– Да. В пристройке произошла попытка поджога.
– П-поджога?
Охренеть. Я знала, что запах сажи как-то связан с огнем. Значит ли это, что за поджогом стоял именно он?
Вместо того чтобы задать вопрос об этом и вызвать у Джера подозрения, я спрашиваю:
– Все целы?
Факт остается фактом: этот особняк – комплекс Язычников, и основатели клуба, друзья моего брата, живут здесь. Не говоря уже о постоянно находящихся здесь охранниках и нескольких работниках.
Все мои мысли заняты вторжением, но не до такой степени, чтобы забыть о других людях. Даже если они не уступают в сумасбродстве моему брату.
– Никто не пострадал, и мы потушили пожар прежде, чем он поглотил пристройку, – сообщает Джереми.
– Фух! Рада, что обошлось без жертв. – По нескольким причинам. – Ты знаешь, кто это совершил?
– Пока нет, но я найду виновных. – Он делает шаг ко мне. – Ты уверена, что все в порядке? Тебе что-нибудь нужно?
– Выспаться, помнишь?
Он взъерошивает мне волосы, и его губ касается редкая улыбка. Я не могу широко не улыбнуться в ответ, прекрасно понимая, что мой брат – человек суровый, и мне не стоит воспринимать его теплоту как должное.
Мне уже повезло оказаться в коротком списке тех, на кого Джереми не наплевать.
– Прости, что помешал твоему сну, Аннушка.
Так они с папой называют меня. Аннушкой. Русское ласковое обращение, образованное от имени Анника.
– Извинения принимаются, но хватит уже ерошить мне волосы. Я больше не ребенок.
– Для меня ты по-прежнему милая малышка.
– Джер!
– Что?
– Я достаточно взрослая, чтобы самостоятельно о себе позаботиться.
– Я этого не слышал.
Я фыркаю.
– Хорошо, но можно мне завтра вернуться в общежитие?
Джереми учится в Королевском Университете, одном из двух университетов-титанов на острове Брайтон, который существует на деньги мафии. Другой же, Королевский Элитный Университет, был основан и финансируется старинными богатыми британскими семьями.
Эти высшие учебные заведения и их студенты не выносят друг друга. Эта вражда выливается в спорт и соперничество между тайными клубами.
Студенты готовы перегрызть друг другу глотки, и это еще мягко сказано.
Поэтому тот факт, что я учусь на факультете искусств в Королевском Элитном Университете – или сокращенно КЭУ – и живу в общежитии, не дает покоя моему брату.
Поэтому он иногда и настаивает на том, чтобы я оставалась здесь – в особняке Язычников.
Он уверяет, что хочет лишь защитить меня, но это скорее желание контролировать каждый мой шаг.
– Пока нет, – говорит он, подтверждая мои мысли. – Побудь здесь еще несколько дней.
– Но, Джер…
– Это для твоей же безопасности.
Я хочу застонать от безысходности, но меня прерывает хриплый голос, доносящийся из-за двери.
– Что, мать вашу, происходит с людьми посреди ночи? Неужели нельзя просто поспать спокойно в этой богом забытой дыре?
В комнату врывается высокий и подкачанный полуобнаженный парень, отпинывает подальше пушистую ручку и пристально смотрит на нас налитыми кровью глазами.
Или, скорее, на Джереми.
Мои статус и фамилия давно вычеркнули меня из поля зрения Николая.
Хвала Чайковскому.
Он жуткий мудак, мафиозный принц и, как и мы, является частью нью-йоркской Братвы. Он весь забит татуировками и постоянно ходит по пояс раздетым. Серьезно, мне интересно, носит ли он что-то помимо шорт на пары или все в университете тоже удостаиваются чести смотреть на его полуголое тело?
Он прислоняется массивной спиной к стене.
– Что за хрень происходит?
– Был пожар. – Брат наклоняет голову в сторону своего друга. – И надень-ка футболку.
– Футболки переоценены. И ты сказал: пожар? Почему меня никто не разбудил?
– Тебя нигде не было.
– Уверен? Потому что я спал внизу лестницы. Или, может, за ней. Ни хера не помню.
– Если ты вообще спал.
– На что это ты намекаешь, мать твою?
Джереми еще раз взъерошивает мои волосы и выходит из комнаты вместе с Николаем. Несмотря на то что Николай на несколько лет младше Джереми, они стали близкими друзьями с первого дня знакомства.
Мой брат – тихий стратег, который прибегает к насилию лишь в крайнем случае, в то время как Николай – неуправляемый кровожадный монстр.
Пока я смотрю им в спины, не могу отделаться от легкого чувства дискомфорта при осознании того, какое будущее их ожидает.
Полное крови, мафиозных войн и жестоких стычек. И хотя Николай идеально вписывается в эту картину, я не хочу представлять Джереми в таком свете.
Пусть даже и знаю, что он может быть намного хуже.
– И какой мудак это устроил? – спрашивает Николай у Джереми, когда они выходят. – Я расхерачу его жизнь, сожгу его труп и залью пепел кровью.
– Есть у меня одно предположение.
Я машинально делаю шаг к двери, но Джереми бросает на меня взгляд, который я не могу до конца интерпретировать, а затем закрывает ее за собой.
Отрезая для меня всякую возможность услышать его предположение.
Не мог же он догадаться, кто это был?
Верно?
* * *
Тихие шепотки раздаются вокруг меня, как назойливое гудение пчел.
Наши с Джереми имена, как и нашу фамилию, тихо произнесли уже десятки раз.
Я по-прежнему улыбаюсь любому, с кем встречаюсь взглядами, и даже спрашиваю, как у них дела. Говорю комплимент внешнему виду и добавляю, как сильно мне понравился их последний ролик в «ТикТок» или пост в «Инстаграме»[1].
Каждый из них улыбается в ответ, и даже если они и дальше шепчутся обо мне, то по большей части в позитивном ключе.
«Поверить не могу, что это сестра того самого Джереми Волкова. Она просто прелесть».
«Куколка».
«Милашка».
«Прекрасная балерина».
Я душа компании, пиар-агент, отвечающий за репутацию Джера, и претендент номер один на роль защитника интересов семьи.
Говорят, что единственный способ обрести популярность и любовь – это идти по головам и быть последней гадиной, но я верю в то, что этого можно добиться и хорошим отношением.
Верю, что нужно быть общительной и дружелюбной ради общего блага.
Если бы я еще могла не давать чужому мнению разъедать меня изнутри, было бы просто идеально.
Я останавливаюсь, когда мне на плечи ложится чья-то рука.
– О. Эм. Гэ. Ты жива! Хвала богам и всем возможным религиям.
Ава обходит меня, и выглядит это довольно забавно, учитывая огромную виолончель у нее за спиной.
Она осматривает каждый дюйм моего тела, даже похлопывает меня по лицу, чтобы убедиться, что ничего не изменилось.
А я разглядываю ее. Сегодня на подруге розовая юбка и белый топ модного кроя. Я не знаю никого элегантнее ее, кроме, пожалуй, моей мамы.
У нас с Авой схожие характеры. Мы поладили в первую же встречу около двух месяцев назад, когда меня зачислили в КЭУ. В результате я сблизилась также и со всеми ее друзьями. Они с девчонками даже позволили мне переехать в их отдельный блок в общежитии, несмотря на то что я единственная из них американка, которая не понимает их одержимости рыбой с жареным картофелем.
Я усмехаюсь.
– Привет, я соскучилась.
Она обнимает меня и целует в щеку.
– Тоже чертовски по тебе соскучилась, сучка. Каковы шансы, что твой братец прекратит свой жалкий патриархат и позволит тебе вернуться в общежитие?
– В данный момент? Нулевые.
Она тяжело вздыхает, взяв меня под локоть.
– Ты правда в порядке? Все только и говорят, что о пожаре в особняке Язычников.
– Я спала как убитая, – лгу я сквозь зубы. – Пока меня не разбудили всем этим шумом.
– Это, наверное, было так страшно. Представить не могу, каково это – проснуться посреди ночи и узнать о нападении.
– Я бы не назвала это нападением.
– Да это точно оно. Вероятно, целью был твой брат или его друзья-Язычники. Типа, серьезно, с чего он взял, что это место безопаснее для тебя, чем наше маленькое общежитие?
– Понятия не имею. – Возможно, с того, что у него там охранники.
– Пусть Сес поговорит с ним. Ее явно не пугает его аура «темного властелина»… Помяни черта!
Мы заходим в кафетерий, где часто обедаем. Под «мы» я имею в виду Аву, Сесили, Глиндон – девочек, с которыми я живу, – а также Ремингтона, Брэндона и… его.
Парня с глазами цвета океана и грозным видом.
Когда мы подходим к столу, Сесили и Реми препираются по поводу картошки фри, а Брэн пытается вмешаться и помирить их. Я нигде не вижу Глиндон и его.
Я стараюсь не обращать внимания на узел в груди, но ничего не выходит.
Мы с Авой занимаем свободные места, и я улыбаюсь Брэну, когда мы встречаемся взглядами.
– Где Глин?
– Удивительно, что ты интересуешься этой предательницей, если честно, – фыркает Ава. – Вероятно, она сейчас где-то в поисках Х.
Брэн отодвигает тарелку, сморщив нос.
– Не хотел бы я представлять такое с участием своей сестренки.
Ава закидывает в рот ломтик картошки.
– Поэтому я и сказала «Х» вместо «хер».
Реми ухмыляется, слегка подвинувшись.
– Кто-то сказал «хер»?
– О, вы только посмотрите. Кое-кто признает себя таковым. – Сесили скрещивает руки на груди поверх футболки, на которой нарисован милый котик с пистолетом, стреляющий словами: «Пиу-пиу, мудила».
– Таковым? – Губы Реми растягиваются в улыбке Чеширского Кота, и это нисколько не умаляет красоты его лица с симметричными чертами. – Скажи это, Сес. Х-Е-Р. Не будь ханжой.
Она откидывает назад копну серебристых волос.
– Ханжой? Мне ближе понятие личных границ.
Реми зевает, сделав вид, будто сейчас уснет.
– Разбудите мою светлость, когда эта зануда начнет жить по-настоящему.
Так себя называет Реми – «моя светлость» – из-за своей аристократической крови. И пусть все остальные видят это как проявление высокомерия, мне это кажется невозможно милым.
По натуре он беззаботный ангел – хотя Ава и Сесили поспорили бы, что он скорее дьявол-гедонист[2]. Реми был одним из первых, кто сразу же принял меня с распростертыми объятиями, и я никогда этого не забуду.
– Прекрати. – Брэн толкает его локтем.
Сесили уже готова к тысячному заходу их препирательств, но затем видит меня и отступает.
– О, Анни. Ты как?
– В полном порядке. Ава проводила осмотр.
– Это точно. – Подруга поглаживает виолончель. – Снаружи она в порядке.
– Они знают, кто это сделал? – спрашивает Сесили.
– Понятия не имею. Ты же знаешь, что я не вмешиваюсь в их дела. – Я достаю контейнер с едой, улыбаясь.
У меня ОКР, и меня могут стриггерить крошечные детали вроде той, что один из моих контейнеров для салата стоит не вровень с остальными.
Сердце ударяется о ребра, а шум кафетерия постепенно заглушается.
Я быстро открываю контейнеры, полные полезной еды, расставляю их перед собой и выдыхаю лишь тогда, когда все идеально разложено.
Медленно, но верно звуки внешнего мира возвращаются ко мне.
– Кто еще это мог быть? – Реми откидывается на спинку стула, потягивая холодный кофе. – Скорее всего, Змеи.
– Разве они не из того же университета? – спрашивает Ава. – Более вероятно, что у нашего клуба будут претензии к ним.
Брэн качает головой.
– Элита теперь не то чтобы в плохих отношениях с Язычниками. Змеи же, однако, были унижены ими, особенно после недавнего налета на их особняк, и более склонны к тому, чтобы действовать против них.
– Это все какой-то кошмар, – говорит Сесили. – Кто-то же мог пострадать в этом пожаре.
– Жертв нет. – Я передаю слова Джереми. – Не беспокойся.
– И все же. Мне это не нравится. – Она прикусывает нижнюю губу, затем лезет в свой рюкзак и выуживает оттуда лиловую ручку с пушистыми перышками. – Я нашла ее у себя в ящике, но я ей больше не пользуюсь, поэтому сразу подумала о тебе, Анни.
Я хватаю ее обеими руками.
– Это так мило. Спасибо!
– Не за что.
Разговор о вражде между тремя клубами, двумя из Королевского Университета – Язычниками и Змеями – и одним из КЭУ – Элитой – все продолжается и продолжается.
Они говорят о войне, соперничестве и мести, но я не то чтобы обращаю на это внимание.
Мой взор то и дело устремляется ко входу, чтобы разглядеть знакомый высокий силуэт. Я почти заканчиваю есть, но его так и не видно.
И о нем никто не говорит.
Поэтому я, просияв, спрашиваю непринужденным тоном:
– Кстати, а где Крейтон?
– О, Крей-Крей? – говорит Реми, громко хлюпая. – Наверное, где-то спит. Мое отродье сказал, что мало спал прошлой ночью.
Интересно почему.
Что я еще считаю восхитительным в личности Реми, так это то, что он называет Крейтона своим отродьем. Они кузены по материнской линии, но Реми абсолютно точно экстраверт, усыновивший Крейтона.
Я даю им возможность вновь вернуться к обсуждению пожара и махинаций клубов, а затем говорю, что скоро вернусь.
Скорее всего, этого не случится, но крохотная ложь во благо никому еще не навредила.
Обычно я бы отправилась волонтерить в местный приют для животных, поскольку у меня нет дневных пар, но это я сделаю позже.
Убрав контейнеры обратно в сумку, я выскальзываю из кафетерия и направляюсь на факультет бизнеса. По пути я приветствую любого, кто говорит «Привет» или хотя бы смотрит на меня.
Часть меня понимает, что все эти люди хотят завоевать мою благосклонность лишь из-за дурной славы моего брата и статуса мафиози отца, но это не страшно.
По крайней мере, Ава и остальные любят меня за то, какая я есть, а не из-за фамилии.
Несмотря на желание некоторых студентов, я не останавливаюсь, чтобы поболтать.
Видите ли, я на задании.
Мне хватает ровно десяти минут, чтобы дойти до беседки, расположенной за зданием факультета бизнеса. И действительно, кто-то лежит на скамейке в тени. Скрытый от прохожих и невольных наблюдателей.
Деревянная беседка находится в уединенном уголке на заднем дворе, где не так много студентов.
Именно поэтому, думаю, ему здесь и нравится.
Единственная причина, почему я знаю об этом месте, это то, что Реми с готовностью предоставляет мне любую информацию, стоит только попросить.
Я останавливаюсь и смотрю в хмурое небо, где тучи скрывают солнце каждые несколько секунд, словно бы взбешенные тем, что оно имеет дерзость выглядывать из-за них.
Сделав глубокий вдох, я стараюсь идти как можно более непринужденно. Но даже если никто вокруг этого не видит, я чувствую, как одеревенели мои ноги. Как что-то давит мне на грудь. Как дрожат губы.
Приди в себя.
Парень, который лежит на скамейке, согнув ногу и положив руку под голову, кажется таким безмятежным.
На нем джинсы с низкой посадкой и худи, которое задралось, немного обнажая пресс и ярко выраженные косые мышцы живота.
Я сглатываю, с усилием пытаясь сосредоточить взгляд на его лице.
И это точно не лучшая идея.
Его лицо не назовешь иначе как царственным. Он обладает той красотой, что обращает на себя внимание без лишних слов: острая линия подбородка, высокие скулы и четко очерченные губы.
Его каштановые волосы, коротко стриженные по бокам и длинные на макушке, растрепаны, будто по ним не раз проходились пальцами, и это самая красивая прическа из тех, что я видела. Я всегда задавалась вопросом, каковы будут на ощупь эти длинные прядки.
Задавалась вопросом.
И это все, что я делала с тех пор, как встретила этого человека-загадку. Я задавалась вопросами, воображала и грезила.
Но все это с треском рухнуло под тяжестью безрадостной реальности.
Он не хочет иметь со мной ничего общего. Или, по крайней мере, мне так казалось.
Суть в том, что я должна радоваться его незаинтересованности. Это к лучшему, учитывая то, что моя судьба уже была предрешена с момента моего рождения.
Я определенно не хочу, чтобы он пострадал из-за меня.
Но в подобные моменты ловлю себя на том, что подбираюсь все ближе к нему, желая разгладить складку между его густых бровей.
Заставить ее исчезнуть.
В мгновение ока он хватает меня за руку, и я сглатываю, когда он медленно открывает глаза.
Насыщенно голубые, с черным ободком.
Те же самые глаза, что и у человека в маске, который посетил меня прошлой ночью.
Глава третья. Анника
Я не могу нормально дышать.
Да я даже думать нормально не могу.
Я представляла этот момент с тех пор, как узнала эти глаза. Глаза-хамелеоны цвета океана с редкой гетерохромией, которую я не видела ни у кого, кроме него.
Именно так называются серые пятнышки в его голубых глазах. Гетерохромия. Совершенное несовершенство, которое является частью его сути.
Это первое, что привлекло мое внимание. И хотя многие бы сказали, что добиться моего внимания не составит труда, никто не знает, что его невозможно удержать надолго.
Да, я продолжаю хорошо относиться к этим людям, помню их имена и спрашиваю об их новых постах в социальных сетях, но все это притворство. То, что привлекло меня в них в первую очередь, давно уже увяло и умерло.
Крейтон – исключение из этого правила. Мой интерес к нему поначалу был таким же, как ко всем остальным, – слабым, вполне нормальным, бесстрастным.
Постепенно это переросло в безграничную мощную заинтересованность, охватившую меня целиком.
Мое внимание к нему не угасло. Скорее, наоборот, оно становилось все сильнее с каждой нашей встречей, с каждым украдкой брошенным взглядом. С каждым прикосновением.
Хоть они никогда и не были чувственными по своей природе.
В отличие от того, что происходит сейчас.
Моя рука дрожит в руке Крейтона, хотя, скорее, речь о пальце. Это все, что он держит – или сжимает – в своей ладони. Всего лишь палец.
Он убирает его от лица, а затем отпускает, как будто это что-то ничтожное. За очевидным равнодушием в его взоре кроется нечто гораздо худшее – отвращение.
Знакомое чувство сжимает мне грудь, а затем следует едва уловимая боль где-то за ребрами.
Не обращая внимания на дрожь в пальце, который только что отпустил, Крейтон резко садится. Мне приходится сделать шаг назад, чтобы не столкнуться с ним.
Мой Чайковский.
Ему и правда пора перестать так хаотично двигаться.
Или, может, это мне стоит не так сильно дергаться.
Обняв сумку, я сажусь рядом и озаряю его своей лучшей улыбкой.
– Привет! Я не видела тебя за обедом, поэтому подумала, может, ты голоден?
Он не отвечает, но ему и не надо. Как бы я ни пыталась вытянуть из него хоть слово за те несколько недель, что мы знакомы, но лишь пришла к горькому выводу, что он просто не из разговорчивых.
И хуже того, он выводит эту молчанку на новый уровень, заставляя меня чувствовать себя ничтожнее, чем грязь на его дизайнерской обуви.
Для справки, это бьет по моему самолюбию. Обычно я могу завести дружбу с кем угодно. Я рассказываю остроумные истории, улыбаюсь, и все поддаются моим чарам по щелчку пальцев.
Единственное исключение – эта гора мышц ростом в шесть футов и четыре дюйма[3].
Но я ни за что не сдамся.
