Поэтому я залезаю в сумку и достаю лиловый контейнер – не тот, из которого я ела, – и кладу ему на колени.
– Я приготовила дополнительный обед, не салат; знаю, ты такое не любишь. Джер умирал с голоду с утра, так что я сделала ему креветок, а это то, что осталось.
На самом деле все наоборот, и меньшая порция досталась моему брату – прости, Джер, – но Крейтону не надо об этом знать.
Он смотрит на контейнер с долей привычного неодобрения. У Крейтона постоянно такой отсутствующий взгляд, по которому невозможно понять, что он чувствует. Это хуже любой маски и гораздо эффективнее камуфляжа.
И всякий раз, когда он смотрит на что-то, никогда не знаешь, собирается он это погладить или просто убить голыми руками.
Мой взор скользит по его рукам, небрежно лежащим на коленях. Дело в том, что благодаря Крейтону я обнаружила у себя новый фетиш – руки.
Или, может, он всегда у меня был и просто стал более заметным, когда Крей возник на горизонте.
У него большие ладони с длинными пальцами и выступающими венами. Множество вен извиваются на тыльной стороне его рук, в движении которых есть что-то зловещее.
Я быстро отвожу взгляд, иначе точно произойдет конфуз, где я залью слюнями все вокруг.
Крейтон по-прежнему смотрит на контейнер, наморщив в задумчивости лоб, и я думаю, что он отбросит обед так же, как и мой палец.
Этого не происходит.
Но он его и не открывает.
Лишь тупо пялится на него. После хватает контейнер, сжимая крышку своими испещренными венами руками, и начинает вставать.
– Ты мог бы сказать, что собираешься навестить меня ночью, и я бы приоделась по такому случаю. Разве что… ты хотел увидеть меня полуобнаженной?
Он замирает, садится обратно и склоняет голову так, чтобы смотреть на меня. Синева его глаз неуловимо темнеет и становится безжалостной.
Я не привыкла к подобному от Крейтона. Максимум, что я получала от него, – безразличие, но это?
Похоже на то, будто он раздумывает, как лучше сломать мне шею.
Жар поднимается к ушам, и я подавляю приступ страха, грызущий меня изнутри.
Я старательно продолжаю улыбаться.
– Я знаю, что это был ты. Видишь ли, может, я не настолько внимательна к деталям, но тебя выдали глаза. Не переживай, Джереми не в курсе. Он, конечно, заподозрил, что кто-то был у меня в комнате, но мне удалось отвлечь его внимание и…
В одно мгновение я говорю, а уже в следующее к моему рту резко прижимается рука.
Как и прошлой ночью.
Он с силой дергает меня вбок так, что я ударяюсь спиной о деревянный столб беседки.
Только в этот раз на нем нет перчаток, и я дышу прямо сквозь его пальцы. Нет больше запаха сажи и кожи. Сейчас он пахнет свежим бельем только из сушилки в смеси с его естественным пряным ароматом.
– Чего ты хочешь?
Его вопрос застает меня врасплох. Не только потому, что он говорит низким скрипучим голосом с сексуальным британским акцентом, но также и из-за того, что он считает, будто я рассказываю ему все это, потому что мне что-то нужно.
– М-м-м, – мычу я ему в руку.
– Я позволю тебе говорить только в том случае, если ты объяснишь мне, чего хочешь. Если продолжишь болтать, я снова тебя заткну.
Я киваю, и он медленно опускает руку. Но вместо того, чтобы отступить, остается так близко, что мне трудно нормально дышать.
Иногда я думаю, что он понимает, какой именно эффект оказывает на людей – и меня в том числе, – и делает это специально.
Он по-прежнему врывается без приглашения с единственным намерением – оставить после себя лишь опустошение.
– Зачем ты пришел прошлой ночью в особняк Язычников? Зачем поджег пристройку? Не думала, что у тебя есть проблемы с клубом и его членами. Ты ведь даже не относишься к Элите, так что тебе нет никакого смысла делать что-то такое, верно?
Он снова тянется ладонью к моему рту, и я поднимаю обе руки в воздух.
– Ладно-ладно. Нет нужды меня затыкать, но я не скажу тебе, чего хочу, пока ты не признаешься, зачем это сделал.
Он смотрит на меня. Безучастно. Его отказ более чем очевиден.
Я вздыхаю.
– Тогда, наверное, я расскажу Джереми о том, что ты не только поджег его собственность, но еще и проник в комнату его сестры. Увы. Не могу гарантировать, что он не обойдется с тобой жестоко.
– Если бы ты хотела рассказать ему, то уже бы это сделала. – Спокойный глубокий тембр его голоса разносится вокруг меня эхом, словно песня.
Та, что преследует меня во сне и наяву.
– Я хотела дать тебе шанс, и я это сделала, но ты решил не пользоваться им. Это печально. Последний шанс передумать?
– Расскажи ему.
– Ты… ты блефуешь.
– Нет, ты.
– Ч-что?
– Ты так сильно ненавидишь конфликты, что прячешься от них, как страус. По этой же причине ты не дала тому охраннику войти прошлой ночью, а затем прикрыла меня. Это совершенно несвойственно для тебя – собственноручно создавать конфликты, так что да, ты блефуешь, Анника.
У меня отвисает челюсть.
О. Мой. Чайковский.
Прошу, скажите мне, что я не сплю и он действительно сказал все это. О, и он так много знает обо мне.
Я не думала, что он в действительности знает обо мне хоть что-то, не говоря уже о характере.
Возможно, я недооценила то, насколько он внимателен к деталям.
– Ладно, ладно, ты можешь пока не говорить мне причину. Когда-нибудь мы это обсудим. – Я сцепляю и расцепляю пальцы рук, лежащие на коленях. – Но ты спросил, чего я хочу, верно?
Он приподнимает брови, и как, черт возьми, этого может быть достаточно, чтобы у меня в животе запорхали бабочки?
Как будто этого мне было мало, крохотная часть меня нашептывает, ноет и абсолютно точно ворчит по поводу того, к чему я клоню.
«Это неправильно, и ты это знаешь».
«Ты только навлечешь на него беду и пожалеешь об этом».
Но я не могу просто проигнорировать другую часть, ту, что тоскует, существует на взятом взаймы кислороде и нуждается в том, чтобы почувствовать, каково это – быть живой. Не только притворяться счастливой, популярной и любимой, но и действительно вдохнуть жизнь в уединенное существование.
И все же мой голос звучит тихо и неуверенно.
– Я хочу, чтобы ты проводил со мной по часу каждый день. Наедине.
– И что мы будем делать?
– Я не знаю, да что угодно. Разговаривать, просто сидеть здесь, читать, есть, может, ходить по магазинам… – Он хмуро смотрит на меня, и я иду на попятную: – Никаких магазинов, поняла. Можем фильмы смотреть.
– Фильм длится больше часа.
– Э-э, ладно. И никаких фильмов. Но мы можем делать все остальное.
– Нет.
Сердце сжимается в груди, но я заставляю себя улыбаться.
– Почему?
– Я не буду с тобой встречаться.
– Я… я и не прошу тебя со мной встречаться.
Ладно, может, я и просила. Но какого черта он такой конченый мудак? Нельзя, что ли, ранить людей чуть понежнее?
– Так тем лучше. – Его лицо, мимика и тон – все будто сковано льдами Северного Ледовитого океана. – Никаких свиданий у нас не будет.
– Чисто гипотетически, и только гипотетически, потому что такого никогда не будет, но почему ты не хочешь встречаться со мной?
Он снова тянется рукой к моему лицу, и я замираю, когда он двумя пальцами приподнимает подбородок. Меня пронзает разряд тока, словно медленно надвигающаяся буря.
Напряжение нарастает, липнет к коже и ломает кости. Я дрожу, но по-прежнему не могу оторвать взор от этих глаз цвета океана.
Они снова темные, что свидетельствует о перемене настроения их владельца.
Не знаю, связано ли это изменение с моими словами или с тем, что за последние двенадцать часов он касался меня чаще, чем за все те недели, что мы знакомы.
Но я попалась в его сети.
Без возможности пошевелиться.
Я совершенно скована прикосновением его худых мозолистых пальцев. Они впиваются в мою чувствительную кожу, словно смертоносный кнут.
Когда он говорит, его низкий глубокий голос едва не парализует меня.
– Чисто гипотетически у меня извращенные вкусы и склонность к насилию. Ты просто охренеть какая хрупкая, и я сломаю тебя за секунду.
* * *
– Как ты, ангелочек?
Внутренне встряхнувшись, я пытаюсь сосредоточиться на сияющем лице своей матери.
Мы общаемся по «ФейсТайму», как самые крутые мама с дочкой, потому что так оно и есть.
Если Джереми считается копией папы, то я – мамина успешная попытка, версия 2.0. Хочу заметить, что никогда не смогу добиться ее элегантности, но у нас одинаковые тонкие черты лица, каштановые волосы – хотя мои длиннее – и округлые глаза. Но в моих много вкраплений серого, как у папы. Ее же более отчужденные, как будто в них скрыта трагическая история. И я знаю, что это правда. Давным-давно, еще до моего рождения, мама не была так счастлива, как в течение всей моей жизни.
Еще одно, в чем мама всегда превосходила меня, это балет. Лия Волкова была одной из самых известных прима-балерин в труппе «Нью-Йорк Сити балет»[4]. Все детство я наблюдала за ее выступлениями – тайком, потому что ей бы это не понравилось, – и была заворожена. Во что бы то ни стало я хотела быть как она, взлетать в небеса и точно знать, куда приземлиться.
Хочу ли я того же сейчас? Не совсем. Я на перепутье и не понимаю, стоит мне сосредоточиться на учебе или вместо этого стремиться стать профессиональной балериной. Я влюбилась в балет в четыре года, но до сих пор ловлю себя на том, что больше склоняюсь к получению образования. Поскольку карьера балерин обычно коротка, я не хочу, чтобы потом мне было нечем заняться.
Это если мое будущее еще не решено.
– О, ну ты знаешь. Все по-старому. – Я показываю рукой в направлении моей комнаты в особняке Язычников. – Играю пленницу Джера по приколу. Меняю башню из слоновой кости на золотую клетку и обратно.
Она с трудом сдерживает улыбку.
– Это не смешно.
– Знаю, знаю. Просто ты такая очаровательная, когда возмущаешься со всем этим сарказмом.
– Спасибо, но я предпочитаю быть красивой, а не очаровательной, учитывая мой статус в университете и попытки казаться старше. И серьезно, мам, ты не можешь поговорить с Джером, чтобы он дал мне немного свободы? Такими темпами я умру молодой, а мой призрак начнет постить вдохновляющие видео в «ТикТоке».
На ее лице видны морщинки от смеха.
– Я пыталась, а он сказал, что просто оберегает тебя.
– Это отговорка, чтобы запереть меня.
– Та, с которой твой отец полностью согласен. Ты ведь знаешь, что он не хотел выпускать тебя из поля зрения.
– Потому что я девочка?
Ее глаза становятся нежно-голубыми.
– Потому что у него слишком много врагов, и он беспокоится о твоей безопасности.
Я выпячиваю нижнюю губу, излишне ее надувая.
– Так я его слабость?
– Мы трое – да, но мы и его сила тоже, Анни. Ты ведь знаешь об этом, правда?
– Знаю. Но это по-прежнему отстойно.
– Я понимаю. Прости.
– Не извиняйся. Это не твоя вина, и я все понимаю. Так и должно быть. Я просто ворчу. Хватит обо мне. Как дела дома? У вас все хорошо? Скучаете по мне?
– Безумно. Теперь я пытаюсь убедить твоего отца найти нам дом на острове Брайтон, чтобы мы могли жить рядом с тобой.
– Пожалуйста, не надо. Папа же притащит с собой целую армию.
– Думаешь?
– Еще бы. Помнишь последний раз, когда мы были в России на Рождество? У меня мурашки при мысли о том количестве охранников. А когда я спросила его: «Тебе не кажется, что это слишком?» – он ответил: «Ни в коем случае». – Я изображаю папин невозмутимый голос, и мама начинает смеяться. Она даже это делает царственно.
– Ты такая проказница.
– Ты все равно меня любишь.
– О, конечно. – Она вздыхает.
Затем я тоже вздыхаю. Мысль, донимавшая меня каждый миг во сне и наяву, выходит на первый план, и я замолкаю, чтобы подобрать слова.
– Слушай, мам.
– Да, ангелочек?
– Папа подыскивает мне потенциальных женихов?
Она слегка хмурит брови.
– Почему ты так думаешь?
– Разве не такова моя судьба?
– Ты еще маленькая. Твой отец не станет выдавать тебя замуж так рано.
– Скоро мой день рождения. И так ли важно, сделает он это сейчас или через несколько лет?
– О, Анни. Ты поэтому с таким дьявольским упорством добивалась того, чтобы уехать учиться? Ты думала, что осталась всего пара лет, прежде чем у тебя отнимут свободу?
– Разве это не так?
– Адриан никогда бы не заставил тебя выйти за кого-то против воли. У тебя совсем нет веры в своего отца?
– У меня совсем нет веры в его мир. Наш мир. Где женщины лишь броский аксессуар для того, кто готов заплатить больше. Я осознаю, что от меня ждут укрепления альянса Братвы с любым, кого они сочтут достойным.
– Я не позволю сделать тебя пешкой в их игре, только через мой труп.
– Спасибо, мам. Но я не хочу быть причиной бед нашей семьи. Когда пахан[5] прикажет папе выдать меня замуж за одного из сыновей других главарей или в одну из преступных группировок, единственное, что ему останется, это согласиться.
– Он этого не сделает.
– Тогда его объявят предателем и заставят уйти.
– Анни…
– Все хорошо, мам. Я давно смирилась с этой участью. Ну или не смирилась. Приняла, скорее.
– Нет, не хорошо. – Она придвигается ближе к телефону с серьезным выражением лица. – Да, мир, в котором мы живем, жесток, но это не означает, что мы с папой не встанем на твою сторону. Кроме того, если влюбишься, кто посмеет заставить тебя выйти замуж за незнакомца?
Я размыкаю губы.
Точно.
Как так получилось, что я никогда не думала об этом раньше? Ну, я думала, но не считала, что это что-то изменит.
Так было до сих пор, пока мама только что не подтвердила это.
Папа не заставит меня выйти замуж против воли, но у него появится более весомая причина отказывать желающим, если у меня действительно будет парень.
У меня никогда его не было. Конечно, я флиртовала и заводила столько знакомств, сколько вообще возможно, но формально не вступала в отношения. Это бы означало втянуть бедного парня в прямую конфронтацию с папой, Джереми и их столь же безжалостными охранниками.
От одной мысли о хмуром лице Коли, папиного старшего охранника, меня бросает в дрожь. Он бы разорвал беднягу в клочья еще до того, как тот успел бы представиться папе.
Ужас.
Но если для меня это будет означать избавление от жестокой судьбы, тогда, может, стоит попробовать.
– Анни? Ты еще здесь? – Голос мамы вырывает меня из размышлений.
– Э-э, да. В чем дело?
– Не говори папе то, что только что сказала мне, иначе он расстроится.
– Из-за чего это я расстроюсь?
Лицо мамы озаряет широкая улыбка, когда он подходит сзади, наклоняется и целует ее в макушку.
О-о-о.
Я хочу такого же мужчину, как папа. Он груб со всеми, кто не является частью его семьи, и вам правда не захотелось бы столкнуться с ним в темном переулке – или даже при свете дня, – но к маме он всегда относится как к королеве.
Как к центру своего мира.
Как к человеку, который рассеивает его тьму.
Он гладит ее по щеке.
– Я искал тебя, Леночка.
– Меня не было всего полчаса.
– Все равно слишком долго.
– Э-э, ау? Я же здесь. Спасибо, что заметили.
Папа наконец смотрит на телефон в руках мамы и улыбается, насколько это вообще можно назвать улыбкой, учитывая, что он нереально крутой главарь мафии.
Плевать, кто что говорит. Песенка этих болванов из нью-йоркской Братвы давно была бы спета, если бы не стратегический ум папы.
– Аннушка, разве у тебя уже не поздно?
– Нет, и ты не можешь заставить меня отключиться, чтобы побыть с мамой наедине, пап. Серьезно, мое сердце разбито.
– Ты драматизируешь. Ты говорила с ней полчаса.
– Но, папа…
– Спокойной ночи, Аннушка. Мы любим тебя.
Он забирает у мамы телефон, и она смеется, а затем визжит, когда звонок прерывается.
Блеск. Теперь я знаю, чем мои родители займутся ночью.
Я плюхаюсь на кровать и смотрю на сверкающие лиловые штуковины, свисающие с потолка.
Разум наполняется всякого рода мыслями. Первая – это то, что мне необходимо найти способ обмануть судьбу.
Ладно, может, это и не самое первое, потому что я не могу перестать думать о вчерашних словах Крейтона.
Склонность к насилию.
Извращенные вкусы.
Я чувствую его низкий шепот и неистовую дрожь, охватившую меня сразу после.
Я определенно не ожидала услышать такое от кого-то вроде Крейтона. Он мог и солгать, но у него нет для этого причин.
Кроме того, он до невозможности прямолинеен.
Я была настолько ошеломлена, что смогла сбросить оцепенение, лишь когда он взял приготовленный мной обед и вышел из беседки.
По правде говоря, я до сих пор не отошла.
Очевидно, это было его предостережением, чтобы я держалась подальше, так почему, черт возьми, этим он только сильнее заинтриговал меня?
Что же двадцатилетний парень может считать ненормальным и извращенным?
Думаю, есть лишь один способ узнать.
Глава четвертая. Крейтон
Нет такого понятия, как «слишком мал, чтобы помнить об этом».
Мне было три года, когда моя жизнь перевернулась с ног на голову. Брызнула кровь, монстры обнажили клыки, и я оказался схвачен ими, моя единственная судьба – быть избитым до смерти.
Мне было три, но я до сих пор помню каждое злое слово, каждый полный ненависти взгляд и все еще слышу этот булькающий звук, с которым жизнь покидает тело. Меня по-прежнему преследуют кошмары о трупе, свисающем с потолка и глядящем на меня немигающими выпученными глазами.
С тех пор я не был прежним.
Да, меня усыновила любящая, хоть и эксцентричная семья, и у меня лучшие родители на свете, но я так и не смог забыть прошлое.
Дело в том, что некоторые образы просто невозможно стереть.
Они просачиваются в подсознание и пожирают изнутри. Каждую ночь.
Каждый день.
Каждую секунду.
Они не далекое воспоминание, они часть моей сути.
Я всю жизнь их игнорировал и старался примириться с прошлым. Я честно пытался справиться с этим так, как это обычно происходит: следовать стратегиям преодоления стресса от психотерапевта и вести нормальную жизнь.
Но я не нормальный.
И преодоление стресса не помогает. Как и попытки убедить себя, что время лечит.
Даже столько лет спустя эти образы такие же яркие, как и тогда, с их жуткими подробностями и гребаными выпученными глазами.
Я понял, что бессмысленно расспрашивать родителей о прошлом – они не только обходят эту тему стороной, но еще и у мамы появляется тот самый грустный взгляд. Словно я разрываю ей грудную клетку и бью прямо в ее хрупкое сердце.
К счастью, теперь я достаточно взрослый, чтобы отыскать правду самостоятельно.
Даже если для этого придется оставить позади все, что я знал эти годы, прошедших после бойни.
Именно так я всегда называл случившееся про себя, хотя погибло всего два человека. Считайте, три – включая трехлетнюю версию меня.
Он пострадал сильнее всего, несмотря на то что смерть решила пощадить его.
Наконец пришло время сделать что-то с этими отвратительными воспоминаниями.
Раньше я не мог действовать, потому что жил с родителями под одной крышей и находился под их неусыпным контролем.
