- Не благодари меня, северянин. Я солгала государыне. Впервые за всю службу. Я, дочь боярского рода, давшая клятву на мече. - Голос ее сорвался. - И я сделала бы это снова, не раздумывая. Вот что страшно.
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью.
Лада появилась после обеда, когда меня вывели в малый сад. Сад был крохотным, зажатым между стенами дворцовых крыльев: несколько яблонь с уже налившимися плодами, клумбы с поздними астрами, дорожка, посыпанная речным песком, и в дальнем углу - пруд размером с лошадиную поилку, в котором лениво поворачивались жирные золотистые рыбы. На скамье у входа сидели гвардейки, мои новые сторожа. Не Влада. Ее, судя по всему, отослали куда-то до вечерней смены.
Лада шла по дорожке с восковой дощечкой в руках, в сопровождении писчей, той самой унылой Милавы с чернильным пятном на мизинце. Лицо у Лады было деловым, придворным, и она поздоровалась со мной официальным кивком, как с человеком, который ей безразличен.
- Государыня велела составить расписание, - сообщила она громко, чтобы слышали стражницы на скамье. - Мне нужно задать тебе несколько вопросов о твоем здоровье и твоей силе. Милава, ступай к фонтану, запиши, какие цветы там цветут, государыня любит знать.
Милава побрела к пруду. Лада взяла меня под руку и повела по дорожке вдоль яблонь, неторопливым прогулочным шагом, и со скамьи это, наверное, выглядело как беседа придворной дамы с полезным имуществом короны.
- Ты вел себя глупо, - проговорила она сквозь улыбку. - Отказать ей в лицо. При Ратмире. Ты хоть понимаешь, кто такая Ратмира?
- Судя по рукам, кузнец, который по ошибке пошел в гвардию.
- Ратмира - начальница личной стражи. Она не спит, не пьет, не ест из чужих рук и докладывает государыне обо всем, что видит. А видела она сегодня, как моя сестра заслонила тебя собой, как мать дитя. - Лада остановилась у яблони, будто разглядывая плоды, и сорвала одно яблоко, повертела его в пальцах. - Государыня вызывала меня утром. Спрашивала, кто ночью ходил в Соколиную горницу. Я ответила, что по зову сестры ходила за лекаркой, и больше не знаю ничего. Она поверила. Пока.
- А сестра твоя как же?
- Сестра моя врать долго не умеет. - Лада надкусила яблоко и поморщилась: кислое. - Сегодня она соврала хорошо, я слышала от Ратмиры, как она докладывала. Но это как с вином: первый кубок идет легко, а на пятом она расплачется и во всем сознается. Она не создана для этого. Ее учили рубить. Плести - мое ремесло.
- Ты хочешь ее сдать? - Я остановился и развернул Ладу к себе, забыв на миг про стражниц. - Чтобы спасти себя?
Ее серые глаза сузились.
- Вытащить нас всех, умник, вот чего я добиваюсь. Ее в том числе. Потому что, если государыня докопается до того, что было ночью, моей сестре отрубят руку, а меня в лучшем случае сошлют в монастырь до конца жизни. И ребенка, если он будет, - она невольно коснулась ладонью живота, коротко, тут же отдернула руку, - у меня отнимут. Так что не смей думать, будто я кого-то сдаю.
Она пошла дальше, и я поплелся за ней, чувствуя, как привязка к ней натягивается под ребрами. Ее страх тек ко мне - острый, тщательно запрятанный под придворной улыбкой.
- Смирная трава, - проговорила Лада негромко, когда мы дошли до угла сада, где стену оплетал дикий виноград. - Она говорила тебе про смирную траву?
- Обещала напоить меня ею послезавтра утром.
- Значит, у нас есть сегодня, завтра и ночь на послезавтра. - Лада помолчала, крутя в пальцах надкушенное яблоко. - Я считаю варианты, и их до обидного мало. Белье из прачечной вывозят к реке на телегах, досматривают их кое-как, а ключница прачечной мне должна за дочь, которую я пристроила в писчие. Только телега тащится через весь город, и тащится долго. Еще есть посольство Думы, оно едет к княгине Уваровой в имение, при нем обоз, подводы, лишние люди, - но там на каждого беглеца по дюжине любопытных глаз. Речные ворота я даже не считаю, там стоят люди Ратмиры, а они взяток не берут.
- А твои ходы в стенах?
- Из дворца они выведут в город. - Она бросила яблоко в кусты. - Из города в поле ведут ворота, и на воротах стоит стража. Тебя знает в лицо половина столицы, северянин, ты забыл, как тебя провозили по улицам? Выйти мало. Нужно выйти так, чтобы до утра никто не хватился. А с утра еще и знать, в какую сторону бежать, чтобы Ратмира со своими людьми не догнала к полудню.
Лада повернула голову и окинула меня долгим, изучающим взглядом.
- Я еще не решила, стоишь ли ты того, чтобы я ради тебя бросила все. - Она оглянулась на скамью, где стражницы уже начинали поглядывать в нашу сторону. - Решу к завтрашнему вечеру. Если Влада откажется, я одна не пойду. Без ее меча нам не пройти даже до конюшен.
Она возвысила голос, снова становясь придворной дамой:
- Благодарю за ответы. Государыне будет доложено, что пленник слаб и нуждается в отдыхе. Милава, идем.
И ушла по песчаной дорожке, прямая, строгая, с восковой дощечкой под мышкой, ни разу не обернувшись.
Вечером за мной прислали служанку. Конопатая, в белом переднике, она робко постучала и сообщила, опустив глаза в пол, что государыня желает видеть северянина после ужина. Повидать, быстро добавила она, покраснев, поговорить, узнать, как здоровье.
- Передай государыне, что я нездоров, - ответил я. - Лекарка велела лежать до утра.
Служанка ушла. Вернулась она через время, которое мне показалось бесконечным, и пролепетала, все так же глядя в пол:
- Ее Величество передает, что сегодня она милостива. Что завтра она будет милостива тоже. А послезавтра утром милость кончится.
Дверь за ней закрылась. Я лежал на кровати, глядя на ковер с соколиной охотой, и слушал, как тянет меня туда, в императорскую спальню, к женщине, которая сейчас, наверное, сидела на троне. Я чувствовал ее гнев. Ее нетерпение. И под ними - что-то совсем другое, чему я не хотел давать названия, потому что это было похоже на тоску. Тело хотело к ней. Я лежал и не шел.
Влада пришла после полуночи, когда сменилась стража. Кольчугу она уже сменила на стеганку, расстегнутую на груди, а перевязь с мечом тут же сняла и повесила на крюк у двери.
- Лада говорила с тобой, - проговорила она.
- Да. Считала варианты, прачечную да посольство Думы.
- И ни один не годится. - Влада опустилась на лавку у двери, уперлась локтями в колени и уронила лицо в ладони. - Я знаю. Я весь день думала. Стояла на посту в Малой галерее и думала, как увести тебя из дворца так, чтобы меня не повесили на воротах.
Я поднялся с кровати, подошел и опустился на лавку рядом с ней. Она не шелохнулась.
- Мне страшно, Гриша, - прошептала Влада в свои ладони. - Я никогда ничего не боялась. На северной границе я рубилась с лесными племенами, меня однажды чуть не утащили в болото вместе с конем. Я не боялась. А сейчас мне страшно так, что руки трясутся. Смотри.
Она вытянула перед собой ладонь, и я увидел, как мелко дрожат ее пальцы. На кончиках вспыхивали и гасли крохотные рыжие искры, как угольки в остывающем очаге, будто ее Атрибут не мог решить, разгореться ему или угаснуть. Я взял ее руку в свою. Искры защекотали мне ладонь, теплые, покалывающие.
- Я боюсь с той минуты, как очнулся в повозке со связанными руками, - признался я.
Влада подняла голову. Ее глаза блестели.
- Прошлой ночью… - она запнулась, сглотнула. - Прошлой ночью я ненавидела тебя с сестрой, да и себя заодно. То, что было, походило на пожар в сухом лесу. Меня несло, остановиться я не могла, мне было хорошо, до стыда хорошо, а рядом была Лада, и ее хотелось сжечь. Я не хочу больше так. Я хочу…
Она осеклась.
- Чего же ты хочешь? - тихо спросил я.
- Знать, что это я. - Она сжала мои пальцы так, что искры на ее коже погасли. - Там, у меня в тереме, в первый раз… ты ведь и тогда что-то делал со мной? Твой дар? Я чувствовала, будто изнутри поднимается теплое, чего не было никогда. А теперь я думаю: может, это все он. Твой дар. Может, во мне самой ничего и нет, и никогда не было, и я просто пустая, как все мы, и ты наливаешь в меня тепло, как вино в кубок. - Она помотала головой. - Не трогай меня даром, Гриша. Сегодня не трогай. Хочу знать, осталось ли во мне хоть что-нибудь свое.
Я смотрел на нее и понимал, что она просит о самом страшном для себя. О проверке, которая может показать, что она пустая.
- Хорошо, - проговорил я. - Я закрою дар. Совсем.
И закрыл. Внутри, в животе, где жил дар, я задвинул засов, запер дверь, привалил ее камнем, и зверь недовольно заворчал, но остался на месте.
Влада раздевалась неловко, путаясь в завязках стеганки, и я помог ей, развязывая узлы один за другим, а потом стянул с нее рубаху, и ее кожа в лунном свете была бледной.
Я прижался к ее спине, обнял сзади, и некоторое время мы просто лежали так. Я чувствовал, как ее сердце бьется мне в ладонь, лежащую у нее под грудью, - часто, неровно, испуганно. Я целовал ее плечо, там, где оно переходило в шею, целовал лопатку, выступающую под кожей, как сложенное крыло, и она лежала неподвижно, напряженная, как тетива.
Постепенно напряжение уходило. Я гладил ее живот, ее бедро, ее грудь, неторопливо, не спеша, и ждал. Зверь внутри бился о запертую дверь, но я держал засов. Влада задышала глубже. Она сама подалась назад, прижимаясь ко мне ягодицами, и я скользнул в нее сзади, неглубоко, осторожно, и замер, давая ей привыкнуть.
Мы двигались едва-едва. Больше покачивались, чем двигались. Я держал ее обеими руками, одной обхватив за грудь, другой - под животом, прижимая к себе, и чувствовал, как по ее спине идут мелкие волны дрожи, как она то напрягается, то снова отпускает себя, будто прислушиваясь к чему-то внутри. Ее пальцы нашли мою руку на своем животе, сжали, потянули ниже. Я понял. Ладонь скользнула вниз, пальцы нашли то, что искали, и я гладил ее там кругами, в том же ленивом, покачивающемся ритме, и не отпускал засов ни на миг, хотя зверь внутри уже выл и скребся.
Я не знаю, сколько это длилось. Луна успела сползти по решетке вниз, и тень от узора поползла по стене. Влада дышала все тяжелее, все прерывистей, и в какой-то момент ее пальцы стиснули мое запястье так, что хрустнули суставы. Она замерла. Я почувствовал, как все ее тело постепенно затвердело в моих руках, от пальцев ног до кончиков волос, и застыло так на долгий, бесконечно долгий вдох.
А потом оно раскрылось изнутри, как раскрывается бутон, лепесток за лепестком, волна за волной, теплыми, неспешными толчками, которые поднимались откуда-то из самой глубины ее живота и расходились по телу, как круги по воде от брошенного камешка. Она не кричала. Только выдыхала - долго, прерывисто, со всхлипом на каждом выдохе, и внутри сжимала меня мягко, ритмично, будто ее тело вздыхало вместе с ней. По моей руке, лежавшей у нее на груди, текли ее слезы. Я чувствовал их - горячие, частые.
Мне было достаточно этого. Я не отпустил себя, не хотел, это было ее, только ее, и я держал ее, пока последняя волна не прокатилась по ней и не затихла где-то в кончиках пальцев. Мы долго лежали молча. Потом Влада повернулась ко мне лицом, и в лунном свете я увидел, что она улыбается. Мокрыми глазами, дрожащими губами, но улыбается.
- Это было мое, - прошептала она. - Ты держал его? Правда держал? Все это время?
- До последнего вдоха, - подтвердил я. - Дар сейчас, наверное, сгрыз мне всю печень от злости.
Она тихо засмеялась и уткнулась лбом мне в плечо.
- Значит, я не пустая. Значит, мы все… может, мы все не пустые. Просто спим. - Она подняла голову. - Как в сказаниях. Про того, кто придет и разбудит.
- Не превращай меня в легенду, - проговорил я. - Мне и в пленниках хватает хлопот.
Связь, тянувшаяся к ней, стала другой. Я чувствовал это отчетливо. Раньше она была тонкой нитью. Теперь она окрепла, налилась. Просто была рядом, как тепло очага в соседней комнате. Влада поднялась, нашарила на полу рубаху, натянула ее, потом штаны, стеганку, путаясь в завязках, и я снова помогал ей. Она рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Потом опоясалась перевязью с мечом и подошла к двери.
- Я возвращаюсь на пост, - проговорила она, берясь за ручку. - Утром мы с сестрой соберемся и решим. А ты подумай про путь.
- Я кое-что придумал.
Она кивнула и открыла дверь. И замерла на пороге. К железному кольцу двери снаружи было привязано что-то белое. Влада отвязала его, повертела в пальцах. Свернутый в трубку лист плотной бумаги, перевязанный алым шнуром и запечатанный воском. На воске отчетливо виднелся оттиск - корона над скрещенными мечами. Императорская печать. На внешней стороне свитка крупными, четкими буквами было выведено: «Сотнице Владе. Лично в руки».
Влада сломала печать. Развернула лист. Прочитала. Я видел, как по мере чтения кровь отливает от ее лица, как белеют губы, как лист бумаги в ее пальцах начинает мелко дрожать, будто на сквозняке.
- Что там? - Я вскочил с кровати.
Она подняла на меня глаза, пустые, как у человека, которому только что зачитали приговор.
- С утра меня здесь нет, - проговорила она безжизненно. - Государыня снимает меня с охраны. Меня переводят на северную заставу. На рассвете я должна выехать из столицы с обозом.
Она снова опустила глаза на свиток и прочитала вслух последнюю строку, совсем тихо, будто не веря своим глазам:
- «Охрану пленника принимает Ратмира, начальница личной стражи. Ключи от Соколиной горницы сдать ей лично до первых петухов».
Глава 7
Петухи за конюшнями заголосили, когда небо над крышами только-только начало сереть, причём заголосили паршиво, хрипло и не в лад, и под этот концерт я стоял, прилипнув щекой к щели в двери, и смотрел, как Влада сдаёт ключи.
Ратмира перегородила собой переход целиком. Влада сунула ей связку в протянутую ладонь, а та, вместо того чтобы спрятать, взялась пересчитывать, перекладывая ключи с пальца на палец, как бабка у кассы перебирает сдачу. Сосчитав, Ратмира объявила, что всё на месте, и велела сотнице выметаться, потому что обоз от Северных ворот тронется с первым ударом к заутрене, а кто опоздает, тот, по разумению государыни, ослушался приказа, и разговор с ним будет короткий.
— Я за всю службу ни разу не опоздала, начальница, — Влада даже бровью не повела. — Хоть у кого спроси.
Развернулась она резко, по-военному, через плечо, и на этом повороте её глаза на долю мгновения упёрлись прямо в мою щель, будто она всё время знала, что я тут торчу. Ничего особенного в её лице не было, одна злая решимость, сжатая в комок, но где-то под ней шевельнулось ещё что-то, и та ниточка, что тянулась от неё ко мне и сидела у меня под рёбрами, вдруг потеплела и в то же время натянулась так, что я невольно прижал ладонь к груди. А потом дверь грохнула у меня перед самым носом, чуть его не прищемив, и в замке со скрежетом провернулся ключ, повёрнутый уже тяжёлой равнодушной лапой Ратмиры.
Я прижался к двери и слушал, как стихают ее шаги. Уверенные, быстрые, с легким позвякиванием кольчуги. Потом их не стало.
Ратмира жила по колоколу. Дворцовая часовня отбивала часы, и с каждым ударом, едва затихал гул, в замке скрежетал ключ, дверь приоткрывалась на ладонь, и в щель заглядывал тяжелый равнодушный глаз. Осматривал горницу. Меня. Кровать, стол, окно. Ковер с соколиной охотой, и дверь закрывалась снова. Около полудня она вошла. Остановилась посреди горницы, уперла руки в бока и долго оглядывала все вокруг, неспешно поворачивая голову, как сова на ветке. Потом подошла к ковру. У меня пересохло во рту.
Ратмира взялась за край ковра, приподняла его, заглянула под низ. Я видел, как ее тяжелая челюсть двигается, будто она жевала что-то невидимое. За ковром была каменная кладка, серая, неровная, с потеками старой извести. Ни щели, ни проема. Лада, уходя прошлой ночью, закрыла ход так плотно, что даже я, зная, где он, не разглядел бы его.
- Ищешь мышей, начальница? - спросил я, стараясь, чтобы голос звучал лениво.
Ратмира опустила край ковра. Повернулась ко мне.
- Сотница Влада слышала мышей в стенах этой горницы, - проговорила она. - Так она доложила государыне утром, прежде чем сдать пост. Мол, всю ночь скреблись. Я хочу знать, откуда в государевых стенах мыши.
Я похолодел. Зачем Влада это доложила? Потом понял: она прикрывала сестру. Если кто-то слышал ночью шум, Ратмира должна была узнать о мышах от самой Влады, прежде чем от кого-то другого. Хитрый ход. Слишком хитрый для человека, который, по словам Лады, не умел врать.
- Я мышей не слышал, - ответил я. - Я спал как убитый после отваров Добронеги.
Ратмира смотрела на меня еще какое-то время. Потом развернулась и вышла, не проронив больше ни слова. Замок скрежетнул.
Я опустился на кровать и заметил, что у меня трясутся руки.
Лада появилась после вечернего колокола, сразу после того, как в замке в последний раз провернулся ключ. Ковер вздулся, откинулся, и она проскользнула в горницу - в темном плаще, с набитой холщовой сумой на плече, запыхавшаяся, с растрепанной косой.
- У нас до следующего удара совсем немного, - прошептала она, сбрасывая суму на кровать. - Ратмира смотрит в замочную щель на каждом ударе, как заведенная. Я проверяла весь день.
- Влада уехала, - проговорил я.
- Знаю. - Лада развязывала суму, и ее пальцы на узлах двигались быстро, резко. - И вернулась.
Я уставился на нее.
- Обоз остановился на первый привал у Сенного брода, - продолжала Лада, не поднимая головы. - Там ручей и березовая роща. Сестра пошла поить коня и не вернулась. Конь пришел к обозу сам. Весь в тине, с пустым седлом. Старшая обоза решит, что сотница утонула в броде. Там в прошлом году утонула вдова мельника, брод коварный. Пока будут искать тело, пока пошлют гонца в столицу… до утра у нас время есть. А может, и до полудня.
- Где она сейчас?
- Лезет по стене прачечной, если все идет как надо. Ключница впустит ее через бельевой ход. - Лада наконец вытряхнула содержимое сумы на покрывало. - А пока она лезет, смотри.
На покрывало посыпались вещи. Сверток темной грубой ткани - я развернул и увидел монашескую рясу, а под ней еще одну и еще, с глубокими капюшонами, с веревочными поясами. Тяжелый кожаный кошель, звякнувший монетой. Связка ключей. И свиток бумаги с печатью.
- Подорожная, - Лада развернула свиток. - Выписана на сестер Всесвятской обители, идущих на богомолье к мощам святой Евпраксии. Сестра Агния, сестра Феврония и сестра Меланья. Печать Думы настоящая. Я ее сама прикладывала, пока писчая бегала за свечами.
- Сестра Меланья - это, надо понимать, я?
- Ты, кто же еще. - Уголок ее рта дрогнул. - Монахинь никто не разглядывает. Смотреть им в лицо считается дурной приметой.
- А кошель зачем?
- Золото. Мое приданое, если хочешь знать. - Она отвела глаза. - Мать копила мне его на приданное. Не понадобилось. Пусть послужит делу.
Она произнесла это спокойно, почти равнодушно, но я почувствовал горечь, спрятанную под этим равнодушием глубоко-глубоко.
- А ключи откуда?
- От бельевого хода, от задней калитки в монастырском саду и от конюшни купчихи Горемычной, у которой в Заречье стоят наши кони. Она мне должна за внучку. - Лада сгребла ключи и сунула их в пояс. - С людьми и бумагами я управилась, золото тоже при нас. Нужен путь. Посольство к княгине Уваровой уходит послезавтра, и ждать его мы не можем. Значит, прачечная. Телега с бельем выезжает к реке перед рассветом, спрячемся под тюками, за Прачечными воротами слезем и…
- И нас возьмут у Прачечных ворот, - перебил я.
Лада подняла голову.
- Ты не знаешь, как там досматривают.
- Мне хватает знать, как ищут беглецов, - ответил я. - Ратмира к утру поднимет на ноги всю стражу. Она первым делом подумает о телегах с бельем да о винных бочках. Так бегут все, Лада. Так бежали во все времена, в каждой летописи, которую я читал. И во всех летописях их ловили именно на этом.
- У тебя есть план лучше?
- Найдется, - кивнул я.
За дверью, где-то далеко, ударил колокол. Лада метнулась к ковру, я рухнул на кровать и накрылся одеялом до самого подбородка, а рясы и кошель спихнул под себя. Ключ скрежетнул. Глаз заглянул. Лада стояла за ковром, вжавшись в камень, и я видел краешек ее плаща, торчавший из-под бахромы. Глаз задержался на кровати. На мне. Дверь закрылась. Я выдохнул. Лада выскользнула из-за ковра, бледная, и молча подобрала край плаща, который выдал бы ее, если бы Ратмира смотрела чуть ниже.
- Говори, - прошептала она. - Свой план.
Влада пришла через ход незадолго до полуночи. Она промокла насквозь: волосы прилипли ко лбу, чужая крестьянская рубаха из грубого льна липла к телу, холщовые штаны были закатаны до колен, босые ноги облеплены речным илом. От нее тянуло тиной и ночной рекой. Она ввалилась в горницу из-за ковра, тяжело дыша, и сразу привалилась к стене, запрокинув голову.
- Я жива, - выдохнула она, прежде чем кто-либо из нас успел открыть рот.
Лада сунула ей в руки сухую рубаху из своей сумы, и Влада переоделась не стесняясь. Я отвел взгляд. Скромность тут была ни при чем: я боялся, что если буду смотреть, то забуду, зачем мы здесь.
- Что Ратмира? - спросила Влада, натягивая рубаху через голову.
- Смотрит на каждом ударе, - ответила Лада.
- На следующий она не придет, - Влада мотнула мокрой головой. - Она в перерывах идет в караульную пить сбитень с медовыми пряниками. У нее пряники от кухарки, та ее тетка. А на полуночный удар она не посмотрит вовсе, потому что в полночь меняется стража на всех постах, и Ратмира лично обходит все посты по кругу. Весь дворец. От Соколиной до Речной башни и обратно. На это уходит времени больше, чем между двумя ударами. Я сама так обходила, когда была ее помощницей. Это единственное окно, когда здесь никого.
- Значит, уходим в полночь, - проговорила Лада.
- Да. - Влада кивнула. - А выходить станем через прачечную? Ключница меня впустила, она и выпустит, если ей заплатить.
- В прачечной нас и возьмут, - возразил я. - Я уже говорил. Ратмира первым делом бросится проверять телеги. Нам нужен путь, о котором она не подумает. Лада, где брали камень для стен Златоглава?
Лада нахмурилась.
- В Белых каменоломнях, у Святой горки. Под старым монастырем. Их давно засыпали, еще при прабабке нынешней государыни. Там теперь склепы и кладбище обители.
- Входы, может, и завалили, - поправил я. - Каменоломни никогда не засыпают целиком, это невозможно, там целые подземные города. Я читал про такие. Под столицами, которые строились из местного камня, всегда остаются ходы. Старые штольни, выработки, пустоты. И если монастырь стоит над каменоломнями, у монахинь внизу склепы. А склепы, как правило, соединены с выработками. Сестрам нужно было хоронить своих, и вырубать новые склепы в скале дорого, проще приспособить готовые пустоты.
Влада смотрела на меня, приоткрыв рот.
- Катакомбы Святой горки, - выдохнула она. - Контрабандистки через них возят соль в обход пошлины. Мы ловили их, когда я была в городской страже. Они выходят вот сюда. К обрыву над рекой, ниже Речных ворот. Там заросли ивняка и лодочный причал рыбачек.
- Вот именно, - кивнул я. - Ратмира станет искать нас у ворот, на дорогах, в телегах. А мы выйдем там, где никаких ворот нет.
- Ты безумен, - проговорила Лада негромко. - Катакомбы - это лабиринт. Контрабандистки знают там каждый поворот, а мы заблудимся и умрем в темноте среди мертвых монахинь.
- Мы пойдем по воде, - ответил я. - В каменоломнях всегда есть вода. Она стекает вниз, к реке. Если идти куда течет вода, выйдешь к реке. Так выходили из пещер во все времена.
Влада издала короткий нервный смешок.
- Хорошо, - тяжело проговорила она. - Допустим. Мы вышли к реке. Дальше? Ратмира к утру пошлет отряды во все стороны. На север - первым делом. Ты же северянин. Все будут думать, что ты бежишь домой, в свои леса.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
