Страница 2 из 4
— То есть как — освобождает? — голос звучит ровно, но внутри уже закипает.
— Ася Григорьевна, — главврач смотрит на меня поверх очков. — Ваши плановые операции можно перенести. А сосудистая экстренность не ждёт.
— Мои плановые, — говорю, вставая, — это люди, которые ждали операции по полгода! У меня пациентка с онкологией, которой дорог каждый день. У меня подросток с опухолью средостения, которого я готовлю к сложнейшему вмешательству. И вы говорите, что я должна освободить время?
— Волина… — главврач вздыхает. — Никто не отменяет ваших пациентов! Просто перераспределяем часы.
— Перераспределяем?! — я уже не контролирую голос. — Вы забираете у меня операционную, в которой я работаю почти пятнадцать лет, и называете это перераспределением?
— Ася Григорьевна, успокойтесь.
— Я спокойна.
— Вы кричите.
— Я говорю.
В зале тишина. Все смотрят на нас. Лена замерла с открытым ртом. Медсёстры переглядываются. Кто-то сзади шепчет: «Ого, Волина даёт».
И тут поднимается Каримов.
— Разрешите, — он обращается к главврачу. Тот кивает. Каримов поворачивается ко мне. Спокойный, невозмутимый, с кривой усмешкой на жёстких губах.
— Доктор Волина, я понимаю ваше возмущение. Но давайте посмотрим правде в глаза. Ваши плановые пациенты могут подождать день-два. Мои экстренные — нет. Если у меня на столе человек с разорвавшейся аневризмой, у него нет этих двух дней. У него есть минуты.
— Я знаю, что такое экстренная хирургия, — отвечаю, сжимая в карманах халата кулаки. — Я тоже работаю с жизнью и смертью. Но мои пациенты — не статистика! Они живые люди, доверившиеся мне. Я не могу сказать им: «Извините, подождите, у нас теперь сосудистая важнее».
— Я не сказал, что важнее. — Каримов делает шаг вперёд. Теперь мы стоим друг напротив друга, и зал затаил дыхание. — Я говорю о приоритетах. Это медицина, Волина. А не ярмарка тщеславия.
— Тщеславия?.. — у меня перехватывает дыхание. — Вы называете мою заботу о пациентах тщеславием?
— Я называю тщеславием то, что вы не хотите уступить, потому что не можете признать, что кто-то другой тоже важен. Это не война за территорию. Это работа. И если вы этого не понимаете...
— Я всё понимаю! — перебиваю. — Я понимаю, что вы здесь новенький и хотите показать себя. Я понимаю, что вам нужно место под солнцем. Но не за счёт моих пациентов!
Каримов смотрит на меня долго, очень долго. В его глазах — не злость, не раздражение, а что-то похожее на понимание.
— Волина, — говорит он тихо. — Я не враг вам. Правда.
— Выглядит иначе.
— Выглядит — это одно. А по факту — я делаю свою работу. Как и вы. Давайте не будем делить шкуру неубитого медведя. У нас обоих есть пациенты, которые нуждаются в нас. Давайте работать.
Он садится. Я стою. В зале тишина, только часы на стене тикают. Главврач кашляет:
— Ася Григорьевна, сядьте, пожалуйста. Мы продолжим.
Я медленно опускаюсь на стул. Прячу под стол дрожащие руки. Смотрю перед собой, но ничего не вижу. В ушах его слова: «Ярмарка тщеславия».
После планёрки все расходятся. Лена подлетает ко мне в коридоре:
— Ася Григорьевна, это было нечто! Вы видели, как он побледнел? А как вы ему! Горжусь вами!..
— Лена, — останавливаю поток слов болтушки. — Никем не надо гордиться. Просто иди работай.
— Но он неправ! Вы боретесь за дело!
Смотрю на неё. Она искренне верит, что я борюсь за дело. А я сама уже не знаю, за что я борюсь. За пациентов? За справедливость? Или потому, что внутри так пусто, что любой конфликт заполняет эту пустоту?
— Лена, готовь операционную. У нас через час резекция.
— Есть!
Она убегает. Я иду к себе. В ординаторской сажусь за стол, закрываю глаза. Голова гудит. В висках стучит.
Звонит телефон. Антон.
Только его сейчас не хватало!
Сбрасываю.
Он снова звонит.
Снова сбрасываю.
Третьего раза нет. Он присылает сообщение: «Ася, нам надо поговорить. Я приду сегодня в больницу».
Смотрю на экран. Пальцы немеют. Чего он хочет? Убедиться, что я на людях не устрою скандал? Объяснить, что она лучше? Добить?
Пишу: «Не надо».
Отправляю. Выключаю звук.
В дверь стучат. Не открывая глаз, говорю:
— Войдите.
Входит Каримов.
— Волина, я на минуту.
Открываю глаза. Смотрю на него. Он стоит в дверях, в руках — папка с бумагами.
— Если вы пришли продолжать… — начинаю с угрозой.
— Нет. — Он закрывает дверь и садится напротив. — Я пришёл сказать, что понимаю вашу злость. Но я не могу уступить. Потому что… если уступлю сейчас, потом будет хуже. Для всех.
— Для всех или для вас?
— Для пациентов, Волина. Только для них! — Он кладёт папку на стол. — Вот, посмотрите. Статистика экстренных поступлений за последний месяц. У меня люди умирали, пока ждали операционную. Не потому что я плохой хирург, а потому что не было места. Я не хочу, чтобы так было дальше. Вы бы хотели?
Я молчу. Листаю бумаги. Цифры, даты, диагнозы. Две смерти. Два человека, могли бы жить, будь хоть одна операционная свободной.
Смотрю на него.
— Почему вы показываете это мне?
— Потому что хочу, чтобы вы поняли. Это не война. А жизнь. И смерть. Мы по одну сторону баррикад, Волина. Против болезни. Против времени. Против всего, что убивает людей. Мы не враги.
Он встаёт. Идёт к двери. На пороге оборачивается:
— И да, я видел, что вам звонили. Не отвечайте, если не хотите. Но если захотите поговорить — я умею слушать.
Дверь закрывается.
Я сижу, смотрю на бумаги. Две смерти. Две семьи, получившие извещения. Два раза хирург не успел прооперировать.
Сжимаю виски, осознав, что моя боль — она только моя. А эти люди... Хотели жить.
Вечером, перед уходом, захожу в кабинет Каримова. Он сидит за столом, что-то пишет. Поднимает глаза.
— Волина? Что-то случилось?
— Ничего, — продавливаю через горло: — Я хотела сказать... Я поняла. Про операционные. Я не буду мешать.
Он смотрит удивлённо. Потом кивает:
— Спасибо. Очень смело — признать…
Уверена, он прикусил язык, чтоб не добавить «ошибки». Не знаю, как отреагировал бы мой внутренний «ёжик», услышав это. Но и его похвала раздражает не меньше наездов с усмешками. Выплёвываю, чуть не с ненавистью:
— Не смело, а правильно!
Разворачиваюсь и ухожу.
В коридоре сталкиваюсь с Антоном. Он стоит у поста, с цветами и виноватой физиономией. Смыкаю на несколько секунд веки с внутренним возгласом: «Боже, за что мне это?!» Лицо, которое я столько лет любила, сейчас вызывает тошноту.
— Ася… — он делает шаг ко мне.
Выставляю ладонь, покачивая головой:
— Не подходи.
— Ася, пожалуйста, выслушай...
— Я сказала — не подходи!
Прохожу мимо. Иду быстрым шагом к лифту. Он за мной. Гундит в спину:
— Ты не имеешь права просто исчезнуть из моей жизни!
Лифт открывается. Я вхожу. Он пытается зайти следом.
— Антон, — рычу, глядя ему в глаза. — Это твой выбор! Пятнадцать лет ты спал в постели со мной, но выбрал её. Живи с этим!
Двери закрываются. Время останавливается, растягивая секунды в минуты. Створки, поблёскивающие хромированным металлом, постепенно смыкаются. Смотрю на удивлённое лицо, становящееся всё уже и уже, пока не исчезает совсем.
Я в лифте одна. Прислоняюсь затылком к стене. Закрываю глаза.
И, наконец, позволяю себе выдохнуть.
Возвращаюсь в квартиру сына. Мысли крутятся вокруг единственного ребёнка. Уже жалею, что не сняла жильё рядом с больницей. Здесь всё напоминает о разрушенном счастье. Мы думали, что Тим будет жить в этой квартире, когда поступит в университет. Светлая однушка в новом доме, с большими окнами, с видом на парк. Я так старалась, чтобы ему здесь нравилось.
Теперь это моя клетка.
Стою перед подъездом и смотрю на двадцать первый этаж. Там, за стеклом, темно. Никто не ждёт, не заваривает чай к моему приходу. Никто не спросит как прошёл мой день.
Лифт пахнет новой пластмассой и свежим ремонтом. Еду наверх с колотящимся сердцем. Я здесь хозяйка, но почему тогда так страшно переступать порог?
Дверь металлическая, тяжёлая, с хорошим замком — я выбирала самый надёжный. Ключ поворачивается легко, щелчок — и я внутри.
Замираю.
Стерильно. Чисто. Идеально.
В прихожей — встроенный шкаф, который я заказывала по своим чертежам. Пустой. Длинное зеркало напротив. Я вижу в нём своё отражение: женщина в дорогом пальто, с лицом, на котором нет ни одной эмоции. Усталость лишает последних сил.
Прохожу в комнату.
Здесь всё новое, всё с иголочки. Диван — тёмно-синий, кожаный, я выбирала его три часа в салоне. Стеллаж для книг, стол у окна, кресло. На подоконнике — горшок с фикусом, который я купила в день подписания договора, чтобы «оживить пространство». Фикус засох. Стоит коричневый, жалкий, с опущенными листьями.
Поливать его было некому.
Сажусь на пол.
Прямо посреди комнаты. На идеально чистый ламинат, пахнущий деревом и лаком. Смотрю на чемоданы. Два. Один чёрный, второй тёмно-синий. Всё, что осталось от пятнадцати лет.
Нужно их разобрать. Возврата старый дом не будет, даже если на подкорке мозга были такие мысли. Сверху лежат рабочие вещи. Ниже — свитера, джинсы, пара платьев, которые надеваю по праздникам. Ещё ниже — фотографии. Я не помню, как они оказались в чемодане. Наверное, руки сами собирали, пока голова была отключена.
Достаю одну.
Мы с Тимом. Ему здесь пять лет, он сидит у меня на коленях, улыбается, показывает пальцем на что-то за кадром. Я смеюсь…
Я помню тот день: парк, утки, мороженое, и Антон нас снимает. Антон. Муж. Который тогда ещё был моим.
Смотрю на фотографию и пытаюсь вспомнить, когда всё пошло не так? Когда я перестала быть для него женщиной и стала удобным приложением?Может, когда Тим пошёл в школу? Или, когда я получила заведование? Или развал семьи происходил постепенно, день за днём, как вода точит камень? Или я предпочитала не замечать?
Кладу фотографию обратно. Закрываю чемодан.
Сижу на полу. Смотрю в стену. За окном темно, только огни города светятся далеко внизу. Где-то там люди спешат домой, где их ждут. А у меня — два чемодана и квартира, которую я покупала для сына, а теперь живу в ней сама.За окном темно, только фонари сияют тусклым оранжевым светом. Где-то лает собака. Соседи сверху громко разговаривают, слышен мужской голос и женский смех. У них, наверное, всё хорошо.
Звонит телефон.
Мама.
Смотрю на экран. Мама. Человек, который всегда знает, когда мне плохо. Даже за тысячу километров знает.
— Асенька!.. — взволнованно восклицает она вместо приветствия. — Я всё знаю. Тим рассказал.
Молчу. Сжимаю смартфон так, что костяшки белеют.
— Ась, ты как?
— Нормально, мам… — Голос звучит ровно. Слишком ровно. — Работаю.
— Ася, не ври мне! Я твоя мать. Я слышу, как ты говоришь.
— Я не вру, мам. Правда. Работа есть, крыша над головой есть. Квартира своя, ты же знаешь. Я её для Тима покупала, теперь сама поживу.
— Своя… — эхом отзывается она. — Это хорошо. Своя — значит, никто не выгонит.
— Никто, мам.
— А Тим? Он как?
Закрываю глаза. Тим. Сын, оставшийся с отцом. Заявивший мне: «Ты вечно в больнице, а она дома». Сглатываю ком, перед тем, как ответить:
— Нормально, мам. У него школа, друзья. Он взрослый уже.
— Ася, — мамин голос дрожит. — Я знаю, ты сильная. Ты всегда была сильной. С детства. Но иногда надо позволить себе быть слабой. Хотя бы с мамой.
— Мам, я не могу. Если я сейчас разрешу себе расслабиться, я развалюсь. Понимаешь? Развалюсь на куски. И не соберу потом. А у меня работа. У меня пациенты. Я не имею права.
Кусаю губы, борясь со слезами. Если бы можно было, как в детстве уткнуться в тёплые коленки всегда прощающего меня человека и выплакаться.
Она молчит. Потом тихо, словно прочитав мои мысли:
— А кто имеет право, доченька? Кто имеет право тебя пожалеть?
Хочется закричать: «Кто кроме тебя, мамочка?!» Но ни за что не стану взваливать на неё свою боль.
— Никто, мам… — глотаю второй комок. — Я сама себя пожалею. Когда-нибудь. Потом.
— Господи, Ася... — Она всхлипывает. — За что тебе это?
— Не знаю, мам. Наверное, ни за что. Просто так бывает.
Мы молчим. Слышу, как она дышит в трубку, как старается не разреветься. Я сама готова реветь. Мы две души единого целого по разные стороны связи. Мне горько, что принесла ей боль. Мама. Ей семьдесят, у неё давление, а она переживает за меня.
— Мам, — успокаиваю. — Всё будет хорошо. Правда. Я сильная. Я выдержу.
— Выдержишь, — эхом отзывается она. — Ты всегда выдерживала. Только не молчи, ладно? Звони. Пиши. Мне важно знать, что ты жива.
— Буду, мам. Обещаю.
— Я люблю тебя, доченька.
— Я тебя тоже, мам.
Сбрасываем вызов одновременно.
Сижу на полу, смотрю в одну точку. Комок в горле растёт, давит, не даёт дышать. Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Нельзя!Если я сейчас закричу, если разрешу себе хоть звук — остановиться не смогу.Соседи сверху всё ещё смеются. Собака лает. Где-то далеко сигналит машина. Жизнь продолжается.
Встаю. Иду на кухню.
Здесь всё новое, блестящее, пахнет техникой и чистотой. Холодильник пустой — я не успела купить продукты. В шкафчиках — только чайные пакетики, сахар и крупы, которые я закупила когда-то для Тима. Ставлю чайник. Жду.
Чай горячий, обжигает губы. Я сажусь за стол, смотрю в окно. Двадцать первый этаж, весь город как на ладони. Огни, машины, чужие жизни.
Думаю о Тиме. О том, что он сказал. «Она дома». Она. Катя. Двадцатилетняя девочка, которой я спасла жизнь, теперь живёт в моём доме. Спит в моей постели. Завтракает с моим сыном.
Как это вышло? Как я пропустила момент, когда моя жизнь перестала быть моей?Смотрю в окно. Напротив — такой же дом, такие же окна, в некоторых горит свет. Там люди. Живут. Ссорятся, мирятся, любят, ненавидят. А у меня внутри — пустота. Такая плотная, что её можно резать скальпелем.
Телефон вибрирует. Лена: «Ася Григорьевна, завтра операция в 8. Я всё проверила, пациент готов. Высыпайтесь!»
Высыпайтесь. Смешно.
Пишу: «Спасибо, Лена. До завтра».
Иду в комнату. Ложусь на огромный диван. Смотрю в потолок.
Вспоминаю, как мы с Антоном покупали наш первый диван. Маленький, дешёвый, не очень удобный. Как хохотали в магазине, потому что не могли выбрать между тёмно-синим и бежевым. Как потом пили чай, сидя на том диване, мечтали о будущем.
Какие мы были глупые. Какие счастливые.
За окном светает. Я закрываю глаза.
Утром операция. Утром я снова буду делать то, что умею лучше всего. Спасать.
А себя?
Меня спасать некому.
Но я привыкла. Я сильная. Я выдержу.
Я должна.
Утром Лена влетает в ординаторскую без стука. Настолько не похоже на неё, что сразу понимаю: случилось что-то серьёзное.
— Ася Григорьевна, — выдыхает она, прижимая руку к груди. — Там такое... В приёмном поступление. Мальчик, шестнадцать лет. Опухоль средостения. Огромная, на снимках — как кулак. От него уже все отказались.
— Что значит отказались?
— Он из области. Был в двух федеральных центрах, там развели руками. Слишком сложно, слишком близко к сосудам, к сердцу. Родителям сказали: готовьтесь к худшему.
Я смотрю на неё. Внутри шевелится чувство, что всегда заставляет меня браться за безнадёжных. Азарт и безудержное желание отобрать у смерти слишком рано приговорённую душу.
— Где история?
— У меня, — Лена протягивает толстую папку. — Я уже забрала, пока они оформлялись.
Листаю. Снимки КТ, выписки, заключения. Действительно, всё плохо. Опухоль в переднем средостении, спаяна с перикардом, прилегает к дуге аорты, сдавливает левый главный бронх. Мальчик уже с одышкой, похудел, кашляет. Ещё немного — и начнутся осложнения.
— Где он сейчас?
— В приёмном. Мать с ним, отец в дороге, едет из области.
— Иду.
В приёмном покое — обычная суета. Кого-то везут на каталке, кто-то сидит с номерком в очереди. Я прохожу сразу в смотровую, минуя регистратуру. Меня здесь знают.
Мальчик сидит на кушетке, свесив ноги. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Обычный подросток в растянутой толстовке с капюшоном, на котором нашивка какой-то рок-группы. Рядом — женщина лет сорока, заплаканная, в руках сжимает пакет с документами.
— Здравствуйте, — представляюсь. — Я Ася Григорьевна, заведующая торакальной хирургией.
Женщина вскакивает:
— Доктор, умоляю, посмотрите... Нам везде сказали, что ничего нельзя сделать... А он же ребёнок, он хочет, он должен жить...
— Тише, — останавливаю поток слов, начинающий переходить в истерику. — Давайте по порядку. Как вас зовут?
— Ольга Ивановна. А это Саша.
Смотрю на мальчика. Он поднимает глаза. В них — не страх, не отчаяние, а взрослая, недетская обречённость.
— Саша, — произношу с улыбкой. — Можно я послушаю твои лёгкие?
Он кивает. Я прикладываю фонендоскоп. Дыхание ослаблено слева, слышны хрипы. Опухоль давит на бронх.
— Тяжело дышать?
— Иногда, — отвечает он. Голос тихий, хрипловатый. — Когда бегаю. Но я сейчас не бегаю.
— Понятно.
Отхожу, смотрю снимки ещё раз. Да, сложно. Очень сложно. Но не безнадёжно.
— Ольга Ивановна, — поворачиваюсь к матери. — Я возьму вашего сына. Мы проведём диагностику, сделаем необходимые исследования. Если мои предположения подтвердятся, будем готовить к операции.
Она смотрит на меня с недоверием:
— Но нам говорили... В Москве говорили, что нельзя...
— В Москве много кто что говорит. Я говорю — можно. Не обещаю стопроцентного успеха, но обещаю, что сделаю всё возможное. И даже невозможное.
Саша вдруг улыбается. Слабо, одними уголками губ.
— А вы правда сможете? — спрашивает он.
— Правда, — отвечаю, положив ладонь на острое плечо. — Я очень упрямая.
Он кивает. В больших глазах появляется надежда.
Забираю историю, даю распоряжения Лене насчёт госпитализации и иду к себе. Успеваю сделать несколько шагав по коридору и нарываюсь на Каримова.
— Волина, я слышал, вы взяли того подростка.
— Ваше дело — сосудистая хирургия, Каримов. Торакальная — моя.
— Дело в том, — он идёт рядом, — что у него рядом с опухолью крупные сосуды. По снимкам видно — аномалия развития. Если будете резать вслепую, рискуете задеть подключичную артерию.
Останавливаюсь. Смотрю на него:
— Я в курсе.
— И что вы планируете?
— Планирую сначала сделать диагностическую торакоскопию. Посмотреть, что там на самом деле. А потом решу.
Он кивает. Задумчиво так.
— Можно я посмотрю снимки?
— Зачем?
— Интересно.
Пожимаю плечами. Идём в ординаторскую. Я вешаю снимки на негатоскоп. Каримов подходит близко, вглядывается. Долго молчит.
— Безнадёжный?
Передо мной картинка бледного лица с большими глазами полными надежды.
— Посмотрим.
