.
Глава 4
Адам
Палата.
Двухместная.
Полулюкс.
Он тут лежит один. Не блатной, нет…
Страшный.
Для всех страшный. И для персонала, и для мужиков, которые с поля боя придерживая собственные кишки выползали…
На койке молодой парень. Почти мальчишка. В карте указано двадцать пять, но на вид едва ли восемнадцать.
Лежит на спине, смотрит прямо перед собой. То есть в потолок. И монотонно и беззвучно шевелит губами.
– Че, куда смотришь?
Подхватываю от стенки стул, ставлю его рядом с койкой спинкой вперед, седлаю, как ретивого жеребца.
Худенький.
Его зовут Анатолий.
Толик мог бы садиться, перемещаться в кресле - каталке. Мог бы двигаться! Мог бы хотя бы смотреть не только в потолок.
Но Толик просто лежит. И внимательно смотрит в потолок.
– Я тебя спрашиваю? – чуть повышаю голос.
Его тонкие бледные губы замирают.
Толик не оборачивается. Но и не отвечает.
– С кем разговариваешь!
Все тем же, чуть нагловатым тоном начинаю я.
Мягко с ним не работает.
Пробовали.
И сестры мои, и реабилитация.
– Толик, с кем разговариваешь? – требовательно повторяю вопрос я.
Он молчит.
Я жду.
Считаю про себя удары пульса в висках.
Раз.
Два.
Три.
– С Богом, – едва слышно отзывается он.
Ура!
Черт возьми, ура!
Толик отзывается.
Значит, он все еще с нами…
– С Богом, – откашливаюсь, пытаясь скрыть радость в голосе, – И как? Он тебе отвечает?
– Нет, – вложив все свое отчаяние в это короткое слово отвечает Толик.
– Это хорошо, – киваю удовлетворенно.
– Хорошо? – переспрашивает Толик, все еще не поворачивая взгляда.
– Конечно, хорошо! – довольно киваю я, – Если б отвечал, пришлось бы тебя в дурку перевести, а там хирургического ухода нет! Беда б была!
Толик кривит губы и опять замолкает.
Но говорить с потолком больше не пытается.
Понимает.
Все он понимает.
Просто херово пацану.
– Анатолий, – начинаю я уже без наездов, – Ты так не делай! Сестры боятся.
– Чего бояться? – хмыкает он словно с вызовом, – Я же просто лежу.
Угу.
Парень просто лежит.
Он остался без обеих ног по бедро.
Мина.
Его привезли уже без конечностей.
Даже пытаться спасать было нечего. Только его жизнь. И с этим мы справились.
Справимся и с остальным.
– Толик, – начинаю снова немного с вызовом, – Ты в детстве чудовищ под кроватью боялся когда-нибудь? – изгибаю брови, словно спрашиваю что-то очевидное, – Ну, когда тебе было лет пять?
– Может быть, – топорщит он нижнюю губу все еще не глядя на меня.
– А чего боялся? – хмыкаю, – Там же никого не было? Пустота?
Толик молчит…
Но не просто молчит.
Он ждет, что я скажу дальше.
Значит, слушает.
– Неизвестности ты боялся, Толик, – произношу я тоном древнего старца, – Неизвестности. И сейчас ее боишься. И медсестры мои не понимают, что у тебя в голове творится, вот и боятся! Пожалей женщин, – прошу его по-свойски, – Ты же мужик.
Он будто вздрагивает.
Дергает кончиком носа.
Шумно сглатывает.
И впервые за весь разговор переводит взгляд и смотрит мне в глаза.
– Я не боюсь неизвестности! – произносит с пафосом, – Со мной как раз все ясно.
– Не-а, – щелкаю языком, – Не угадал!
Он молчит, но я прямо кожей чувствую его настороженность.
– Давай так, – я чуть склоняюсь, словно приглашаю Толика участвовать в заговоре, – Ты попробуешь подняться, а я попробую выбить тебе спецпротезы! На правую культю можно. На левую, скорее всего нет, но на правую можно. – смотрю на парня скептическим взглядом профессионала, – Только дело хлопотное, – хмыкаю, – Придется с кучей персонала взаимодействовать, общаться, учиться на том протезе ходить…
– А… – мальчишка вдруг начинает звучать совсем по другому, – А деньги?
– Найдем! – отрезаю таким тоном, чтобы у него даже мысли об этом спрашивать не возникало, – Если ты садиться и спину тренировать начнешь, – изгибаю бровь, – То найдем.
***
Из палаты вылетаю весь на нерве.
Кулаки сжимаю, зубы стискиваю.
Мальчишка.
Совсем пацан.
Его на ноги не поставишь, он и жить больше не захочет!
Значит, надо! Значит, я должен! Он мне поверил! У меня и выбора больше нет!
Только вот не дарит таких протезов наше государство. Сложная это штука. Только за деньги.
Придется по фондам побираться. Сборами закрывать… Деньги, деньги, деньги!
Ненавижу!
— Чёрт! — врезаюсь в кого-то плечом.
Не сильно. Но достаточно, чтобы из чужих рук едва не посыпались полотенца, машинка для стрижки и пластиковый пакет с одноразовыми пеленками.
Подхватываю машинку на лету.
И только потом понимаю, в кого врезался.
В это деспотичное чудо с косичками.
Белова.
Стоит передо мной, прижимает к груди полотенца, будто щит. Нос красный. Глаза красные. Ресницы мокрые.
Ревёт.
Женщины почему-то считают, что если слёзы не катятся по щекам, то это не считается.
Считается.
Очень даже считается.
— В чём дело? — смотрю на неё чуть высокомерно. — Кто-то ещё не надел бахилы?
Рассчитываю на злое фырканье.
Может быть, на её смех.
В самом плохом случае — на смущение и скромное извинение.
Зацепить хочу её, ёлки-палки.
Сам не понимаю почему.
Что-то в ней…
Что-то неправильное, живое, упрямое. Как заноза под кожей. Не смертельно, но всё внимание туда.
Однако реагирует она совсем не так, как я ждал.
Глаза в пол.
Губы дрогнули.
И тенью мимо меня.
Даже машинку из моих рук забрала молча. Пальцами холодными мазнула по моей ладони — случайно, на долю секунды, — а меня будто током щёлкнуло.
Дурдом.
У меня отделение полное тяжёлых раненых, один парень в третьей палате разговаривает с Богом на потолке, второй ночью орёт так, что санитары бледнеют, а меня током щёлкает от пальцев девочки-волонтёра.
— Что это было? — с опозданием понимаю, что произношу вопрос вслух.
— Жениха она своего ищет, — отзывается сзади Елена Степановна.
Я резко оборачиваюсь.
— В смысле?
Почему-то вот это “жениха” неприятно цепляет под рёбрами.
Глупость какая.
— У нас же нет неустановленных, — хмурюсь.
— Да она не тут, — отмахивается Елена Степановна. — Она вообще…
Моя старшая на секунду замолкает.
И улыбается грустно.
Не той улыбкой, которой улыбаются сплетне. Той, которой улыбаются чужой беде, когда помочь не можешь.
— Всех, кто с фронта, спрашивает про какого-то Марка Рогожина.
— Марка Рогожина, — повторяю я зачем-то очень отчётливо.
Имя ложится на язык неприятно.
Слишком гладкое.
Слишком московское.
Слишком не отсюда.
— А если жених, то чего не позвонит или не напишет?
— Не знаю, — коротко пожимает плечами моя старшая и быстро подхватывает стопку папок.
Явно чтобы сбежать от разговора.
Елена Степановна вообще женщина умная. Когда заведующий отделением задаёт вопрос не как врач, а как мужчина, лучше срочно вспомнить про дела.
— Не рассказывает никому, — повторяет она уже на ходу. — Только спрашивает. И работает. Хорошо работает, кстати.
С нажимом произносит старшая и скрывается в своём кабинете.
А я остаюсь в коридоре.
С влажным следом от машинки на пальцах.
С чужой дрожью где-то под кожей.
И смотрю туда, куда ушла эта…
Дерзкая.
С косичками.
С красными глазами.
Жениха.
И никому не рассказывает.
И вдруг со всей ясностью понимаю, что должен эту историю знать.
Прямо-таки обязан.
Не потому, что меня касается какая-то девчонка с полотенцем.
Разумеется, нет.
Просто в моём отделении не должно быть людей с тараканами в голове.
По крайней мере не среди персонала.
Да.
Именно поэтому.
И только поэтому.
Я хочу знать все.
.
Глава 5
Адам
Больничный коридор.
Скрип линолеума под подошвами, запах хлорки, приглушенные голоса за дверями палат и тихий грубый смех бойцов.
Странное место.
Не коридор даже.
Переход.
Между мирами.
От операционной — к палате.
От палаты — к выписке.
Или в…
Нет.
О втором “в” я думать не люблю.
Суеверие?
Возможно.
У хирургов вообще много суеверий. Просто мы называем их опытом, статистикой и “не стой у меня под рукой, если жить хочешь”.
К счастью, от меня туда редко уходят.
За это сестры любят.
Больные боготворят.
Матери…
С матерями сложнее.
Эти вечно плачущие матери ловят меня у лифта, у входа, у ординаторской, иногда прямо у туалета. Суют деньги. Карточки. Записки. Иконки. Номера телефонов на клочках бумаги.
— Возьмите моего сына.
— Посмотрите моего мальчика.
— Только вы сможете.
А мальчик иногда в другом отделении.
В другой больнице.
Иногда вообще в другом регионе.
Как они себе это представляют?
Как, по их мнению, я должен прийти, открыть чужую операционную, отодвинуть чужого заведующего и сказать: “Подвиньтесь, мать попросила”?
Но они верят.
Просят.
Плачут.
И я иду.
Не всегда.
Не везде.
Не к каждому.
Но чаще, чем стоило бы человеку, который давно решил, что больше никому ничего не должен.
Сейчас я тоже иду.
По коридору в свою ординаторскую.
Вообще-то я не на смене.
Вообще-то нормальные люди после командировки едут домой. Спят. Едят что-то горячее. Садятся на диван. Включают бессмысленный сериал. Молчат в своей квартире, где никто не стонет за стеной и не зовет сестру сиплым голосом.
Я не умею.
Может, потому что дома у меня нет.
Квартира есть.
Ключи есть.
Даже кофемашина, которую мне подарили на день рождения и которую я использую чаще, чем кровать.
