мысль.
Каэтано дает ей какие-то распоряжения, кивнув в мою сторону. Она задает вопросы, он коротко отвечает, после чего она кивает, и они с мужиком уходят.
Мне наконец развязывают руки, и я растираю запястья, которые саднит от оставленных на них грубыми веревками следах.
– Parli italiano? – спрашивает меня женщина, а я качаю головой.
Эту фразу я понимаю. Она уточняет, говорю ли я на итальянском.
– Только английский, – отзываюсь на этом языке.
– Английский, – произносит женщина и вздыхает. – Тяжело нам будет. Пойдем. И не делай глупостей, территория огорожена и защищена, сбежать не получится. – Она говорит медленнее, чем общалась с хозяином дома, потому что ей приходится подбирать слова. – Ты должна… – Она щелкает пальцами. – Вести себя нормально. Только тогда твоя жизнь здесь будет спокойной.
Нам навстречу торопится молодая девушка, которая бросает на меня заинтересованный взгляд, но потом ловит строгий взгляд женщины и быстро отводит свой. Женщина переходит на итальянский и да, я не ошиблась. На родном языке, когда ей не надо подбирать слова, она говорит гораздо быстрее.
Мы поднимаемся на второй этаж. Меня провожают почти в самый конец коридора и заводят в просторную светлую спальню с огромными окнами с видом на бассейн и гигантскую ухоженную территорию с гольф-полем и дорожками для прогулок.
– Теперь это твоя комната, – говорит женщина. – Меня зовут Мирелла. Синьора Мирелла. Если что-то надо, ищи меня. В гардеробе развешаны вещи. Можешь принять душ и переодеться. Через час тебе принесут обед. Из комнаты ты не выйдешь. Ты теперь… гостья Дона Каэтано. И не пытайся сбежать, – повторяет она. – Не выйдет.
Я даже не успеваю открыть рот, как она уже покидает комнату и закрывает тяжелую дверь, а потом я слышу щелчок замка.
Теперь-то уже можно паниковать?!
Глава 11
Елена
Меня знобит, несмотря на то, что я стою под горячими струями в душе.
Огромная стеклянная душевая кабина в просторной ванной. Здесь есть все и даже больше: отдельно стоящая ванна на медных ножках, длинная столешница с двумя раковинами. Все из настоящего мрамора. Два зеркала. Одно над раковинами, второе – в полный рост. Закрытые стеклянными дверцами шкафчики с полотенцем и всем необходимым. Подогреватель для полотенец и халатов.
В душе я обнаружила кучу средств для мытья. Все женские, новые.
Вот сейчас я наконец ощущаю тот самый откат от неслучившейся истерики. Точнее, проглоченной. Той, которой я так и не дала выход. И только в этот момент я начинаю осознавать масштабы произошедшего.
Еще пока слишком рано для того, чтобы мама Тома начала паниковать, пытаясь понять, где я, и что со мной. Гораздо позже, когда я не вернусь домой с работы, она поймет, что что-то не так, и только потом поднимет тревогу. А я уже в тысячах километров от нее, хотя моя тетя пока еще этого даже не знает.
Наверное, именно это становится какой-то триггерной точкой, и я складываюсь пополам. Хватаюсь за живот, в котором узлом скрутились внутренности, опускаюсь на корточки. У меня начинается истерика. Я задыхаюсь. Не могу сделать ни единого нормального вдоха. Слезы градом катятся по щекам, смешиваясь с горячей водой. Боль внутри такая, что кажется, способна убить меня.
Мне кажется, будто надо мной начали стремительно сгущаться черные тучи. Они заволакивают все пространство над головой, отрезая от света.
Все. На этом моя жизнь может быть закончена. Вполне вероятно, что я выйду из этой душевой кабины, и меня тут же положат на операционный стол, чтобы разделать, как свинью. Или привяжут к кровати, чтобы современный Вито Корлеоне мог насиловать меня и издеваться, сколько его черной душе будет угодно.
Страх стальными щупальцами сдавливает горло, и в глазах на мгновение темнеет, а прихожу в себя, уже лежа на прохладном мраморном полу. Сверху на меня из тропического душа льется вода, больно вонзаясь в кожу, будто тысяча мелких иголок.
Сев, судорожно втягиваю в себя воздух. Изо всех сил призываю свой здравый рассудок, чтобы понять, что делать дальше, но туман в голове пока мешает. Я решаю делать по одному делу за раз, как всегда советует мам Тома.
Медленно поднявшись на дрожащие ноги, убеждаюсь, что больше в глазах не темнеет. Мне повезло, что я сидела на корточках перед тем, как потерять сознание. Падение на мраморный пол чревато, как минимум, ушибом.
Моясь, прокручиваю в голове каждое свое действие. Вот я наливаю гель на мочалку, вспениваю, потом мою поочередно каждую часть тела, мысленно проговаривая это. Мне так нужно, чтобы возвращаться в реальность и прогонять прочь ужасающие картинки из моей головы.
Помывшись, вытираюсь и набрасываю на себя теплый махровый халат, который доходит мне до пят. Меня уже не так знобит снаружи, зато внутренности как будто заморозились. Аккуратно выхожу из ванной и застываю на пороге, глядя на синьору Миреллу, которая следит за тем, как молодая девушка расставляет на столике блюда с едой.
Мирелла поворачивается и окидывает меня взглядом.
– Обед, – она кивает на столик.
Я уже хочу отказаться, но захлопываю рот. Силы мне понадобятся. Кто знает, что будет дальше? А вдруг мне выдастся возможность сбежать, а сил не будет?
Кивнув, сажусь за стол. Блюда пахнут потрясающе. Тут какой-то крем-суп с плавающими в нем креветками, салат, паста с морепродуктами, и ко всему этому сок и сладкая выпечка.
Первые пару ложек даются с трудом, особенно учитывая непрерывное наблюдение за мной Миреллы. Но потом она, убедившись, что я продолжаю есть, удовлетвоернно кивает, и они с девушкой покидают комнату. Снова звучит щелчок замка.
Я продолжаю есть, глядя на улицу. День очень солнечный, на небе ни облачка. Роскошный вид немного успокаивает, но совсем чуть-чуть. Тревога никуда не делась, потому что я ненавижу чувство неопределенности. Оно заставляет меня мимовольно придумывать разные сценарии развития событий, и хорошие стоят в списке последними.
Доев, открываю дверь на просторный балкон. Выхожу и плотнее кутаюсь в халат, хотя на улице жарко. Ступаю босиком по мраморному полу, едва ли нагревающемуся от солнца.
Сев на просторный диванчик, обнимаю свои колени и продолжаю смотреть на безупречное гольф-поле и небольшую оливковую рощицу справа, где между деревьями вьются аккуратные дорожки.
Не знаю, сколько времени провожу на балконе, но вздрагиваю, когда слышу четкие мужские шаги по комнате, а потом на пороге балкона показывается сам хозяин дома.
– Почему не переоделась? – спрашивает он.
На нем только черная рубашка, расстегнутая на пару пуговиц и с закатанными до локтей рукавами, и такого же цвета брюки. На ногах замшевые мокасины без опознавательных знаков.
Каэтано выглядит более расслабленным, но суровость в его образе это не смягчает.
– От кого тебе достался такой цвет глаз? – спрашиваю я совершенно невпопад. Ну какая мне разница? Разве это сейчас самый главный вопрос, черт подери?!
Он несколько секунд молча смотрит на меня, будто раздумывая, стоит ли отвечать.
– От матери, – коротко выдает он.
– Ты же говорил, у тебя нет семьи.
– Переоденься, – вместо ответа на мою реплику говорит Каэтано, а потом разворачивается, и я слышу его удаляющиеся шаги.
Вскочив со своего места, бегу следом и застаю его уже у двери на выход.
– Что ты от меня хочешь?! – выкрикиваю. – Зачем я тебе? Сексуальное рабство? Или хочешь продать меня на органы? Что тебе, черт подери, надо?!
– Сексуальное рабство? – спрашивает он и медленно оборачивается. Смотрит на меня с приподнятой бровью. А потом начинает неторопливо идти в мою сторону. Я немного пячусь, глядя на то, как неумолимо он приближается. – Что ты можешь дать мне, чего не могут другие дать добровольно? Что в тебе может быть такого, ради чего мои люди выслеживали тебя, а я лично прилетел тебя забрать?
Моя челюсть отвисает. В его вопросах больше ответов, чем я надеялась услышать.
– Тогда почему ты меня похитил? – спрашиваю севшим голосом, когда он останавливается в шаге от меня.
Глава 12
Елена
Каэтано не отвечает на мой вопрос. Он молча выходит, оставляя дверь открытой. Я ждала, что меня запрут в четырех стенах, и я буду сутками сходить с ума. Но вместо этого итальянская сволочь просто оставляет дверь приоткрытой. Я аккуратно выглядываю в пустой коридор. По обеим сторонам у стены на постаментах стоят небольшие статуи, а на стенах развешены картины.
Я на цыпочках медленно пробираюсь по коридору, разглядывая произведения искусства. Что-то подсказывает мне, что картины оригинальные. Такой пижон, как Каэтано как-там-его… Контини не стал бы вешать в своем пафосном особняке подделку.
Пройдя по коридору, останавливаюсь у лестницы и хватаюсь за холодные мраморные перила. Они широкие настолько, что мне их не обхватить. Слышу внизу какой-то мужской разговор. Один из голосов принадлежит Каэтано, а второй другому мужчине. Речь хозяина дома неспешная и как будто даже спокойная. Но от нее веет таким холодом, что по коже бегут мурашки.
Я тихо спускаюсь на пару ступенек и наклоняюсь, чтобы посмотреть, что там происходит. Каэтано стоит в просторном фойе возле небольшого мраморного фонтана, который я обходила, когда попала в дом. Напротив него крупный мужчина в деловом костюме, а за его спиной – мужчина помоложе. Он выглядит так, будто его вот-вот убьют. Бледный, губы сжаты в тонкую линию, в глазах плещется страх, когда он смотрит на Контини.
Каэтано продолжает переговариваться с мужчиной постарше, и мне даже кажется, будто молодой бледнеет еще сильнее. На его лице читается неподдельный ужас, когда он поглядывает на хозяина дома. Почему они так его боятся? Он же просто человек. Но судя по тому, какой ужас он наводит на своих подчиненных, слово “просто” с Контини вообще не сочетается.
Наконец Каэтано легонько взмахивает рукой, будто отправляя подчиненных прочь. В этот момент мужчина помоложе вдруг падает на колени и хватается за ногу Каэтано. У меня от такой картины подскакивает сердце. Хозяин дома даже не шевелится, пока тот на коленях о чем-то быстро тараторит. Я замерла и практически не дышу, глядя на странную сцену. Как бы мне хотелось знать, о чем они говорят.
В какой-то момент Каэтано чуть наклоняется и берет здоровяка одной рукой за обе щеки, заставляя посмотреть на него. Молодой мужчина тяжело дышит и замирает, глядя на босса, не моргая. Каэтано что-то спокойно говорит ему, но я улавливаю только последнее слово, которое он произносит четко и после короткой паузы: “morte”*.
Молодой мужчина бледнеет еще сильнее и вцепляется в руку босса, но тот стряхивает его, словно назойливую муху. К молодому тут же подскакивают два амбала, которые подхватывают его под руки и сопротивляющегося выволакивают из дома. Контини коротко что-то говорит мужчине постарше, и тот, угрюмо кивнув, разворачивается и следует за остальными на улицу. Тяжелая входная дверь закрывается. Контини спокойно поправляет ремень брюк, а потом разворачивается и скрывается в недрах дома.
Мне срочно надо учить итальянский, иначе я так и не пойму, что происходит в этом доме. Такой роскоши я себе позволить не могу, потому что твердо намерена сбежать. Минутка слабости прошла, теперь надо понять, как выбраться из плена.
Вернувшись в отведенную мне спальню, заглядываю в гардероб. Густо краснею, видя, какое нижнее белье для меня подобрали. Там сплошь кружево высочайшего качества. Оно нежное и мягкое, но мне привычнее хлопковое белье, которого тут нет. Не имея выбора, надеваю то, что есть, а именно нежно-розовый кружевной комплект, а поверх набрасываю легкое платье цвета пыльной розы. Оно длинное и свободного кроя.
Всовываю ноги в кожаные вьетнамки, волосы собираю в хвост и завязываю шелковой резинкой, после чего снова выхожу. Теперь я отправляюсь на разведку. Редко встречающиеся на моем пути люди кивают и продолжают заниматься своими делами: идут куда-то, вытирают пыль, носят тарелки.
Я выхожу на улицу и торможу, глядя, как возле ворот снуют вооруженные люди. С этого места их видно плохо, но висящие на их плечах автоматы я различаю очень четко. Отмечаю каждую камеру по углам. Потом обхожу особняк с другой стороны и попадаю во внутренний двор. Здесь много растительности, бассейн, два ряда виноградников по левую и правую сторону. Сочные, спелые гроздья красиво играют на теплом солнце.
Я иду к левому винограднику. Срываю несколько ягод и, протерев их, по очереди забрасываю в рот. Делаю вид, что просто прогуливаюсь и осматриваю окрестности, но на самом деле топаю в противоположную от особняка сторону. А вдруг в конце гольф-поля обнаружится выход из этого ада?
Свернув за виноградником в оливковую рощу, любуюсь роскошными деревьями, а потом двигаюсь в сторону гольф-поля. Оно огромное. И кажется, будто за ним нет никакого ограждения. Я прибавляю шагу и тороплюсь к краю поля. Чтобы пройти его полностью, у меня уходит много времени, но я не останавливаюсь. В конце концов, возможно, это путь к моей свободе.
До края поля я дохожу, уже выбившись из сил. А потом резко торможу и разочарованно стону. Здесь действительно нет ограждения. Но сразу за чертой поля чертов обрыв! Скалистый, высокий, у подножья которого плещется море, разбиваясь о преграду. Я на некоторое время зависаю, глядя на неспокойную воду.
– Красиво здесь, правда? – раздается позади голос, и я, вздрогнув, оборачиваюсь. Передо мной стоит мужчина, которого Каэтано называл Лоренцо. Тот самый хмурый мужик, который неотступно следует за хозяином дома. Мужчина одет в темную рубашку и светлые брюки. Рукава закатаны до локтей, поза расслабленная. За спиной мужчины стоит гольф-кар. Интересно, как я не услышала его приближения? Хотя волны, разбиваясь, шумят так громко, что я и мысли-то свои едва слышу. Лоренцо подходит ближе, встает в полуметре от меня и смотрит на бесконечный горизонт. – Я рекомендовал Дону Каэтано поставить здесь ограждение, но он отказался. Сказал, ни в одном из мест в мире свобода не ощущается так, как здесь. Согласны? – Лоренцо переводит на меня взгляд, а я молча смотрю на него. – Не стоит вам одной сюда ходить, синьорина. Небезопасно. К тому же, через час здесь будет настолько жарко, что вы вряд ли сможете выдержать такую температуру. В это время я рекомендую разместиться у бассейна. Плавать, наслаждаться природой и нашей кухней. Ничего вкуснее, я уверен, вы не ели.
– Наслаждаться? – спрашиваю со злостью. – Вы бы наслаждались в плену?
– Это не плен, моя дорогая синьорина, – улыбается Лоренцо. – Вы гостья Дона Каэтано. Когда он посчитает нужным, отпустит вас, поверьте.
Его слова вселяют крохотную надежду.
– Зачем ему я? Он хочет получить выкуп?
– Деньги Дона Каэтано не интересуют. Если захочет, может купить всю вашу столицу.
– Тогда что?
– Нашего Дона интересуют только люди, – загадочно отвечает Лоренцо. – Поехали, я отвезу вас к дому.
– Что вы имели в виду? – не унимаюсь я, торопясь за Лоренцо к гольф-кару.
– Дон Каэтано сам расскажет вам обо всем.
Ну вот, теперь у меня еще больше вопросов, черт подери!
__________
*Morte – ит.Смерть
Глава 13
Елена
Я решаю последовать совету Лоренцо. Поднимаюсь в свою комнату, где переодеваюсь в купальник. Сверху набрасываю кружевную пляжную накидку, выбираю очки из представленных пятнадцати пар, а потом спускаюсь к бассейну. Туда мне сначала приносят фруктовую нарезку и легкое игристое вино, а потом на террасе подают обед, который я уплетаю с большим энтузиазмом, чем ела завтрак. Сметаю все подчистую, напоминая себе, что силы мне точно могут понадобиться.
Устав валяться на шезлонге под балдахином и купаться в кристально чистой воде бассейна, я захожу в дом. Но в свою спальню не иду, вместо этого направляюсь сразу во второе крыло. Заглядываю в каждую из комнат на первом этаже. Они похожи друг на друга, но в то же время разные. Как будто несколько модификаций гостиных. А вот в четвертой комнате я застываю и непроизвольно трогаю подвеску на браслете.
Комната просторная, со стеклянными дверями, ведущими в сад. Они открываются гармошкой, создавая впечатление, будто исчезает вся внешняя стена. Но не все это привлекает мое внимание. И даже не изысканные кожаные диваны или мраморные столики на красивых резных ножках. Я впиваюсь взглядом в полированный роскошный белый рояль, стоящий прямо в центре. Крышка приоткрыта, но клап закрыт. Возле рояля стоит небольшой стульчик с коваными бронзовыми ножками и кожаной белой сидушкой.
Обхожу инструмент со всех сторон, разглядывая его. Внутри он идеально чистый, как будто пыль не решается садиться на столь безупречный рояль.
Воровато оглянувшись, я пристраиваюсь на край стульчика. Кожа подо мной приятно поскрипывает. Она прохладная. В комнате тоже не жарко. И это удивительно, учитывая, какое пекло на улице. Возможно, виной всему мраморные полы, потому что кондиционера я здесь не вижу.
Поднимаю клап и любуюсь на отполированные до блеска клавиши. Пробегаю пальцами по нескольким, чтобы убедиться, что инструмент настроен.
Я не играю любимую “Пассакалию”. Это слишком личное, домашнее. Она только для меня и мамы Томы. От воспоминаний о моей тете внутренности переворачиваются. Как она там? Уже забила тревогу? Переживает? Или думает, что я на работе? Бедная, она с ума сойдет, когда обнаружит мое исчезновение. Я ее единственная семья, как и она – моя. После того, как мамы не стало, тетя за следующий год похоронила обоих родителей. Осталась только я, а теперь и меня не будет.
Сделав судорожный вдох, решаю обратиться к классике из классик, как говорит мам Тома – играю “К Элизе”. Как же меня тошнило от этого произведения, пока я училась в музыкальной школе. Это первое, чему всегда хотели научиться ученики, и первое, что просят сыграть слушатели.
Сейчас меня тоже тошнит, но не от бессмертного произведения Бетховена, а от того, в какой ситуации я оказалась. Нарастающий ритм постепенно начинает сочетаться с бурным потоком крови в моих венах, шумящей в ушах и заставляющей мысли смешиваться в какой-то безумный коктейль. В момент, на котором ритм ускоряется еще сильнее, я яростнее ударяю по клавишам, и игра становится просто истеричной. Никогда так не поступала в этой пьесе, но прямо сейчас ярость с ледяным ужасом смешиваются в коктейль, который управляет моими пальцами.
Потом я играю “Лунную сонату” в надежде, что экспрессии в конце хватит, чтобы выплеснуть мое напряжение, но этого мало. Тогда я захожу с козыря – пальцы сами начинают играть “Времена года”, и вступаю я с “Зимы”. По коже бурным потоком тут же разбегаются мурашки, поднимая волоски на теле.
Глаза наполняются слезами, и на самых ярких участках я сильнее ударяю по клавишам, выплескивая свои острые чувства. Всего за полдня моя жизнь стала невыносимо чужой. Как будто я проживаю то, что не должна. Словно меня с кем-то перепутали и из одного – привычного – мира кинули в другой без единой подготовки.
Слезы проливаются, прочерчивая горячие дорожки на щеках. Я до боли прикусываю нижнюю губу, практически насквозь. Мне больно, но только боль держит меня в сознании и не дает сойти с ума от ужаса всей ситуации, в которой я оказалась.
Сразу за “Зимой” идут современные произведения, переложенные на рояль. Играю все подряд, пытаясь поймать достаточно сильную, жесткую музыку, которая будет на сто процентов соответствовать внутреннему отчаянию, которое сжирает меня, оставляя только пустую оболочку. Я рычу, вибрируя и содрогаясь.
А потом краем глаза замечаю движение со стороны двери. Отдергиваю пальцы от клавиш, и в помещении мгновенно становится тихо. Оглушительно тихо, хотя у меня в ушах до сих пор звенят самые высокие ноты.
Я поворачиваю голову и впиваюсь взглядом в лицо Каэтано. Разъяренное лицо Каэтано. Он смотрит на меня так, будто готов прямо сейчас вытащить пистолет и прострелить голову за то, что посмела воспользоваться его инструментом. Наверняка это именно он играет, иначе зачем бы рояль содержали в такой чистоте и настроенным?
Вскочив со стула, я яростно стираю дорожки со своих щек, но на их место набегают новые.
– Что ты от меня хочешь?! – выкрикиваю со злостью. – Какого черта тебе от меня надо?!
Его лицо дергается, как будто вот-вот сползет непроницаемая маска, которую он носит, и на свет вылезет гнилое нутро урода, который вот так просто похищает девушек.
Каэтано широкими шагами преодолевает расстояние между нами. С каждым его шагом вперед я делаю небольшой назад. Он надвигается на меня угрожающе. Его пронзительный взгляд полон необъяснимых эмоций, но я уверена, ни одна не сулит мне ничего хорошего.
Контини ловит меня за локоть и дергает на себя. Я впечатываюсь в широкую грудь. Слезы мгновенно высыхают, отчаяние уступает место животному ужасу, потому что в голубых глазах я читаю свой приговор.
Второй рукой Каэтано хватает меня за подбородок, чуть задирая мою голову.
– Если ты еще раз подойдешь к роялю, клянусь, я…
Дальше он произносит несколько слов на итальянском, которые я не могу не то что перевести, я даже разобрать их не в состоянии.
– Я ни черта не понимаю! – ору на него на русском. – Ты и твой отвратительный язык! Ненавижу все это, понял?!
– Заткнись! – он переходит на английский. – Ты меня раздражаешь.
– Не больше, чем ты меня! Ублюдок! Отпусти меня, и я перестану…
Он перехватывает меня за затылок, а второй рукой закрывает рот. Я затыкаюсь, глядя в его ошалевшие глаза.
– Не открывай свой рот, – цедит с яростью Каэтано, – пока тебя не спросили. И не смей прикасаться к инструменту. Он не твой. Ты не имеешь права, потому что ты не…
Он затыкается так же внезапно, как заговорил. А потом отпускает меня, слегка оттолкнув, а потом быстрым шагом покидает гостиную.
Потому что я не… кто?
Глава 14
Каэтано
– Дон Каэтано, время за полночь, – напоминает мне Лоренцо.
Я бросаю взгляд на антикварные часы на полу своего кабинета и киваю.
– Отдыхай, – произношу спокойно. – Завтра жду тебя к полудню. Утром же никаких встреч?
– Никаких, босс.
– Тогда до завтра.
Мой консильери поднимается с кожаного кресла и, кивнув, желает спокойной ночи, после чего скрывается за дверью кабинета.
