Ирен Софи
Пленник империи
Глава 1
Тряска вывела меня из черноты, в которой не было ни снов, ни памяти. Сначала вернулось тело, и оно оказалось чужим: слишком длинное, слишком тяжелое в плечах, с руками, стянутыми за спиной грубой веревкой. Запястья горели там, где волокна впились в кожу, и боль усиливалась при каждом толчке. Под щекой лежали доски, шершавые, пропитанные чем-то кислым и застарелым, Меня мотало по ним из стороны в сторону, а позвоночник отзывался вспышкой боли на каждый удар колеса о камень. Веки поднимались с трудом, словно их держали пальцами.
Надо мной был дощатый верх повозки, в щелях которого пробивались полосы дневного света. Я попытался вспомнить: вместо связного куска всплывали обрывки. Снег. Огонь на опушке. Женский крик. Чужие обрывки памяти. Гриша. Имя пришло само, будто его вложили извне, и вместе с ним протянулась тонкая нить чужой жизни. Северные леса. Племя. Погоня по насту. Мешок на голове и удар по затылку, после которого все закончилось.
Последнее, что я помнил о своей настоящей жизни, - это лекция по раннему Средневековью, кофе из автомата в коридоре и спор с научным руководителем о теме диплома. Дальше - провал. А потом - вот это: чужое тело, связанные руки, трясущаяся повозка и голоса снаружи. Голоса были женские. Я прислушался, стараясь не выдать, что очнулся. За стеной цокали копыта. Тяжело позвякивало железо.
- Привал у ручья! Коней напоить, пленного проверить
Я попытался пошевелить плечами. Веревка держала намертво, узлы были затянуты умело, и тело Гриши отозвалось на попытку пошевелиться тупой болью в суставах. Его явно били, и не раз. Повозка резко остановилась. Полог откинулся, и внутрь хлынул свет, режущий глаза. Я зажмурился, а когда разлепил веки, надо мной нависло лицо. Молодое, обветренное, с рыжими расторепанными волосами и внимательными серыми глазами. Женщина в кожаном доспехе, с коротким мечом у бедра, разглядывала меня с любопытством.
- Очнулся, - бросила она через плечо. - Дышит ровно, глаза ясные. Крепкий попался, довезем живым.
- Хорошо, - отозвался второй голос. - Марья, вытащи его наружу, пусть ноги разомнет, пока стоим. Нечего везти в столицу полудохлого.
Меня подхватили под мышки и вытащили на свет. Ноги коснулись земли, и я чуть не упал: тело Гриши было выше и тяжелее моего, я к нему не привык и покачнулся, как пьяный. Марья придержала меня за локоть. Я огляделся, стараясь охватить взглядом как можно больше, пока мне позволяют. Отряд был немаленьким, десятка два всадниц. Кожа, стеганки, у некоторых кольчуги, тускло отсвечивающие на солнце. Лошади приземистые, крепкие, привыкшие к долгим переходам. Повозок было несколько, и в остальных, судя по виду, везли припасы и снаряжение. Вокруг простиралась равнина, поросшая высокой пожелтевшей травой, а за грядой холмов поднимался дымок - то ли от деревни, то ли от сторожевого поста. У ручья поили лошадей. Мужчин не было.
- Далеко еще ехать? - спросил я, и голос мой прозвучал хрипло, но разборчиво.
Марья искоса глянула на меня, словно удивляясь, что пленник вообще открыл рот.
- Два дня. - Она прищурилась. - Бойко говоришь для дикаря из северных чащ. Откуда ты умеешь?
Я прикусил язык. Гриша, судя по тем крохам, что мне от него достались, так гладко не говорил.
- Долго молчал, - выкрутился я. - Соскучился по разговору.
Марья фыркнула и повела меня обратно. Прежде чем меня затолкали в повозку, я успел разглядеть старшую, ту, что распоряжалась. Она сидела в седле поодаль и оглядывала своих людей. Темные волосы в тугой косе, жесткое лицо, на вид лет тридцати. Взгляд, брошенный на меня, был деловым, таким, каким проверяют, цел ли груз. Полог упал. Повозку тряхнуло, и мы покатили дальше.
Следующие дни слились воедино: тряска, остановки, короткие минуты на свету, когда меня выводили размяться и напоить из общей баклаги. Я вел себя тихо и слушал. Из обрывков разговоров складывалась картина, в которую не хотелось верить. Империя Елизария - так называли эту землю. Столица называлась Златоглав, и туда везли меня. На одном из привалов молодая всадница рассказывала про «новый улов с северных рубежей», и в голосе ее звучал азарт добытчицы, которой повезло. Улов. Это, надо полагать, я.
К исходу второго дня повозка выехала на широкую дорогу, вымощенную плитами, и впереди показались стены - высокие, каменные, с башнями через равные промежутки. У ворот толпился народ: торговки с корзинами, стражницы в форменных плащах, бабы с мешками, девчонки-посыльные, старухи, тащившие вязанки хвороста. Мужских лиц я не увидел ни одного.
Отряд въехал в город, не останавливаясь. Улицы были широкие, дома - крепкие, рубленые из темного дерева, с резными наличниками и высокими крышами. Жизнь кипела: рынки, лавки, мастерские. В открытой кузнице баба в кожаном фартуке била молотом по заготовке. Другая тащила на спине мешок с зерном, поигрывая плечами не хуже иного грузчика из моей прежней жизни. Повозка остановилась. Снаружи успела собраться толпа - густая и шумная. Меня выволокли на полуденный свет, и десятки глаз одновременно повернулись в мою сторону.
- Гляньте, каков! - крикнули из толпы, и следом раздался одобрительный смех с присвистом.
- Северянин. Крепкий.
Я стоял под этими взглядами и чувствовал, как по спине ползет тяжелая волна. Меня разглядывали в открытую, вслух обсуждая плечи, рост, масть, и в этом обсуждении не было ни капли стеснения. Старшая конвоя спешилась и подошла к женщинам, вышедшим навстречу из здания с гербом на фасаде.
- Доставлен по приказу Боярской думы, - доложила старшая, кивнув в мою сторону. - Взят на северной границе. Донесение и бумаги при мне.
Вперед выступила женщина в темно-синем платье с серебряной вышивкой. Темные волосы уложены в сложную прическу, на плече плащ, скрепленный брошью в виде сокола.
- Государыня ждет отчет, - обронила она. - Дайте взглянуть.
Она обошла меня кругом. Остановилась напротив, подняла глаза и задержала их на мне. Я выдержал этот взгляд и успел подумать, что глаза у нее темные и ледяные.
- Крепкий, - проговорила она, обращаясь к своей спутнице. - И не дурак, это по лицу видно. Не забитый и не сломленный. Такие в теремах приживаются плохо, зато при дворе стоят дорого.
- Боярыня Лада.
Голос прозвучал резко, по-командирски, и принадлежал он женщине помоложе, лет двадцати пяти, в легкой кольчуге поверх стеганки. Светлые волосы, на поясе меч с потертой рукоятью, какой носят для работы. Она встала между нами, так что боярыне пришлось отступить.
- Приказ был передать пленника под мою ответственность до решения Совета, - договорила она. - Под мою, а не под твою.
Лада повернула голову.
- Сестра, я и не спорю с приказом. Меня интересует то, что касается всей нашей семьи. - Она снова перевела взгляд на меня, и голос ее стал мягче. - Ты ведь понимаешь, кто он теперь, Влада. И та, кто правильно им распорядится, получит при дворе такой вес, какого нам с тобой не положено по рождению.
Влада. Значит, вот как зовут блондинку.
- Я понимаю, что он человек, - отрезала Влада. - А не монета, которую делят на семейном совете. Приказ есть приказ, он идет со мной.
Лада подняла бровь, оглядела сестру с головы до ног, но больше спорить не стала.
- Как знаешь. - Она развернулась, бросив на меня короткий взгляд, от которого у меня похолодело под ребрами. - До встречи, северянин.
Лада ушла во дворец в сопровождении двух служанок. Влада проводила ее взглядом, потом повернулась ко мне.
- Идем, - бросила она и кивнула стражнице, чтобы та перерезала веревку. - Терем недалеко. И вот тебе совет, северянин: при Ладе держи рот на замке. Она запоминает каждое слово.
Веревку срезали. Кровь хлынула в затекшие кисти, обжигая тысячей игл, и я зашипел сквозь зубы. Влада смотрела на это без сочувствия, равнодушно.
- Как тебя зовут? - спросила она. Мы двинулись сквозь толпу, которая охотно расступалась.
- Гриша.
Чужое имя легло на язык неловко.
- Гриша, - повторила она. - Северное имя, северная кровь. - Она взглянула на меня сбоку. - Будешь вести себя разумно - я не подпущу тебя к Терему Плодородия, пока у меня есть право голоса. Будешь дурить - перестану.
Дальше мы шли молча, пробираясь между торговыми рядами, где на прилавках лежали ткани, оружие и глиняная посуда. Город жил своей жизнью, которой не было никакого дела до того, кто с кем ссорится во дворце. За поворотом показалось приземистое здание с высоким крыльцом. У самых дверей Влада остановилась, обернулась и заговорила так тихо, что слышал только я.
- И еще, Гриша. Государыня уже прислала гонца. Личный осмотр назначен на сегодня вечером. Так что отдохни, пока есть время.
Она толкнула тяжелую дверь, впуская меня в полумрак.
Глава 2
Бревенчатые стены были увешаны оружием, и оружие это висело не для красоты: рукояти затерты ладонями, лезвия ухожены, ножны подогнаны. Вдоль стен шли узкие лавки, застеленные шкурами. В очаге тлели угли, отдавая ровное тепло, от которого в комнате стояла та сонная духота, какая бывает в избе к вечеру. Влада завела меня внутрь и указала на лавку у стены.
- Садись. Разговор будет долгий.
Я опустился на указанное место, разминая саднящие запястья, и наблюдал, как она снимает перевязь и вешает ее на крюк у входа. Потом она подбросила в очаг пару поленьев, выпрямилась и повернулась ко мне, скрестив руки.
- Ты понимаешь, чем для тебя оборачивается твое положение?
- Догадываюсь, - отозвался я. - Пленник. Товар. То, из-за чего боярыни спорят у городских ворот, забыв про приличия.
Уголок ее рта дрогнул.
- Быстро соображаешь для дикаря из северных чащ.
Она опустилась на лавку напротив, и в свете очага лицо у нее сделалось жестче: резкие скулы, темные провалы под ними, серые глаза, разглядывающие меня с той придирчивостью, с какой разглядывают клинок перед дракой.
- Слушай внимательно, повторять я не стану. У нас мужчины родятся редко. Раз в двадцать девок - один парень, и тот не всякий доживает до зрелости. Проклятие это легло давно, за что - никто уже толком не помнит. Поэтому каждый мужик, способный дать потомство, перестал быть просто человеком. Он теперь будущее рода, города и всей державы разом.
- И привезли меня сюда именно за этим.
- Именно, - подтвердила Влада без обиняков. - Тебя проверят. Решат, годен ли ты для Терема Плодородия. Это участь незавидная: жизнь взаперти, под присмотром, и вся твоя цена там меряется тем, понесла от тебя просительница или нет. Либо найдется знатная особа, которая возьмет тебя под личное покровительство, и тогда станешь наложником при дворе. Больше дорог у тебя нет.
- А если я не хочу?
Я спросил это, прекрасно понимая, каким будет ответ. Влада выдержала паузу, и в ее лице мелькнуло что-то, похожее на сочувствие, тут же спрятанное за деловитой прямотой.
- Тогда научись хотеть, и научись быстро. Потому что есть и еще одна дорога, о которой у нас не любят говорить вслух: Совет решает, что пользы от тебя никакой, и дальше тебя уже никто не кормит. Слабых, больных и негодных на довольствии не держат.
Она дала словам осесть и добавила.
- Я говорю это не для того, чтобы тебя напугать. Я говорю, чтобы ты знал правила.
Я молчал, переваривая услышанное. В голове тем временем всплывали обрывки чужой памяти: быт северного племени, где бабы и мужики ходили на зверя вместе, где никого не мерили способностью к зачатию и где само сочетание «Терем Плодородия» прозвучало бы кощунством, за которое бьют по лицу. Между тем миром и этим лежала пропасть, через которую словами моста не перекинуть.
- Зачем ты мне все это рассказываешь? - спросил я. - Проще было сдать меня Совету и забыть.
Влада вскинула подбородок.
- Затем, что мне велено за тебя отвечать, а я не умею делать порученное вполсилы. - Она поднялась, прошлась до узкого окна, за которым уже густели сумерки, и постояла там, глядя на улицу. - И затем, что мне любопытно, кто ты такой. Северяне в плен живыми попадают редко, обычно дерутся до последнего. Ты на того, кто сдался, не похож.
- Я и не сдавался. Просто не помню, как тут оказался.
Влада чуть прищурилась, будто зацепившись за что-то в моих словах, однако развивать не стала.
- Скоро придет знахарка, осмотрит тебя перед вечерним вызовом. Ничего болезненного, обычная проверка. Потом отведу тебя во дворец.
Последнюю фразу она произнесла тем же деловым голосом, каким говорила все остальное, и все-таки в голосе этом что-то дрогнуло, выдавая не то неловкость, не то жалость. Скоро явилась знахарка. Была она в летах, с обветренным лицом и грубыми ладонями, которые оказались на удивление ловкими. Осмотр она провела быстро и деловито: ощупала плечи и живот, посчитала биение на шее, заглянула в глаза и в рот, велела дышать и не дышать, и все это с отрешенностью человека, через чьи руки прошли сотни таких, как я. Влада сидела поодаль и затачивала нож, делая вид, что занята только им.
Я ловил на себе ее взгляды, брошенные украдкой, и в них не было ни капли жадности, с какой на меня глазели у городских ворот. Было любопытство. Знахарка ушла, объявив меня здоровым и годным.
- До вызова время есть, - проговорила Влада, откладывая нож. - Есть хочешь?
Я кивнул, хотя аппетит у меня давно вытеснила тревога. Она принесла из соседней каморки хлеб, вяленое мясо и кувшин с квасом.
- Расскажи про свое племя, - попросила она, отламывая хлеб. - Правда, что у вас мужики ходят на охоту наравне с бабами?
Я рассказывал. Вернее, пересказывал обрывки чужой памяти, стараясь, чтобы выходило похоже на свое: про зимние леса, про ход на лося по насту, про то, как племя празднует перед холодами и как бабка Гриши заговаривала наконечники. Влада слушала внимательно, изредка перебивая вопросами, и вопросы эти были дельными, охотничьими.
- У вас на наши порядки, поди, смотрят как на дикость, - проговорила она, отставив миску.
- Есть такое, - согласился я. - Тяжело привыкнуть к мысли, что твоя цена меряется тем, годен ты к зачатию или нет.
Влада промолчала, глядя в огонь. По ее лицу прошло что-то похожее на сомнение.
- Не всегда так было, - проговорила она неохотно. - До проклятия мужиков было столько же, сколько нас. Мать мне пересказывала бабкины байки про времена, когда мужское присутствие никто не считал редкостью, за которую надо драться. - Она подняла на меня глаза. - Иногда мне думается, что мы попросту разучились видеть в мужчине человека.
Между нами проскользнуло то, чего я никак не ожидал найти в этом мире. За окном окончательно стемнело. Влада поднялась, зажгла пару свечей, и в их неровном свете бревенчатые стены сделались мягче, а оружие на них перестало выглядеть угрозой.
- Гонца от государыни пока нет, - обронила она. - Значит, время еще есть.
Она вернулась к очагу и опустилась на лавку рядом со мной. Я почувствовал тепло, шедшее от ее плеча, и уловил, как сбилось у нее дыхание.
- Мне ни разу не доводилось быть рядом с мужчиной вот так, - призналась она, глядя в огонь. - Не стражницей при пленнике. Просто рядом.
- И как оно тебе?
Она повернула голову, и наши глаза встретились. В ее взгляде мешалось все сразу: любопытство, неуверенность и та робость, которая никак не вязалась с сотницей гвардии, отбившей меня у родной сестры посреди площади.
- Непривычно, - произнесла она честно. - И вовсе не так, как я себе представляла.
Она подняла руку, собираясь коснуться моего лица, и задержала ее на полпути, давая себе последнюю возможность передумать. Я не отстранился. Ее пальцы коснулись моей щеки, и я накрыл ее ладонь своей, удерживая на месте. Влада выдохнула коротко, будто все это время не дышала, и подалась вперед. Поцелуй вышел неловким. Я почувствовал, как ее вторая рука легла мне на плечо. От нее шло тепло, и под этим теплом у меня внутри шевельнулось то, чего я за собой прежде не знал. Волна поднялась сама, из глубины, из-под ребер, и потекла по рукам к ладоням. Влада вздрогнула и оторвалась от меня, разглядывая мое лицо с удивлением.
- Что это сейчас было?
- Сам не знаю, - отозвался я. - Зато вижу, что тебе понравилось.
Она издала короткий смешок, и вместо ответа потянулась ко мне снова.
Свечи бросали неровные отсветы на бревенчатые стены, в очаге потрескивало, и мое новое тело, отозвалось на происходящее. Я гладил ее ладонями: крепкие плечи, выпуклость мышцы под кожей, теплую впадинку у шеи, где бешено билась жилка. Она закрывала глаза, когда я касался губами этой жилки. Огонь внутри меня разгорался с каждой минутой все сильнее, отзываясь на ее дыхание и на гладкость кожи. Неуверенность между нами сошла на нет, и остались двое, выбравших эту ночь не по приказу и не по праву, а потому, что оба этого захотели.
Жар шел волнами. Я чувствовал каждую ее дрожь, когда она поднимала бедра, и сам отвечал, пока стены терема не сузились до треска углей и до ее дыхания у самого уха. Она обхватила меня ногами, пятки уперлись в поясницу - остались только скольжение, влажность, тугое тепло внутри нее и то, как она всхлипывала на каждом толчке, когда я попадал туда, где ей было особенно хорошо. Я ускорился, чувствуя, как напряжение собирается внизу живота тугим узлом, и она встретила его, - мышцы сжались вокруг меня судорожно, сильно, и я кончил вслед за ней, толкнувшись до самого конца, пока перед глазами не вспыхнуло белым.
Позже, когда свечи догорели до огарков, Влада лежала рядом, пристроив голову мне на плечо.
- Мне не следовало этого делать, - проговорила она тихо.
- И все же сделала.
- И не жалею, - отозвалась она и приподнялась на локте, разглядывая меня. - Только теперь мне вести тебя во дворец, зная, что государыня захочет того же самого. И я пока не разобралась, как к этому отношусь.
Ответить я не успел. Снаружи грохнуло в дверь, и властный голос разрезал ночь над теремом:
- Отпирайте! Гонец от государыни! Пленника велено доставить немедля, Ее Величество ждать не станет!
Глава 3
Влада оделась наспех, кое-как затянув пояс, и вышла следом за мной на крыльцо, где нас уже дожидались.
- Я еду с ним, - бросила она гонцу, женщине с суровым и непроницаемым лицом, на котором, похоже, вообще не умели задерживаться никакие чувства. - Совет своим приказом передал пленника под мою ответственность.
- Приказ Императрицы отменяет любое распоряжение Совета, - оборвала ее гонец тоном, после которого спорить хотелось меньше всего. - Ваше присутствие, сотница, не требуется. Указания получите утром.
Я видел, как у Влады заходили желваки, однако перечить слову самой Императрицы она не посмела. Уже когда меня уводили, она успела поймать мой взгляд, и по тому, как дрогнули ее губы, я понял, что она хотела добавить что-то еще, только подходящих для чужих ушей слов так и не нашлось.
Узкие улочки вывели на широкий проспект, где вдоль каменных стен чадили факелы, а потом впереди поднялась громада дворца, ощетинившаяся шпилями над тяжелыми резными воротами. Меня вели через внутренние дворы, и каждый следующий оказывался богаче предыдущего, пока наконец не впустили в крыло, где пышность делалась какой-то домашней, почти интимной, и я догадался, что попал в личные покои.
У высоких дверей с перламутровой инкрустацией стража меня остановила. Старшая по чину придирчиво оглядела меня с головы до ног и, поморщившись, собственноручно поправила ворот моей рубахи.
- Держись достойно и отвечай, только когда спрашивают, - процедила она. - Ее Величество суеты не терпит, а глупых слов тем более.
Створки разошлись, и меня впустили в покои, где горели десятки свечей в высоких канделябрах. Резную мебель и шкуры редких зверей на полу я отметил лишь краем глаза, потому что взгляд сразу притянула женщина в глубоком кресле у окна.
По обрывочным рассказам я рисовал себе Императрицу Елизарию дряхлой старухой и крепко ошибся: передо мной сидела статная женщина лет сорока пяти, с властной осанкой и красивым лицом, на котором годы оставили скорее печать опыта, чем следы увядания. Темные волосы, тронутые сединой, были убраны в строгую прическу, а карие глаза смотрели внимательно и жестко, как смотрят те, кто десятилетиями решает чужие судьбы и давно перестал этому удивляться.
Она разглядывала меня молча, и под этим неспешным разбором мне сделалось не по себе.
- Подойди ближе, - велела она.
Я приблизился и замер в паре шагов от кресла. Елизария поднялась и неторопливо обошла меня кругом, как обходят коня на ярмарке.
- Северянин, - проговорила она, остановившись напротив. - Донесения хвалят твое здоровье и стать. Только здоровьем и статью здесь никого не удивишь, с границ таких привозят часто. Меня занимает другое.
- Позвольте узнать, что именно, Ваше Величество.
Она чуть склонила голову набок и прищурилась, изучая мое лицо.
- Достоинство, - обронила она. - Большинство мужчин, которых сюда доставляют, рыдают и молят о пощаде, пока от страха не растеряют всякий человеческий облик. Ты же глядишь прямо в глаза и взгляда не отводишь. Такое встречается редко.
- Возможно, я пока просто не разобрался, чего мне следует бояться, - признался я честно.
Уголок ее губ дрогнул, и на лице мелькнуло что-то похожее на одобрение.
- Разумно сказано, северянин. - Она вернулась к креслу, однако садиться не стала и лишь оперлась ладонью о резную спинку. - Корону я ношу с юности. Полжизни я решаю, кому жить, а кому нет, и за эти годы почти забыла, каково это - быть обыкновенной женщиной, в которой никто вокруг не видит символа власти.
Для первой встречи откровенность была неожиданной.
- Личный осмотр, ради которого меня сюда привезли, - решился я, - подразумевает ведь кое-что помимо проверки здоровья.
Елизария окинула меня оценивающим взглядом.
- Ты догадлив, - признала она. - Совет ждет от меня решения, отправить ли тебя в Терем Плодородия или оставить при дворе. Прежде чем решать, я хочу сама понять, чего ты стоишь, без всяких донесений.
Она шагнула ближе, и от нее повеяло теплом, глубоким и по-человечески живым, которое пряталось под многолетней привычкой повелевать.
- Ты меня боишься, северянин, я же вижу, - заметила она вполголоса.
- Палача я боялся бы иначе, - ответил я, тщательно подбирая слова. - Но страх есть, врать не стану. Мне страшно оттого, что от моего ответа зависит слишком многое, а здешних правил я не знаю.
Ее лицо неуловимо смягчилось.
- Здесь, в этих покоях, нет ни Совета, ни короны. Есть женщина, которая слишком долго забывала, каково это - чувствовать себя живой, и есть мужчина, чья судьба, как ни жестоко это звучит, зависит от того, разглядит ли он во мне кого-нибудь, кроме трона.
Я молчал, переваривая услышанное. Елизария подошла вплотную, подняла руку и коснулась моей щеки, и в этом жесте было столько неуверенности, сколько трудно ожидать от женщины, привыкшей повелевать империей.
- Формально твою судьбу я решу в любом случае. Но эту ночь мне хочется разделить с тем, кто выбрал меня сам, по своей воле, и страху здесь места нет.
Ее честность отозвалась во мне чем-то теплым. Я жалел эту уставшую от одиночества женщину, однако к жалости примешивалось понимание, что тирана передо мной нет, есть человек, который так долго носил маску, что и сам позабыл, как ее снимают. Я положил ладонь поверх ее руки и прижал покрепче к своей щеке.
- Я никуда не уйду, Ваше Величество.
Елизария коротко выдохнула, отпуская напряжение, и подалась ко мне. Ее поцелуй отличался от Влады: в нем жило желание снова ощутить, что ее хотят, и о долге перед Империей в эту минуту она явно не вспоминала.
Дар откликнулся почти сразу, теплая волна поднялась откуда-то из глубины, и Елизария вздрогнула, оторвалась от моих губ и уставилась на меня в недоумении.
- Что ты со мной делаешь? - выдохнула она с искренним изумлением.
- Объяснить я не сумею, - ответил я. - Просто позволь себе чувствовать.
Она прикрыла глаза на мгновение, а потом опять потянулась ко мне, и властности в ее движениях уже не осталось ни капли, осталась женщина, которую слишком долго лишали простого человеческого тепла.
Шелковое покрывало на широком ложе холодило спину, когда мы опустились на него, и я нарочно не торопился, распуская шнуровку ее платья. Поначалу плечи у нее оставались напряженными, и я провел губами по ее шее, от уха вниз, туда, где под тонкой кожей билась жилка, пока напряжение не начало уходить из нее вместе с прерывистым выдохом. Ладонью я скользнул вдоль ее спины к пояснице и задержался там. Елизария сама прижалась ко мне, неловко, как человек, вспоминающий давно забытое движение.
Когда я коснулся губами соска, она коротко ахнула. Дар разгорался все ярче, отзываясь на ее доверие, и я ощущал, как между нами протягивается что-то глубже телесной тяги, привязанность, рождавшаяся прямо тут, на смятом шелке. Я целовал ее живот, гладил внутреннюю сторону бедер, и с каждым прикосновением с нее спадал очередной слой брони, которую она носила годами, пока из груди не вырвался тихий стон, какого она, судя по растерянному взгляду, не издавала очень давно.
Когда мы соединились, она на мгновение замерла, привыкая, а потом сама подалась навстречу, сперва осторожно, затем все увереннее. Я подстроился под ее ритм, придерживая ее за ягодицы. Пик настиг ее резко: она вцепилась мне в плечи с силой, неожиданной для женщины ее положения, бедра свело дрожью, все тело на миг окаменело, и она застонала в голос, протяжно и так искренне, что я невольно ощутил гордость. Потом она обмякла подо мной, тяжело дыша, и не сразу разомкнула веки, а когда разомкнула, в ее глазах плескалось потрясение пополам с благодарностью, и глубже пряталось нечто, очень похожее на зарождающуюся зависимость.
- Сколько же лет, - прошептала она, все еще не вполне веря случившемуся, - сколько лет я не чувствовала ничего подобного, даже в молодости. Ты хоть понимаешь, что это значит? - В голосе снова прорезалась прежняя властность, хотя в глазах еще не улеглось недавнее потрясение. - Такой дар - редкость, о какой Совет и мечтать не смел. Ради него они пойдут на что угодно, лишь бы удержать тебя при дворе, да и я сама пойду.
Ее слова отрезвили меня. Способность к зачатию отходила на второй план, теперь во мне обнаружилось кое-что куда более желанное, и это превращало меня в добычу, за которую станут драться всерьез.
За неплотно задернутой портьерой, отделявшей спальню от смежной комнаты, что-то едва заметно шевельнулось, прошуршала ткань, как если бы кто-то поспешно отступил в тень. Елизария тоже это уловила, но виду не подала, только прищурилась на миг в ту сторону, прежде чем снова перевести взгляд на меня.
- Похоже, мы здесь не одни, Ваше Величество, - проронил я вполголоса.
Она усмехнулась.
- Мои гвардейки не смеют переступить порог без зова, но и оставить меня наедине с пленником без присмотра тоже не смеют, какой бы приказ я ни отдала. - Она поднялась с ложа с прежним достоинством. - Думаю, за портьерой стоят те, кто доставил тебя во дворец. Любопытство пороком не считается.
Я невольно напрягся: кто-то, быть может Лада, видел все от начала до конца, и неловкость во мне мешалась с тревогой за собственное будущее.
Елизария подошла к столику у окна, наполнила кубок вином и протянула мне.
- О наблюдателях не беспокойся, - проговорила она, вновь опускаясь в кресло с царственной невозмутимостью. - Этой ночью решается твоя судьба, северянин, а возможно, и судьба всей Империи. Совет ждет моего слова к рассвету. Теперь, когда я знаю, на что ты способен, отпускать такую находку в Терем Плодородия, к десяткам безликих просительниц, что дожидаются очереди на зачатие, я не собираюсь. Ты остаешься при дворе, под моим личным покровительством, - отчеканила она тоном, исключавшим любые возражения. - Так что готовься: за твое внимание развернется борьба куда серьезнее, чем ты можешь себе представить.
Осмыслить услышанное я не успел: за той же портьерой опять шевельнулись, теперь заметнее, и в полумраке коротко блеснуло то ли лезвие, то ли драгоценная застежка, после чего тень снова застыла, продолжая следить за тем, что происходит в спальне Императрицы.
Глава 4
- Руки подними, северянин, и не дергайся, вода у нас не кусается.
Банщица была немолода, широка в кости, с закатанными до локтей рукавами и красными от кипятка предплечьями, и распоряжалась мной с тем же спокойствием, с каким, наверное, распоряжалась бельем в корыте. Меня вывели из императорской спальни еще затемно, провели узким служебным переходом, где под ногами поскрипывали доски и где-то за стеной ворчала кухня, и втолкнули в мыльню - низкую, жаркую, пропаренную так, что с балок срывались тяжелые капли и шлепались мне на плечи. Девушки помоложе возились у печи, подкидывали березовые поленья и старательно отворачивались. Одна все равно косилась, и я видел, как у нее розовеют уши.
Я поднял руки. Лыковая мочалка прошлась по ребрам, по животу, ниже, деловито, как по конской спине, и я стиснул зубы, уставившись на закопченную балку. Тело Гриши отзывалось на любое прикосновение с какой-то оскорбительной готовностью, кровь приливала туда, куда ее не звали, и банщица хмыкнула, заметив это, - одобрительно, как хозяйка, у которой опара поднялась с первого раза.
- Здоров, - бросила она девушкам через плечо. - Вот что значит лесная кровь. Наши, теремные, к зрелым годам квелые, как прошлогодняя репа, а этот - гляньте-ка, стоит, будто на смотр вызвали.
Девушки прыснули в рукава. Я закрыл глаза и попытался думать о чем угодно другом - о научном руководителе, о зачетке, оставшейся в рюкзаке на подоконнике архивного корпуса, о том, что в моем мире сейчас, наверное, тоже утро и кто-то пьет кофе из автомата. Не помогало.
Всю дорогу из спальни перед глазами крутилась одна картинка: пальцы Елизарии на моих плечах, впившиеся так, что под кожей до сих пор ныли тупые отметины, ее лицо после - растерянное, мокрое, почти девичье, и то, как стремительно, за какие-нибудь несколько вдохов, это лицо снова застыло в царственную маску. «Я не намерена отпускать подобную находку». Находку. Так говорят о кладе, который выкопали на огороде и теперь прикидывают, кому бы его сбыть подороже.
Банщица окатила меня из ковша, и я охнул - вода оказалась ледяной, колодезной, от нее свело лопатки.
- Для крови полезно, - пояснила она равнодушно. - Ее Величество велела подготовить тебя как следует. После полудня осмотр. Настоящий, по уставу, с лекаркой Думы и с писчей, чтобы все в книгу занести.
- Разве ночного осмотра мало? - выдавил я, отфыркиваясь и стряхивая капли.
- То была ее прихоть, милок, - хмыкнула банщица и сунула мне в руки грубое полотенце. - А прихоти в книгу не пишут. В книгу пишут то, что Дума потом с Императрицы спросит, и спросит строго, уж поверь старой Агафье.
Мне выдали новую одежду: рубаху из тонкого беленого льна, мягкие штаны, пояс, расшитый красной нитью. Все сидело чуть свободно и явно шилось на кого-то другого, повыше и пошире в груди, и я вдруг подумал, что прежний хозяин этой рубахи, возможно, тоже был пленником, и неплохо бы знать, где он теперь. Спрашивать я не стал.
Осмотр проходил в светлой палате с высокими окнами. Посреди палаты стоял длинный стол, за ним сидела писчая - худая девица с чернильным пятном на мизинце и таким унылым лицом, будто ей предстояло переписывать амбарную опись. Рядом с ней, опираясь на клюку, возвышалась лекарка Думы. Старуха - древняя, с кожей, сморщенной, как печеное яблоко, и с глазами неожиданно ясными, светло-голубыми, цепкими. На груди у нее висела серебряная пластина с тем же гербом, что я видел у городских ворот: мечи крест-накрест под короной.
У дальней стены стояла деревянная решетка. Резная, тонкой работы, с узором из листьев и птиц, а за ней в полумраке угадывалась ниша - не то каморка, не то проход в соседний покой. Я скользнул по ней взглядом и сразу понял, кто там стоит. Влада. Где-то под ребрами дернулась тонкая нить, протянувшаяся во мне к Владе, и отозвалась легким теплом. А рядом ощущалось что-то другое, незнакомое, собранное в тугой узел. Лада. Она тоже смотрела на меня сквозь резных птиц - пристально и жадно.
Елизария вошла последней. Свиту она оставила за дверью. Темно-вишневое платье с высоким воротом, волосы убраны под тонкий золотой обруч. При дневном свете она казалась старше: у губ залегли складки, на висках серебрились пряди, которых я ночью не разглядел при свечах. Она опустилась в кресло у окна, расправила подол и кивнула лекарке.
- Начинай, Добронега. И пусть Милава пишет каждое слово, Дума любит подробности.
Старуха заковыляла ко мне. Ее пальцы - сухие, горячие, неожиданно сильные - ощупали мне челюсть, оттянули нижнее веко, прошлись по шее под ушами, где что-то проверяли, надавливая и отпуская. Потом она велела снять рубаху и долго водила ладонью вдоль позвоночника, бормоча себе под нос, и писчая скрипела пером так старательно, будто от ее усердия зависела судьба урожая.
- Спина ровная, кость широкая, зубы все, - диктовала Добронега. - Жар в крови ровный, лихорадки нет. Семенная сила… - Она запросто положила ладонь мне пониже живота, прямо поверх льняных штанов, и я дернулся. - Стой, дурень, я таких, как ты, немало перещупала, и все дергались. Семенная сила есть, и немалая. Пиши, Милава: годен.
- Это я знаю и без тебя, - ровно отозвалась Елизария из кресла. - Меня занимает другое. Ты чувствуешь в нем что-нибудь? То, о чем я тебе говорила утром.
Старуха убрала руку. Отступила на шаг, опираясь на клюку, и впервые взглянула мне прямо в глаза. Так долго, что у меня защипало веки, но отвести взгляд почему-то не получалось - светло-голубые зрачки держали, как крючок держит рыбу.
- Жар от него идет, государыня, - произнесла она совсем другим голосом, низким и сиплым. - Ничего подобного не ощущала с тех пор, как бабка моя меня травам учила. Такой, какой от наших мужиков не идет уже много поколений. С тех самых пор, как проклятие легло.
- Это Атрибут? - Елизария подалась вперед.
- У мужчин его не бывает, - отрезала Добронега, и в ее голосе прозвучало упрямство человека, который всю жизнь держался за одну истину. - И никогда не было. Это другое. Старое. - Она пожевала губами и вдруг, понизив голос, добавила: - Про такое в Спящих сказаниях писано. Про того, кто придет и разбудит.
Перо писчей замерло над бумагой.
- Не пиши этого, - бросила Елизария, не поворачивая головы, и девица поспешно отдернула руку от листа. - Добронега, ты стара, и ум у тебя уже не тот. Сказания - для детских и для монастырских келий. Мне нужно знание. Сказки оставь послушницам.
- Тогда проверь сама, государыня, - старуха пожала костлявыми плечами. - Ты и так собиралась.
Елизария поднялась. Подошла ко мне, остановилась так близко, что я различил тонкие морщинки в уголках ее глаз и родинку под левой ключицей, едва выглядывающую из-под ворота. Ее ладонь легла мне на грудь - на голую кожу, туда, где под ребрами колотилось сердце, - и неторопливо поползла вниз, к животу, изучающе, по-хозяйски, так щупают ткань на ярмарке. Я чувствовал на себе взгляды из-за решетки, чувствовал взгляд писчей, которая старательно делала вид, что изучает свои чернила, и от этого унизительного многолюдья кожа горела сильнее, чем от прикосновения.
- Ночью ты не знал, что делаешь, - проговорила Елизария тихо, почти ласково. - Я видела твое лицо. Ты удивился не меньше меня. А сегодня ты будешь знать. И я хочу, чтобы ты сделал это нарочно. Покажи мне, что это не случайность, не луна, не вино, не моя усталость. Покажи, что это ты.
- А если я не умею нарочно? - Я постарался, чтобы голос не дрогнул, хотя под ее ладонью живот свело так, что стало трудно дышать.
- Тогда научишься, - пальцы на моей коже чуть сжались, ногти царапнули едва ощутимо. - Для мужчины, северянин, в этой империи есть два дома. Мой и Терем Плодородия. В моем доме шелк и вино. В Тереме тебя будут водить к просительницам по очереди, каждую ночь новую, пока ты не высохнешь, как колодец в засуху, а потом отправят на кухню колоть дрова. Выбирай, какой дом тебе больше нравится.
Она убрала руку и отступила на шаг.
- Добронега, Милава, свободны. Запишите: осмотр продолжен в личных покоях по воле Императрицы. - Она помолчала и добавила, чуть повысив голос в сторону резной решетки: - А вы, мои дорогие, останетесь при мне. Обе. Как и ночью. Только теперь по приказу. Любопытство свое оставьте за дверью.
За решеткой шевельнулись.
До вечера меня держали в маленькой комнате при императорских покоях, где из мебели была только лавка, умывальный таз да сундук, запертый на висячий замок. Окно выходило во внутренний двор. Я простоял у него половину дня - смотрел, как гвардейки меняются на постах, как пересекает двор ключница с тяжелой связкой на поясе, как пробегают девчонки-посыльные с корзинами, как в дальнем углу у колодца точит меч рыжая воительница, раз за разом проводя бруском по лезвию.
На историческом нам как-то рассказывали про византийских евнухов, которые из дворцовых комнатушек управляли империей через ключниц, писцов и начальников стражи. Преподавательница тогда смеялась, что любая власть держится на людях, которые носят ключи. Кто носит ключи от моей двери? Влада. Кто решает, куда меня вести и когда? Лада - если верить ее словам у городских ворот и тому, как почтительно с ней раскланивались служанки. Сестры. Одна при мече, другая при печати. И обе стояли сегодня за резной решеткой, и я чувствовал их обеих так же явно, как чувствуют сквозняк в комнате.
Когда стемнело, за мной пришли.
На этот раз Императрица ждала меня не в кресле у окна. Она стояла посреди спальни в одной рубашке из тончайшего полотна, простоволосая, босая, и распущенные волосы, густые, тяжелые, с частой проседью, спускались ей почти до поясницы. В углу, за той же портьерой, теперь было откинуто полотнище, и в глубине угадывалась скамья, а на скамье - две фигуры. Лица тонули в тени. Я видел только светлую стриженую макушку Влады и блеск броши-сокола на плече у Лады. Мне стало тошно.
- Не обращай на них внимания, - проговорила Елизария, проследив за моим взглядом. - Они здесь затем, чтобы видеть и запомнить. Завтра Лада передаст Думе все, что сочтет нужным, а Влада подтвердит. Свидетельницы. Так положено по закону о мужском праве, и не мне этот закон нарушать.
- Мне казалось, закон здесь - вы.
- Я лишь слежу, чтобы люди следовали законам, - она усмехнулась. - Подойди.
Я подошел. Она стянула мою рубаху через голову, и я остался стоять перед ней обнаженным по пояс, чувствуя на спине взгляды из угла. Елизария провела пальцами по моим ключицам, по плечам, по свежим отметинам от собственных ногтей, оставшимся с прошлой ночи, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на удовлетворение собственницы, разглядывающей клеймо на коне.
- Ты не хочешь меня, - выдохнула она почти беззлобно, изучая мое лицо. - Я вижу. У меня морщины, у меня седина, у меня тело, которое родило и схоронило. Ты смотришь на меня и думаешь о молоденьких.
Я промолчал. Врать ей в лицо было бессмысленно.
- Это неважно, - продолжила она спокойно. - Для того, что нам нужно, твое желание необязательно. Нужен твой дар. Мне говорили, мужчины из Теремов способны делать свое дело, думая о чем угодно - о доме, о еде, о прежних подругах. Думай о ком хочешь. А дар отдай мне.
И я вдруг понял, что могу. Понял там, стоя перед ней, когда ее ладонь снова легла мне на грудь. Теплая волна, которая прошлой ночью поднялась во мне сама, непрошеной, сейчас лежала где-то внутри, в глубине живота, свернувшись, как зверь в норе. И я ее видел. Ощущал ее границы, ее вес. Мог коснуться - и зверь приоткрывал глаза. Мог отпустить - и зверь снова засыпал. Это было похоже на то, как впервые осознаешь, что умеешь шевелить ушами: всю жизнь мышца была на месте, а ты о ней не знал. Я коснулся.
Елизария охнула. Ее пальцы на моей груди дрогнули и сжались, и она распахнула глаза, глядя на меня с изумлением, которое тут же сменилось острым интересом.
- Вот, - прошептала она. - Вот оно. Сейчас ты сделал это сам.
Я не ответил. Я взял ее за запястье, отвел ее руку от своей груди и потянул к ложу.
