Я задрала голову, чтобы разглядеть его лицо.
Глаза у него были зелёные и хитрющие. Волосы рыжие, кудрявые и торчали во все стороны.
Бороды нет, зато усы, во! Как у Будённого. И в руках он держал такой же жуткий топор.
За ними кое-как поспевала служанка.
Глаза у неё злорадно горели, щёки раскраснелись и губы были растянуты в улыбке до ушей.
Она предвкушала падение мачехи.
У Клавдии Петровны даже улыбка сошла с лица, и монобровь нахмурилась.
Тётка интуитивно сделала шаг назад.
— Звали, сударыня? – обратился ко мне рыжий.
— Да, добры молодцы, звала, – сказала я и не смогла сдержать довольную улыбку. – Надо нам вот этой особе руки отрубить. За воровство и возможное покушение на мою жизнь. Но мне как-то не по чину руки марать, поможете? Думаю, в кабинете графа нам будет удобно… пообщаться. Верно, «матушка»?
Мужики переглянулись.
Они, кажется, приняли мои слова всерьёз.
Рыжий переложил топор из правой руки в левую, будто готовился действовать.
Служанка перестала улыбаться, но она явно не возражала.
Никто не возражал.
А вот Клавдии Петровне стало плохо.
Она схватилась за сердце. Правда, тётка перепутала стороны и приложила руку справа. Где сердце, где печень, она явно не знала.
И тут как заорёт:
— А-а-а-а! Убивають!
— Цыц! – рявкнула я.
Кивнула мужикам и приказала:
— Берите её и за мной в кабинет.
Мужики послушались.
Схватили упирающуюся тётку под руки. Бабища не сдавалась, она попыталась пнуть одного, потом другого.
Куда там! Мужикам всё ни по чём. Таких и танк не сдвинет.
— Пусти, кому говорю! Настька! Я твоему отцу пожалуюсь! Я тебя прокляну! Ты у меня ещё попляшешь!
Она орала как бешеная свинья.
Вопль, наверное, слышал весь дом, в том числе и Воин.
Надо Прошку предупредить.
— Я тебя убью, тварь ты безмозглая! – продолжала верещать на звуковом пределе Клавдия Петровна, когда мужики затаскивали её в кабинет. – Только попробуй меня тронуть! Только попробуй хоть волосок с моей головы тронуть, я тебя урою! Дрянь! Мерзкое отродье! И почему ты не сдохла-а-а!
Мы вошли в кабинет.
Я обернулась к служанке:
— Беги к Прошке и передай ему, что всё живы и здоровы. Это сударыня с мачехой разбирается. Пусть граф не волнуется, если спросит. Поняла?
Девушка закивала, но спросила:
— А вы… невзаправду руки ей рубить будете?
Я усмехнулась.
— Посмотрю на её поведение.
Девушка ахнула, прижала ладошку ко рту, но ничего не сказала. Убежала.
Я закрыла двери на ключ.
Ключ повернулся с громким щелчком.
Повернулась к Клавдии Петровне.
Она стояла посреди кабинета, зажатая между двумя богатырями. Подбородки тряслись. Монобровь дёргалась. Глаза метали молнии.
Я максимально величаво опустилась в кресло.
— Ну что, Клавдия Петровна, – произнесла я приторно сладким тоном. – Пообщаемся по душам?
Она молчала и сверлила меня взглядом, полным ненависти.
А я вдруг подумала: «Вот оно, чувство власти. Оказывается, оно такое… приятное».
Но вслух сказала другое:
— Итак, рассказывайте, где ворованные деньги лежат. И что вы искали в столе моего мужа. И как вы собирались меня убить. Всё говорите, лучше подробно.
Она открыла пасть, но тут же захлопнула.
Прищурилась и выдавила ядовито:
— Гадина ты, Настька. Ничего я не искала. Бумаги проверяла.
— Какие именно бумаги? – произнесла ледяным тоном.
— Хозяйственные.
— Вы здесь не хозяйка, Клавдия Петровна.
— Я мать твоя! – рявкнула она, снова набирая обороты.
— Вы мне не мать. Вы – подлая аферистка и воровка. И сейчас я это докажу.
Я кивнула богатырям.
— Бравы молодцы, будьте так добры, обыщите её. Думаю, при ней найдётся что-то интересное.
Клавдия Петровна забилась, пытаясь вырваться.
— Не трогайте меня! Я графиня! Я всё расскажу императору! Он вас казнит! Он вас в ссылку! Да я вас сама урою!
— Хватит, – перебила её вопли.
Рыжий полез в карманы её платья.
Клавдия Петровна взвизгнула, будто её чести лишают.
Светловолосый держал её крепко.
Из карманов он вытащил много чего. Связку ключей, шёлковый платок и пачку бумаг, перевязанных бечёвкой.
Рыжий подал их мне.
Я просмотрела бумаги и обалдела. Это были долговые расписки на имя Воина! На очень крупные суммы.
Подписанные... чей рукой? Подпись подделана? Я ещё не видела почерка Воина, надо бы сравнить.
— Это что? – спросила я, показывая бумаги Клавдии Петровне.
Она побледнела. Даже под смуглой кожей стало видно.
— Ничего, – прошептала она. – Это... это не моё.
— А чьё же?
— Не знаю...
— Клавдия Петровна, – процедила я, вставая с кресла и медленно подходя к ней. – У меня сегодня хорошее настроение. Поэтому я готова быть доброй. Но если вы начнёте юлить…
Я щёлкнула ногтём по лезвию топора.
— ...то доброта моя быстро закончится.
Клавдия Петровна сглотнула. Я видела, как в её глазах борются страх и ненависть. Страх побеждал.
— Что именно ты хочешь знать? – прошептала она.
— Всё. И без вашего вранья.
И я улыбнулась, как хирург, который сейчас отрежет кусок плоти.
Мужики переглянулись. Рыжий едва заметно кивнул. Мол, правильно, сударыня. Так её.
Глава 13
* * *
— Анастасия —
— Я ни слова не скажу! – рявкнула Клавдия Петровна и дёрнулась так, что мужики едва удержали. – Потому что я ни в чём не виновата! Я не воровка и не мошенница!
— Правда? – протянула я опасным тоном.
Подошла к мачехе вплотную, заглянула ей в глаза.
В них плескался океан лютой ненависти.
— А я нутром чую, что вы матёрая мошенница, неуважаемая Клавдия Петровна. Хватит юлить, рассказывайте, как ограбили моего отца. Сколько украли, куда спрятали награбленное.
Тут я вспомнила про оффшорные счета в будущем. В этом веке тоже ведь счета уже были.
Банки чуть ли не с каменного века существуют, но вот незадача…
Я точно по истории помнила, что женщины аж до самых шестидесятых двадцатого века, если не ошибаюсь, конечно, не имели права открывать счета и совершать какие-либо финансовые операции без разрешения главы семейства – отца, дяди, брата, мужа… или опекуна.
Значит, мачеха либо с кем-то в сговоре, либо прячет кубышку где-то… ну, не знаю, закопанной под дубом, берёзой, в чей-нибудь могиле. Вариантов тьма.
— Ты совсем умом тронулась! – заорала она мне прямо в лицо. – Какое награбленное? Твой отец игрок и гуляка! Промотал всё состояние твоей матери! Если бы не я, то ты с папаней уже на паперти бы сидела! Неблагодарная ты мерзавка! Я пожалуюсь императору, я ему письмо напишу, я...
Я едва удержалась, чтобы не влепить ей пощёчину. Честное слово, руки так и чесались.
Но бить эту гору мяса, только руку отбить. Да и не дворянское это дело, с бабами драться. Хотя какая она баба? Танк, самый настоящий.
— А ещё вы расскажете о махинациях с состоянием моего супруга, – отчеканила я.
Тётка опешила, побагровела.
И вдруг...
Плюнула мне в лицо!
Я даже зажмурилась от неожиданности.
— Сука... – вырвалось у меня.
Мужики, видя такое дело, сильнее завернули ей руки. Она заверещала, будто её режут.
Я достала из кармана платок и вытерла лицо.
Надеюсь, слюна этой бабищи не ядовитая.
Так, всё. Хватит с ней вежливого общения.
Пора показать, что перед ней не размазня.
— Моё терпение лопнуло, – сказала спокойным, но холодным тоном. – Парни, будьте так любезны, правую ручку Клавдии Петровны на стол. И примерьтесь-ка топорчиком. А я скажу, когда рубить.
Клавдия Петровна заорала.
И орала она так, что я чуть не оглохла.
Крик разнёсся по всему дому.
Наверное, его слышала вся Российская Империя.
И Европа, наверное, тоже.
Я уверена, что в Америке в тот момент какой-нибудь фермер в Техасе поднял голову и спросил у жены: «Дорогая, что это было?»
Мужики притянули упирающуюся тётку к столу.
Правую руку положили на столешницу.
Она сжала руку в кулак, чтобы топору было неудобно.
Дёргалась, била ногами, головой бодалась, но этим богатырям всё нипочём. Они стояли как каменные големы.
Рыжий приложил лезвие топора к её запястью.
— Только тронь меня! – заверещала Клавдия Петровна. – Я тебя лично убью! Я тебе глаза выдавлю, язык отрежу и свиньям брошу! Я тебя...
И тут раздался щелчок.
Двери резко распахнулись.
— Что здесь происходит?! – раздался свирепый голос.
Я обернулась.
Воин.
Мужчина сидел в кресле. Прошка прикатил его.
Одет граф был наспех, рубаха не заправлена, халат накинут кое-как.
Даже повязка на глазах сидела криво.
Но голос был таким, что у меня мурашки по спине побежали.
Таким голосом, он, наверное, командовал «Держать стой! В атаку!»
— А-а-а-а! А-а-а! Ваше благородие! – заорала дурниной Клавдия Петровна. – Спасите-е-э-э! Настька рехнулась! Она убить меня хочет! Руки мне рубит! Ах, я сейчас умру! Моё сердце! У меня приступ… А-а-ах…
Прошка наклонился к Воину, что-то шепнул на ухо.
Воин сжал губы, и руки в кулаки тоже сжал.
Вот чёрт…
— Воин, – начала я. Ненавижу оправдываться. – Всё не так, как ты думаешь...
—Мой приказ! – перебил он тоном, не терпящим возражений. – Немедленно отпустить Клавдию Петровну, и убирайтесь вон!
Мужики тотчас исполнили приказ.
Отпустили мачеху, как будто она была горячей сковородкой.
И мигом удрали, только пятки сверкали.
Рыжий на прощание покосился на меня виновато, мол, прости, сударыня, начальник здесь граф.
Клавдия Петровна выпрямилась, плечи расправила. Платье отряхнула.
И посмотрела на меня таким жгучим взглядом, будто уже приговорила к смертной казни.
— Я тебе всё припомню, дрянь, – прошипела она едва слышно.
И величественно вышла из кабинета, как авианосец, покидающий место боя.
— Ты всё запорол, – вздохнула я, когда дверь за ней закрылась. – Она уже почти призналась во всех своих махинациях!
— Ты совершила большую ошибку, – отчеканил Воин. – Прошка, выйди!
Слуга выскользнул за дверь, и мы остались вдвоём.
Я поняла, что финита ля комедия.
Сейчас меня будут песочить и винить во всех смертных грехах.
А так всё хорошо начиналось! И вот тебе.
— Анастасия Аркадьевна, что ты себе позволяешь? – произнёс сердито Воин.
— Допрос, – ответила честно. – Я застала её в твоём кабинете, она рылась в твоём столе! Я обязана была вывести её на чистую воду! Воин, это же для нашего блага и…
Но он поднял руку, призывая меня умолкнуть, и я заткнулась. Сжала в кулаке платок, представляя, что это шея чёртовой Клавдии.
— Чтобы устраивать допрос, – начал он медленно, чеканя каждое слово, – ты должна была вызвать государственного свидетеля, урядника, который бы записывал все слова графини под протокол.
— Но тут были мужики! – всплеснула я руками. – Они всё видели и слышали!
— Их слово против слова графини, Настя. – Воин покачал головой. – Она дворянка. Они лишь крестьяне. А ты и вовсе заинтересованное лицо.
Я почувствовала себя… ужасно.
— То, что ты устроила – это самосуд, – продолжил Воин. – И законной силы твоя выходка не имеет. Даже если бы она призналась тебе в воровстве, убийствах и государственной измене, это признание ничего не стоит. Потому что оно выбито под угрозой расправы топором.
— Но я не собиралась на самом деле ей руку рубить! – защищалась я. – Воин, это был блеф!
— А она знала, что это блеф?
Хотела возразить, и сказать, что он ничего не видел и не слышал. Хотела сказать, что он не знает, какова Клавдия Петровна на самом деле!
Но промолчала.
Потому что он, чёрт возьми, был прав.
Я привыкла в своей прошлой жизни решать всё сама.
Операционная не ждёт, пока кто-то там примет решение.
Там решения принимаешь ты. И отвечаешь за них тоже ты.
А здесь другое время, другие правила и законы. Здесь есть иерархия.
Моё молчание был красноречивее любых слов.
Я заложила руки за спину и запрокинула голову. От стыда перед Воином хотелось провалиться сквозь землю.
— Ты поступила беспринципно, – заявил Воин. – Незаконно. И только что оскорбила меня, как мужчину, и как супруга.
Я тут же подобралась и перестала перекатываться с носки на пятки.
— Чем же я тебя оскорбила? – удивилась я.
— Ты решила, что умнее меня, – произнёс он ледяным и жёстким тоном. – Ты не посоветовалась со мной. Не предупредила. Ты просто взяла и устроила в моём доме и с моими людьми самосуд над женщиной, которая, какими бы грехами она ни была покрыта, всё ещё является графиней и членом моей семьи.
— Она не член семьи, она – сущее зло! – выдохнула я.
— Это не тебе решать, – отрезал Воин. – Это решает суд. Или я. Потому что я – глава этого дома. А ты – моя жена.
У меня возникло желание срочно провести революцию за расширение прав и возможностей женщин!
Я помолчала и буркнула:
— Я тебя поняла.
— Что ты поняла?
Я шумно вздохнула и призналась:
— Что я дура. И что больше так не буду.
Он помолчал.
— Отныне, – сказал он медленно, – я тебе запрещаю...
— Что? – спросила я, готовясь к самому худшему.
* * *
Воин сделал паузу, нервируя меня этим, но, наконец, сказал:
— Запрещаю тебе действовать в одиночку. Если у тебя есть план, то сначала ты докладываешь мне. Если есть подозрения, ты делишься ими со мной. Если хочешь кого-то допрашивать, ты говоришь мне, какие на то основания и делаем всё правильно. Поняла меня?
Фух. Я уж думала, что скажет, что запрещаю тебе вообще всё. Ан нет.
— Поняла, – произнесла мягко и с лёгкой улыбкой. И тут нахмурилась, и сказала резко: – Но теперь Клавдия Петровна имеет фору и великолепный шанс замести следы и подчистить хвосты! Вот, смотри… точнее, я тебе зачитаю…
Я вытащила из кармана расписки.
— Она брала деньги на твоё имя! Здесь стоит твоё имя и подпись! И печать! Но я уверена, что это подделка!
Он выругался, довольно ёмко и красноречиво. Я даже заслушалась.
— Дай-ка, – проговорил Воин и протянул руку.
Я вложила расписки ему в ладонь.
Он поводил пальцами по бумаге, пощупал печать, поднёс к носу и понюхал.
— Зачитай, – попросил он, – у кого брались деньги, на какие суммы.
Я взяла первую расписку.
— «Я, граф МихайловВоин Иванович, такого-то года рождения, обязуюсь выплатить господину купцу первой гильдии Самойлову Ефиму Петровичу сумму в размере пяти тысяч серебром. Беру займ на один год…»
— Самойлов, – повторил Воин. – Кто таков?
— Понятия не имею, – пожала плечами.
