Аня Вьёри
Ты только вернись
Глава 1
Ника
— Куда в палату без бахил?!
Голос у меня получается слишком громким.
Ну как слишком.
На весь коридор, наверное.
И на половину хирургии.
Но я уже не могу остановиться, потому что передо мной стоит мужчина. Огромный. Широкий. С очень прямой спиной и совершенно военной выправкой. На фоне больничных простыней, серых лиц и шуршащих пакетов с перевязкой он выглядит почти неприлично здоровым.
И в обуви.
В уличной обуви.
У койки новенького.
На моём чистом полу.
Я же только что отмыла этот пол. Сама. До скрипа. До дурацкого счастья, что хоть здесь что-то могу сделать хорошо.
— Вы что, больничных правил не знаете? — продолжаю я, прижимая к груди тазик с полотенцами. — Здесь хирургия! Тут люди лежат с полостными ранениями! Любая бактерия, любая зараза!
Мужчина медленно переводит взгляд вниз.
На свои ботинки.
Начищенные до блеска, кстати говоря.
Но это меня уже не останавливает.
Я стискиваю зубы и сильнее прижимаю тазик к груди.
В палате становится так тихо, что слышно, как Кирилл у окна пытается не подавиться смехом.
Юрь Петрович смотрит на меня как на дурочку малолетнюю.
У Сашки в глазах почти благоговейный ужас. Кажется, он уже мысленно отпевает меня вместе с тазиком, полотенцами и моим санитарным праведным гневом.
— И вообще, — добавляю я уже чуть миролюбивее, потому что тишина получается какая-то подозрительная. — Я тут только что всё помыла, а вы топчете.
Мужчина смотрит на меня.
Не смущённо.
Нет.
Он злится.
Тихо так злится. Опасно. Как люди, которым обычно не делают замечаний. Особенно девицы с тазиками.
— А вы, — произносит он с плохо скрываемым раздражением, — хорошо работаете.
— Пока никто не жаловался!
Я ставлю таз на стул у кровати новенького.
Боец только утром поступил. Голову помыть попросил. Волосы постричь. И я помою, и постригу. Потому что если человек просит привести в порядок голову, значит, ему очень надо снова почувствовать себя человеком.
— Так хорошо работаете, что вас хоть награждай, — язвительно продолжает мужчина.
И смотрит на меня как на что-то неуместное.
Ну надо же.
— А вы кто тут вообще такой, чтобы меня награждать?
Он вскидывает брови.
— Я? Врач, в чьём отделении вы пытаетесь работать.
И проходит мимо меня к двери.
Не смотрит.
Демонстративно.
Дверь распахивает, шагает в коридор — ровно, резко, как на плац.
А я остаюсь.
С тазиком.
С полотенцами.
И с внезапным ужасом, который холодом лезет под рёбра.
В чьём отделении.
Пытаетесь работать.
Пытаетесь.
Да я не пытаюсь! Я работаю! Волонетрю тут уже почти две недели. Прихожу сюда после учёбы. Когда на два часа, когда на три. Иногда уже после восьми, когда врачи расходятся, а отделение становится тише.
Не легче — тише.
В этой тишине и работаем. Кого помыть, кого постричь, кому постель поменять. А кого просто выслушать иногда.
Мне нельзя! Мне вылететь отсюда никак нельзя! Эти ребята, которые только что с передовой, мой последний шанс! Моя единственная ниточка!
Поднимаю глаза на своих бойцов.
Они смотрят на меня, кто с насмешкой, кто с удивлением.
А Юрь Петрович так просто у виска пальцем крутит!
– А это кто? – спрашиваю, чуть не плача.
– Это, дорогуша, – откидывается на своих подушках балагур Сашка, – Тарханов Адам Рустамович. Заведующий отделением и ведущий хирург. Местный Царь и Бог!
Бог…
Боги редко ходят по больничным коридорам.
Они, обычно сидят где-то наверху и помалкивают. Нет им никакого дела до простых смертных.
А тут…
Тут полно смертных. Самых что ни на есть простых…
– А почему же, – пищу я сдавленно.
– В командировке он был, – Юрь Петрович кивает на окно, – Там, – закатывает глаза недвусмысленно.
И меня вдруг обдает волной жара…
Там…
В командировке!
Врач!
Хирург.
Через его руки проходят те, кого вытаскивают оттуда.
Он мог слышать фамилию.
Мог видеть документы.
Может знать…
Может сказать мне хоть что-нибудь.
Я уже почти срываюсь к двери.
К нему.
За ним.
Он знает… Может… Должен…
Он!
И я уже почти срываюсь на выход, как слышу в спину недовольное:
– Э! А постричь?
.
Глава 2
Адам
Бахилы!
Я.
Мне.
Черт.
Да у меня ботинки, наверное, чище, чем все эти бахилы вместе взятые! Да что б я!.. Да я…
Да черт.
В голове всё ещё не больничный коридор. В голове — палатка, генератор, свет налобника, чужая кровь на перчатках и короткое: “следующего”. Там никто не спрашивал про бахилы. Там спрашивали, дышит или нет.
А здесь девчонка с косичками орёт на меня из-за ботинок.
И права, зараза, что б ее.
Я зашел в палату в уличной одежде и уличной обуви.
Ну блин.
Зашел.
Косяк, как есть.
И девчонка подметила.
Дерзкая, тонкая, звонкая. Глаза горят, скулы такие, что сейчас порежешься.
И этот голос так и звенит в голове. “Куда без бахил!” Будто не замечание сделала, а скальпелем по стеклу провела.
Бахилы… Смешное слово из нормальной жизни
Да в жизни я их не носил!
Ну не успел переодеться! Зашел в палату! Этот… Костенко… Я ж ему осколок из позвоночника доставал, я ж должен был посмотреть… Шевелится! Реакции ног есть. Шевелится!
А тут…
Приехали, Адам Рустамович. Дожил. Волонтерша с косичками учит тебя санитарному режиму.
И, что самое неприятное, учит правильно.
– Елена Степановна! – окликаю старшую.
Голову от журнала подняла, встала…
Идет ко мне. Спокойно, без суеты. Быстрым, привычным шагом. А глаза влюбленные, будто либо отца, либо сына с войны живым встретила…
Эх…
Никогда к этому не привыкну.
К этому неприкрытому благоговению в глазах.
Да, я хороший хирург. Но я же просто хирург!
А они…
– Адам Рустамович? – смотрит на меня с готовностью отвечать на абсолютно любые вопросы.
Ждет.
Слушает внимательно. Очень внимательно.
А я, наоборот, раздражаюсь.
Нет, я не цербер и не тиран. Хотя успел тут заработать себе специфическую репутацию.
Просто я слов на ветер не бросаю. И повторять не люблю. В отделении экстренной хирургии это не прихоть. Это жизненно важный порядок.
– Это что за чудо у нас там в пятой палате? – киваю на дверь у себя за спиной, – С косичками.
– А! – пытается улыбнуться моя старшая, – Девочка, волонтер! Вероника Белова. Ника. Она студентка, будущий педагог, – голос Елены Степановны вдруг становится мягким, почти покровительственным, – Очень аккуратная и внимательная.
– Внимательная, – усмехаюсь одним уголком губ, – Это я заметил. Развелось их тут, – отворачиваюсь, – Волонтеров.
– Ну так рук не хватает, Адам Рустамович, – вздыхает старшая медсестра.
И она права.
Если капельницы, перевязки, уколы мы еще можем всем обеспечить, то помыть всех лежачих… Побрить… Постричь волосы, ногти…
Да много чего мы сделать не можем. И не должны, вроде как. Обычно это делают жены, матери, кто-то близкий… Только у меня тут пол отделения тех, кто лежит уже не первый месяц, а ни жены, ни матери рядом не наблюдается.
– Я пойду, – киваю своей старшей, – Если никаких вопросов нет…
– Адам Рустамович, – тут же спохватывается она…
И замолкает.
Понятно.
Вопрос не по медицине.
– Ну? – жду спокойно.
– У нас тут очень специфический больной появился, – и виновато поджав губы она протягивает мне карту, – Очень… – делает многозначительную паузу, – неудобный.
– Для кого неудобный? – спрашиваю грозно.
– Для всех, – чуть слышно отзывается старшая.
.
Глава 3
Ника
– Ну что ты затылок дурацкий сделала?
Машинка замирает в руке.
Даже не из-за слов. Из-за интонации.
Опускаю ее и удрученно смотрю на бойца.
Тот самый новенький.
Молодой. Злой. Бледный от собственной ярости и беспомощности. И голос такой требовательный, обиженный, почти капризный.
Совершенно не к месту в памяти всплывает другой мужчина. Другой голос. Другие стены. И почти те же интонации:
"Ты посмотри, как она по-дурацки сделала!"
От этого совпадения аж мурашки идут по спине, и я растерянно отшатываюсь.
Терпи, Ника. Терпи. Тебе надо. Ты должна.
Но ребята в палате, видимо, по своему истолковали мою бледность.
– Слышь, мажор! – окликает новенького Юрь Петрович, – А ты откуда такой с понтами?
Язык мужской. Грубый.
Взгляды тоже становятся недобрыми.
И я понимаю почему.
Не принято у нас волонтерам такие замечание делать. Мы же не парикмахеры. Как можем, так и стрижем. Не к свадьбе готовим, а чтобы у человека, который сутками лежит, голова не чесалась.
Новенького понять можно, я, наверное, насадку слишком маленькую взяла. Но…
– Из больнички выйдешь, в салоне пострижешься! – рявкает Сашка, – А тут просто "Спасибо" скажи и все!
Новенький недовольно сопит. Отворачивается.
Мужчины лежат старше его. И возрастом. И званием. Хоть они все тут и комиссованные, но пока еще в войсках.
Язык прикусил, а смотрит на меня волком.
Я даже не знаю, как к нему подступиться, чтобы закончить…
– Давайте, – присаживаюсь снова, – Я вот тут подправлю! Будет ровно, а через неделю уже чуть отрастет и будет хорошо.
Он недовольно надувает губы, но голову, как мне надо, поворачивает.
Я тихонько жужжу машинкой.
Снимаю лишнее, вывожу линию, чуть короче прохожу виски. Стараюсь смотреть только на волосы. Только на контур. Только на то, что могу исправить.
Выходит, в общем, прилично.
И новенький даже понемногу успокаивается.
А я, чтобы сгладить впечатление, начинаю разговор:
– А вы кем до войны были?
– Слесарем на заводе работал, – недовольно отзывается он.
Сашка фыркает. Юрь Петрович высокомерно усмехается.
Почти слышу их мысли… Работал слесарем, а запросы, как у киноактера.
Но злой парнишка тоже в чем-то прав.
Тяжело ему…
Очень тяжело.
– Интересно, наверное, было, – тяну, глядя исключительно на контур его волос.
– Ничего интересного! Сколько работал, столько и уйти мечтал! – фыркает боец.
– Вот и ушел! – недобро хмыкает Юрь Петрович.
Ушел. Это действительно ушел. Не знаю, сможет ли парень теперь на заводе работать. С одной ногой-то…
– А сюда откуда попали? – осторожно меняю тему.
– С Каменки, – бурчит боец.
Машинка замирает в моей руке.
— С Каменки? — вырывается у меня слишком громко. — С той самой Каменки?
Внутри все сжимается.
Сердце будто останавливается, дыхание застревает где-то под ребрами.
Там была его часть! Там стояла его часть!!!
А боец смотрит на меня подозрительно.
И затылок свой отодвигает подальше.
Да выключила я машинку, выключила.
— Я… — начинаю и сама слышу, как дрожит голос.
Замолкаю.
Закрываю глаза.
Кусаю губу до боли.
Нельзя.
Надеяться сейчас нельзя!
Я медленно выдыхаю. Беру себя в руки.
— Скажите, пожалуйста, — произношу я осторожно. Очень осторожно. Так, будто от громкого голоса может порваться последняя ниточка. — Вам не встречался Рогожин Марк?
