Страница 1 из 4
10:00. Я узнаю об измене мужа за час пятнадцать минут до плановой операции.
Вхожу в кафе на первом этаже бизнес-центра — мне нужно выпить чашечку кофе перед суточным дежурством, ещё успеваю. Операция в одиннадцать тридцать, я всё рассчитала, я всегда всё рассчитываю. В очереди два человека, я ещё раз листаю историю болезни. Желчный пузырь с сюрпризом, спайки после предыдущей операции… Внезапно словно кто-то бьёт в бок.
Поднимаю глаза.
Они сидят за столиком у окна.
Антон.
И Катя.
Моя пациентка. Двадцатилетняя студентка, которую я полгода назад оперировала. Резекция лёгкого. Сложный случай, врождённая патология, она могла не выжить, но я вытащила.
Помню, что говорила ей перед выпиской:
— Ты молодец, Катя, ты справилась.
Антон с нежностью гладит её по щеке. Она смотрит на него с обожанием.
Сердце сжимает боль. Я молодец, Катя, вытащила тебя. А ты?
Стою у входа. Мир становится очень чётким, слишком чётким. Я вижу каждую морщинку на его лице, каждую ресничку на её глазах. Слышу, как за моей спиной кто-то заказывает латте с сиропом, как звякает сдача в кассе, как женщина в очереди говорит по телефону: «Нет, я сказала, к трём, не раньше».
Он наклоняется, целует её в висок.
Я разворачиваюсь и выхожу.
Ни скандала. Ни слёз. Ничего.
Только лёд на душе, от которого немеют кончики пальцев.
Сажусь в машину. Завожу двигатель. Еду в больницу. У меня операция через час. Я хирург. Я заведующая отделением торакальной хирургии в федеральном центре. Ко мне приезжают оперироваться со всей страны. Я не имею права на слёзы. Я вообще ни на что не имею права сейчас, кроме как хорошо сделать свою работу.
В ординаторской переодеваюсь. Руки не дрожат. Смотрю на них — тонкие пальцы пятнадцать лет держали не только скальпель, но и его руку. Теперь эта рука гладит по щеке другую.
Лена, моя операционная медсестра, заглядывает в приоткрытую дверь:
— Ася Григорьевна, всё готово. Пациентка под наркозом.
— Иду.
В операционной — стерильность, тишину нарушает писк аппаратуры. Пациентка — женщина, много спаек, будет сложно. Я люблю сложное. Сложное не даёт думать.
Делаю разрез. Работаю два часа.
Когда оперируешь живое тело, видишь пульсирующие сосуды, держишь в руках чью-то жизнь, ты не можешь думать ни о чём другом. Мозг отключает всё лишнее. Только инструменты, только ткани, только каждый миллиметр.
Я благодарна своей работе. В эти два часа я была свободна.
Последний шов. Проверяю дренаж. Всё хорошо.
Выхожу из операционной, стягиваю перчатки, иду к раковине — мыть руки. Смотрю в зеркало. Лицо серое, под глазами синева, губы сжаты в нитку. Я не плакала. Я вообще разучилась плакать или ещё не время?
Выхожу на крыльцо больницы. Морозно, небо чистое, солнц светит, но не греет. Я смотрю вверх и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз вот так смотрела на небо. Не бежала, не думала, не планировала. Просто смотрела.
— Доктор, вы в порядке?
Голос сбоку. Мужской, низкий, с лёгкой хрипотцой.
Поворачиваю голову. На крыльце стоит мужчина. Высокий, широкоплечий, в дорогом пальто, руки в карманах. Смотрит на меня. Взгляд тёмных глаз внимательный, цепкий. Незнакомец.
— В полном.
— Не похоже, — участливые нотки проскальзывают в голосе. — Замерли статуей, на морозе, без шапки. Замёрзнете.
Откуда взялся такой разговорчивый на мою голову? Отвечаю резко:
— Не ваше дело!
Он усмехается уголками губ:
— С огоньком вы, доктор. Я запомню.
Разворачивается и уходит вниз по ступеням. Я гляжу ему вслед. Потом смотрю на часы. Половина второго. Мне ещё возвращаться в отделение, писать протокол, проверять послеоперационных. Но я не могу. Не могу зайти туда, где спасаю, а потом получаю нож в спину. Не сейчас.
Сажусь в машину и еду в парк.
Сижу на скамейке. Холодно. Я без шапки, пальто нараспашку, но мне всё равно. Я думаю. Вспоминаю. Перебираю в голове последние полгода, как улики. Его задержки на работе. Его «устал, дорогая, давай завтра». Его молчание, когда рассказываю, как провела день. Я думала — усталость, кризис среднего возраста, всё пройдёт.
Звонит телефон. Лена:
— Ася Григорьевна, вы где? Планёрка через полчаса.
Нужно возвращаться. Главврач говорил, что в сосудистой хирургии новый заведующий. Какая-то звезда, приглашённый специалист, будет делить с нами операционные. Вздыхаю. Ещё одна головная боль.
— Еду.
Вхожу в конференц-зал за две минуты до начала. Главврача ещё нет. Сажусь на свободное место. Напротив — пустой стул. На спинке — пальто. Дорогое, чёрное, знакомое.
Дверь открывается.
Входит тот самый мужик с крыльца. Высокий, тёмные волосы с проседью на висках, гладко выбрит, в идеально сидящем костюме. Оглядывает зал. Останавливается взглядом на мне.
Усмехается.
— Итак, коллеги, — обращается к нам, не дожидаясь главврача. — Я Рустам Каримов, заместитель главного врача и новый заведующий отделением сосудистой хирургии. Надеюсь, сработаемся.
Пауза. Смотрит прямо на меня.
— Особенно с вами, доктор... простите, не представились.
Все головы поворачиваются ко мне.
Я медленно встаю. Смотрю ему в глаза. В них — смесь насмешки и любопытства.
— Волина, Ася Григорьевна. Заведующая торакальной хирургией.
— А-а-а… — тянет он. — Наслышан. Волина, которая режет лёгкие как бог и терпеть не может делиться операционными.
Лена рядом давится смешком. Я молчу.
— Что ж, доктор Волина, — он улыбается, но улыбка не добрая, а оценивающая. — Будем знакомы. И, надеюсь, научимся работать в одной песочнице без драк.
Сажусь. Смотрю перед собой. В голове — ни одной мысли. Пустота и странное чувство, что этот человек только что поставил мне диагноз.
Планёрка идёт своим чередом. Каримов говорит о планах, о новых протоколах, о распределении времени в операционных. Я слушаю вполуха. Краем глаза замечаю, что он то и дело бросает на меня взгляды.
После планёрки все расходятся. Я задерживаюсь, собираю бумаги. Он тоже не уходит.
— Доктор Волина! — окликает.
Оборачиваюсь.
— На крыльце вы были не в порядке. Я не ошибся.
— Это не ваше дело, — повторяю я.
— Знаю. — Он пожимает плечами. — Я не лезу в чужие тайны. Но работать нам вместе. Поэтому — мир?
Протягивает руку.
Смотрю на неё. Большая ладонь с длинными пальцами — хирургическими. Таким рукам можно доверять. Наверное.
Пожимаю.
— Мир, доктор Каримов.
— Рустам, — поправляет он. — Можно просто — Рустам.
Выхожу из зала. В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене. Сердце колотится.
В кармане вибрирует телефон. Антон.
Сбрасываю.
Захожу в лифт. Поднимаюсь в своё отделение. Там ждут пациенты, анализы, протоколы. Там моя жизнь, которую никто не отменял.
И только когда дверь лифта закрывается, я позволяю себе закрыть глаза.
На одну секунду.
Чтобы никто не видел.
Следующая неделя жизни похожа на ад. Выяснения отношений рвут душу. По словам Антона — я бездушный монстр, со скальпелем вместо сердца. Со мной невозможно жить. Его любовница — ангел. Если мне что-то не нравится, он не держит. Сын отказывается со мной говорить. И для него я монстр, требующий хорошо учиться и посещать секции.
На работе не краше. Первая неделя с новым заведующим сосудистой хирургии тоже ад. Настоящий, медицинский, вывернутый наизнанку ад. Заместитель главврача слишком много на себя взял.
Он цепляется к каждой мелочи. К протоколам, которые я заполняю пятнадцать лет и которые никто никогда не читает. К истории болезни, где я вместо «пальпация» написала «пальпаторно». К тому, как я держу скальпель.
— Волина, вы что, в институте не учились? — спрашивает он через микрофон, находясь за смотровым стеклом. — Рука выше, локтем работайте, а не кистью! Устанете через час.
Я замираю с инструментом в руке. Пациент под наркозом, ассистенты смотрят на меня, Лена закатывает глаза. Я медленно выдыхаю и продолжаю оперировать. Не отвечаю. Не могу. Потому что, если открою рот — вырвется такое… мало не покажется!
После операции он догоняет меня в коридоре:
— Волина, я не договорил!..
Останавливаюсь. Поворачиваюсь. Смотрю в тёмные глаза, в которых ни капли сомнения в собственной правоте. Пытаюсь опустить на землю:
— Слушайте, Каримов!.. Я торакальный хирург с пятнадцатилетним стажем. Провела больше трёх тысяч операций. Ко мне приезжают из других городов, чтобы я их резала. Я, может быть, держу скальпель так, как вам не снилось. Поэтому, пожалуйста, идите в своё отделение и командуйте там. А здесь — моя территория!
Он усмехается. Этой своей кривой усмешкой, от которой у медсестёр поджимаются губы, а у меня чешутся кулаки.
— Ваша территория, Волина, заканчивается там, где начинаются мои пациенты. А они у нас общие, потому что сосуды есть везде. Даже в лёгких. Представляете?
Разворачивается и уходит.
Я стою в коридоре и сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Лена подходит, трогает за плечо:
— Ася Григорьевна, не берите в голову. Он со всеми такой. Сосудистые вообще странные люди, у них давление скачет, вот и бесятся.
— Лена, иди работай.
— Иду, иду…
В кабинете я сажусь за стол и смотрю в одну точку. Пустота внутри такая, что кажется, если сейчас разрезать меня — ничего не найдут. Ни сердца, ни лёгких, ничего. Только серую пыль.
Вспоминаю вечер после разрыва. Как вошла в пустую квартиру, купленную для Артёма. Сын решил остаться с отцом, а в его квартире буду жить я. Я села на пол посреди комнаты и поняла, что пятнадцать лет брака уместились в два чемодана. Два!.. Один с одеждой, второй с книгами по хирургии и парой фотографий. Всё.
Антон даже не позвонил спросить, доехала ли я. Не написал. Ничего.
Словно не он мне изменил, а наоборот. Встаю, подхожу к окну. На улице серо, морозно, люди бегут по своим делам, кто-то везёт ребёнка на санках, кто-то тащит пакеты из магазина. Жизнь продолжается. У всех продолжается. А у меня?
Смотрю на руки, пятнадцать лет обнимавшие мужа, готовившие еду для него и сына, убиравшие дом. Сейчас они просто висят вдоль тела. И внутри — пустота.
— Доктор Волина, вы здесь мёрзните или работаете?
Голос за спиной. Напрягаюсь. Каримов! Опять упражняется в остроумии.
— Вас стучать не учили? Я, кажется, ясно выразилась насчёт границ территории, — отвечаю, не оборачиваясь.
— А я насчёт общих пациентов. У меня вопрос по поводу завтрашней операции. Ваш пациент, подросток с опухолью, у него крупные сосуды рядом. Я хочу посмотреть снимки.
Вот чёрт! Он прав... У того мальчика, действительно, аномалия развития сосудов, я сама переживала, как обходить. Вздыхаю, поворачиваюсь:
— Идёмте, покажу.
Мы идём в смотровую, где висят негатоскопы. Я включаю свет, вешаю снимки. Каримов подходит близко, почти вплотную, всматривается. Я чувствую запах его парфюма — дорогой, сдержанный, с нотками дерева и табака. Почему-то это бесит ещё больше.
— Видите? — тыкаю пальцем в снимок. — Здесь ветвь идёт прямо к опухоли. Если задеть — всё.
— Вижу. — Он тоже тычет пальцем, почти касаясь моего. — Здесь надо заходить через переднее средостение, а не через бок. Тогда сосуды останутся в стороне.
— Я планировала через бок.
— Я вижу. И поэтому говорю — ошибка.
Мы смотрим друг на друга. В его глазах — ни капли злорадства, только профессиональный интерес. Это бесит ещё больше. Потому что он прав. Передний доступ действительно лучше.
— Хорошо, — говорю сквозь зубы. — Я учту.
— Учтите, Волина. И не просто учтите — перепланируйте операцию. Я помогу, если надо.
— Не надо.
— Как скажете.
Он отходит от негатоскопа, смотрит на меня:
— Вы… когда последний раз ели, доктор?
— Не ваше дело.
— Моё. Вы мой коллега, и если упадёте в голодный обморок во время операции, мне вас откачивать! Идите поешьте.
— Я сказала...
— Я слышал, что вы сказали. — Он перебивает спокойно, без агрессии. — Но поймите, Волина: мне плевать на ваши личные драмы. Мне важно, чтобы вы были в форме. Потому что завтра вы будете оперировать человека, и этот человек не виноват, что у вас там что-то случилось.
Я смотрю на него. И вдруг понимаю, что он прав. Опять.
— Идите, — говорит он мягче. — Я посторожу ваше отделение полчаса.
Это звучит так абсурдно, что я чуть не смеюсь. Посторожит моё отделение!.. Как будто он охранник, а не заведующий конкурирующей структурой.
Но я иду. Выхожу в коридор, спускаюсь в столовую, покупаю стакан чая и бутерброд, который не лезет в горло. Смотрю на часы. Сын. Надо позвонить сыну.
Тиму сейчас пятнадцать. Он в том возрасте, когда мать — это функция. Но он мой. И я должна.
Набираю номер. Длинные гудки. Потом холодный, чужой голос:
— Мам, привет.
— Тим, как ты?
— Нормально.
— В школе как?
— Нормально.
— Ел сегодня?
— Мам, я не маленький!
Пауза. Я слышу его дыхание. Он молчит. Я молчу. Потом он говорит:
— Ты… когда заберёшь вещи? Папа сказал, ты съехала.
— Да, Тим. Я съехала.
— Почему?
— Ты знаешь почему.
— Не знаю. Отец говорит, что вы решили разъехаться. А Катя говорит...
Сердце пропускает удар.
— Катя? — перебиваю, с трудом сдерживая злость. — Ты с ней разговариваешь?
— Она живёт у нас. Она нормальная.
У меня останавливается дыхание. Живёт у нас? Уже? Через неделю после того, как я ушла?.. Она уже живёт в моём доме! Спит в моей постели! Готовит завтрак моему сыну!
— Тим, — голос дрожит, я чувствую это, но не могу остановить. — Тим, я приеду к школе, ладно? Мы поговорим.
— Зачем? — спрашивает он. — Ты всё равно вечно в больнице. А она всегда дома. Она готовит. Она спрашивает, как дела. Помогает делать уроки. Ты же так беспокоишься, чтоб я не бросил учиться.
Не могу слышать оды прекрасной любовнице отца от собственного сына. Сбрасываю вызов.
Сижу в столовой, смотрю на остывший чай. Вокруг люди, звон посуды, разговоры, кто-то смеётся. А во мне — ничего. Пустота. Такая плотная, что можно потрогать.
— Доктор Волина, вы в порядке?
Поднимаю глаза. Надо мной стоит медсестра из приёмного покоя, молодая, глаза испуганные.
— Да, — говорю я. — Всё хорошо.
Встаю, оставляю нетронутый бутерброд на столе и иду наверх. В отделение. В работу. В единственное место, где я ещё что-то значу.
Вечером не ухожу. Сижу в ординаторской, листаю истории, проверяю протоколы, делаю всё, что можно и нельзя, только бы не идти в пустую квартиру. Лена заглядывает:
— Ася Григорьевна, вы домой?
— Позже.
— Ась, — она подходит и садится рядом. — Ну скажите мне, что случилось? Я же вижу.
Смотрю на неё. Лена работает со мной десять лет. Она видела меня в гневе, в усталости, в эйфории после сложных операций. Но такой — в первый раз.
— У меня всё хорошо, Лен.
— Врёте.
— Я не готова говорить… — Улыбаюсь. Криво, наверное. — Иди домой. Завтра трудный день.
Она вздыхает, встаёт, идёт к двери. На пороге оборачивается:
— Ася Григорьевна, если что — я рядом. Вы знаете.
— Знаю, Лена. Спасибо.
Она уходит. Я остаюсь одна. Смотрю на часы. Половина десятого. Можно ещё посидеть.
В коридоре шаги. Дверь открывается. Каримов.
— Вы ещё здесь? — спрашивает он.
— А вы?
— У меня ночной пациент. Аневризма, экстренная. — Он садится напротив. — А вы что?
— Работаю.
Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом говорит:
— Знаете, Волина, я тоже через это прошёл. Когда жена умерла, я первые полгода жил в больнице. Спал в ординаторской, ел, когда вспоминал. Работа — лучшее лекарство от боли. Но она же и убивает, если переборщить.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Он встаёт:
— Ладно, пойду. А вы идите домой. Завтра трудный день.
— Вы уже говорили.
Отдаёт приказ железным голосом:
— Повторю. Идите, Волина. Домой!
Закрывает дверь.
Я сижу ещё час. Потом собираюсь и еду в пустоту. В квартиру, где пахнет чужой жизнью и где никто не ждёт.
Засыпаю под утро, прямо в одежде, на диване.
Снится сын. Он смотрит на меня холодными глазами и говорит: «Ты вечно в больнице, мама. А она дома».
Просыпаюсь от собственного крика.
И понимаю: это только начало.
Полчаса стою под душем, пытаясь смыть с себя вчерашний день. Не смывается. Вода горячая, пар застилает зеркало, но я всё равно вижу своё лицо — серое, осунувшееся, с синяками под глазами, которых не скрыть никаким тональным кремом.
Смотрю на себя и думаю: сколько ещё?
Сколько ещё таких утр? Сколько ещё попыток встать и сделать вид, что я жива?
Завтрак — стакан воды, потому что кусок в горло не лезет. Кофе, который обжигает губы, но я даже не чувствую. Выхожу из квартиры и иду к машине. Ноги несут сами, голова отключена, только где-то глубоко внутри ноет. Ноет постоянно, как зуб, который давно надо удалить, но всё никак.
В больницу приезжаю за полчаса до планёрки. Захожу в отделение — Лена уже на посту, глаза горят.
— Ася Григорьевна, вы слышали? — шепчет она. — Говорят, сегодня новое распределение операционных будут объявлять. Наш новый зам уже с главврачом совещался.
— Лена, откуда у тебя всегда такая информация?
— У меня свои источники… — Она подмигивает. — Вы держитесь, ладно? Я за вас!
— Лена, иди работай.
— Иду, иду…
Захожу в ординаторскую, переодеваюсь, смотрю расписание. У меня сегодня две операции: одна плановая, одна уже перенесённая с прошлой недели, потому что не было места. Надеюсь, сегодня успеем.
В конференц-зал вхожу за минуту до начала. Все уже на местах. Лена машет мне — место рядом с ней занято, но я вижу свободное в другом конце. Сажусь. Напротив — Каримов. Уже сидит, разложил бумаги, в руках кофе. Смотрит на меня коротко, кивает. Я не отвечаю.
Главврач начинает с текущих вопросов. Отделение статистики, отчёты, новые приказы. Я слушаю вполуха, краем глаза слежу за Каримовым. Он спокоен, уверен в себе, пальцами постукивает по столу. Раздражает.
— И последнее, — говорит главврач. — По новому распределению операционных. У нас увеличился поток экстренной хирургии, особенно сосудистой. Поэтому, Рустам Равильевич, вам выделяется дополнительное время. То есть, коллеги, с понедельника операционные номер три и пять будут работать по новому графику. Торакальная хирургия, соответственно, освобождает часть своего времени.
Я медленно поворачиваю голову к главврачу.
