Она опустилась на кровать, откинулась на локти, и полотняная рубашка задралась выше колен. Я провел ладонью от ее щиколотки вверх, по икре, по внутренней стороне бедра. Дар шел следом за моей рукой - я чувствовал, как он стекает с пальцев, как ее тело впитывает его и отзывается. Елизария задышала чаще. Я потянул рубашку выше, и отбросил на пол.
Тело у нее было крепким, ухоженным, на животе тянулись тонкие серебристые следы давней беременности. Я коснулся их губами. Она вздрогнула всем телом и схватила меня за волосы, собираясь не то оттолкнуть, не то притянуть ближе, и так и застыла, не решив.
Я перестал думать о решетке, о скамье в углу, о Думе. Я думал о звере в животе. О том, сколько отпустить.
Сначала - совсем немного. Губами по груди, по темному соску, который сразу затвердел под языком, и одновременно - тонкую струйку тепла, ниточку, едва ощутимую. Елизария застонала сквозь стиснутые зубы и запрокинула голову на подушки, волосы рассыпались по шелку серой волной. Я прибавил. Ладонью между ее бедер, пальцами в горячую влагу, неторопливо, кругами, и тепло следом - щедрее, плотнее. Она дернулась навстречу моей руке, раз, другой, ее колени разошлись шире, пятки заскребли по покрывалу, и дыхание сорвалось в хриплые, рваные всхлипы.
И тогда я придержал. Рука осталась на месте, зато внутри я прикрыл дверь. Зверь в животе замер, и волна, которая уже поднималась в ней к самому краю, повисла. Застыла на гребне, не опадая и не обрушиваясь. Елизария распахнула глаза. Я видел, как она ищет это ощущение, как ее бедра двигаются вслепую, пытаясь поймать то, что только что было рядом, как ее тело дрожит на грани, в полушаге.
Я держал. Сердце у меня колотилось где-то в ушах, и от усилия на лбу выступил пот. Я чувствовал ее тело, как чувствуют натянутую тетиву, и понимал: одно касание - и она сорвется. Одно промедление - и она начнет умолять.
Она начала умолять без слов. Глазами. Она, Императрица Елизария, самодержица, перед которой склонялась Дума, смотрела на меня закусив губу, и ее тело дрожало под моей ладонью. Я раздвинул ее колени шире и подался внутрь одним сильным толчком, до упора, и в ту же секунду отпустил себя целиком.
Ее тело сжалось вокруг меня так судорожно и мощно, что у меня потемнело в глазах. Она закричала, и крик этот рос, переходил в рыдание, а внутри она стискивала меня горячими спазмами, будто ее тело пыталось удержать то, что получило, и не выпускать больше никогда. Я двигался в ней, продлевая, выжимая, отдавая дар толчок за толчком, и ее ногти раздирали мне спину, ноги обвились вокруг моей поясницы капканом, и я чувствовал, как по бедрам у нас обоих течет мокрое, как на шее у нее бьется жилка - часто-часто, как у пойманной птицы.
Моя собственная разрядка пришла следом, тяжелая, до звона в ушах, и я уткнулся лицом в ее плечо, вздрагивая, и несколько долгих вдохов не мог ни пошевелиться, ни думать.
Сначала пришел озноб. Пальцы онемели до запястий. Я попытался приподняться на руках и чуть не рухнул обратно: мышцы отказывались держать, будто я полночи бежал по сугробам. Из носа что-то потекло. Я провел ладонью по губе - на пальцах осталась кровь. Вот оно что. Вот какую цену берет дар, если выпускать его нарочно и всего сразу.
Но хуже было другое. Под ребрами, там, где раньше отзывалась тонкая ниточка к Владе, теперь натянулась еще одна - к женщине подо мной. Натянулась толстым, грубым канатом, и когда я отстранился и скатился на бок, этот канат потянул меня обратно. Физически. Тело хотело к ней. Ладони хотели лежать на ее коже.
Елизария повернула голову, и я увидел ее лицо - мокрое от слез, со спутанными прядями, прилипшими к щекам. Губы у нее дрожали. Она смотрела на меня так, как смотрят на явление святой в церкви - с потрясением и страхом.
- Еще, - прошептала она, и губы ее едва шевельнулись. - Сделай это снова, сейчас же, я хочу еще.
- Я не могу, - выдавил я, стирая кровь с губы. - Взгляните на меня, Ваше Величество. Я едва руку поднимаю.
- Еще раз, северянин, - повторила она громче и вцепилась мне в запястье с неожиданной силой. - Твоя императрица приказывает.
- Воля ваша, Ваше Величество, только тело мое не слышит. Если я сейчас сделаю это снова, вы получите мертвеца в постели, а Дума получит повод спросить, как у вас на ложе умер единственный мужчина с таким даром.
Она отпустила мое запястье. Приподнялась на локте, и что-то в ее лице изменилось - жадное восхищение схлынуло, и из-под него, как из-под талого снега, проступила ярость. Она ударила меня. Наотмашь, открытой ладонью, так, что голова мотнулась на подушке и в ухе зазвенело.
- Ты держал меня, - проговорила она сквозь зубы, и голос ее дрожал уже от бешенства. - Ты нарочно держал меня на краю. Ты заставил меня… ждать. Меня. Ты смотрел, как я… - Она осеклась, и щеки ее вспыхнули багровыми пятнами. - Ты понимаешь, что за это в Империи отрубают руки? Мужчина не смеет управлять телом женщины. Мужчина служит.
- Вы сами велели сделать это нарочно, - ответил я, чувствуя, как горит скула. - Я сделал. Вы хотели убедиться, что это я. Луну и вино можете вычеркнуть, Ваше Величество.
Она замахнулась снова - и рука застыла на полпути, а потом бессильно упала на покрывало. Елизария отвернулась. Опустилась на край ложа спиной ко мне, ссутулилась, и я увидел, как вздрагивают под распущенными волосами ее лопатки. Она плакала беззвучно, как плачут люди, давно разучившиеся делать это при свидетелях, и от этого зрелища мне стало хуже, чем от пощечины.
- У меня был сын, - проговорила она, не оборачиваясь, так глухо, что я едва разобрал слова. - Святослав. Первый юноша в нашем роду за целый век. Весь город звонил в колокола, когда он родился. Бабки плакали на площади. Он прожил до весны своего пятого года. Кашлял, кашлял, и лекарки ничего не могли сделать, и Добронега не могла, и все монастыри Империи молились за него, а он кашлял все тише и однажды утром просто перестал.
Я молчал. В углу, за откинутой портьерой, тоже стояла мертвая неподвижность, ни шороха, ни вздоха.
- После него я перестала чувствовать, - продолжала Елизария все так же ровно, будто зачитывала указ. - Не только это. Все. Вкус еды, тепло солнца, радость от побед. Мы все перестали, северянин. Женщины Империи давно спят, даже когда ходят и правят. Мы забыли, зачем нам тела, кроме как для того, чтобы рожать. И рожать мы тоже почти разучились. - Она наконец обернулась, и лицо ее было мокрым, но уже спокойным. - А ты пришел и разбудил меня так быстро, что я не успела испугаться. И теперь я не знаю, благодарить тебя или казнить.
- Я бы предпочел первое, - пробормотал я.
Уголок ее рта дрогнул.
- Мне сорок пять лет. Лекарки говорят, у меня осталось совсем немного времени, чтобы понести. Ты - моя последняя надежда на наследника, и я не отдам тебя ни Думе, ни Терему, ни самому Богу, если он явится за тобой лично. - Она поднялась, подобрала с пола рубашку и накинула ее на плечи. Голос снова обрел металл. - Лада. Влада. Подойдите.
Полотнище в углу шевельнулось. Сестры вышли на свет одна за другой - Лада впереди, прямая, собранная, в темном платье, с непроницаемым лицом придворной, повидавшей всякое. Влада следом, в гвардейском кафтане, бледная до синевы, с плотно сжатыми губами. Она не подняла на меня глаз ни разу. Смотрела в пол, в одну точку, где на половице темнело пятно от пролитого воска. А Лада, наоборот, смотрела. Прямо на меня, на мою голую грудь, на кровь под носом, на исполосованные плечи - и в ее серых глазах, так похожих на глаза сестры и совсем на них не похожих, горел холодный огонек. Так глядит купец на товар, который только что при нем подорожал многократно.
- Лада, - Елизария завязала шнурок рубашки у шеи неспешно, властным движением. - Завтра ты составишь расписание. Каждую ночь он у меня. Добронега будет давать ему отвары для силы, пусть подберет такие, чтобы восстанавливался быстрее. Если носом снова пойдет кровь, пусть лечит, но ночь пропускать нельзя. Днем - отдых, еда, прогулки по малому саду под охраной.
- Слушаюсь, государыня, - Лада склонила голову. - А Дума? Боярыни уже прознали. Утром от Всемилы Ростиславны прислали соболей и мед в расписных кувшинах - просит ночь для своей младшей. От княгини Уваровой - жеребца в подарок и то же самое. К полудню, думаю, выстроится целая очередь просительниц.
Я почувствовал, как в животе похолодело.
- Думе отказать нельзя, - Елизария поморщилась. - Иначе Всемила поднимет старух, и мне припомнят закон о мужском праве, по которому мужчина принадлежит Империи целиком, и императрица ему не хозяйка. Дадим им по одной ночи в седмицу. Будешь выбирать тех, кто полезнее для короны, Лада, у тебя на это нюх. Остальное время - мое. Когда я понесу, можно будет подумать о большем.
- Что может быть больше каждой ночи? - вырвалось у меня.
Императрица скользнула по мне взглядом, в котором уже не осталось ни слез, ни растерянности.
- Добронега считает, что Спящие сказания не врут, - ответила она ровно. - Если ты правда умеешь будить, мне нужно, чтобы проснулись нужные люди. Верные мне. Те, кто сегодня колеблется, завтра будут есть у меня с руки, если узнают, что только через меня можно попасть к тебе на ложе. Это власть, северянин. Такой власти не было ни у одной императрицы до меня.
Вот тогда я понял окончательно. Меня будут доить. Досуха, по расписанию, с отварами для силы и лекаркой наготове, чтобы вовремя унимать кровь из носа. Будут разливать мой дар по кувшинам и раздавать нужным людям в обмен на соболей и голоса в Думе. А каждая ночь будет натягивать во мне новый канат - к Императрице, к младшей Всемилы Ростиславны, к княгине Уваровой и целой веренице незнакомых женщин, - пока этих канатов не станет столько, что меня разорвет на части.
- Влада, - Елизария повернулась к младшей сестре. - Ты отвечаешь за него головой. С этой ночи он живет в Соколиной горнице, рядом с моими покоями. На дверях твои люди. Днем и ночью. Если он сбежит, если с ним что-нибудь случится, если он хотя бы пальцем поранится без моего ведома - с тебя спрошу. Поняла?
- Головой отвечу, государыня, - отозвалась Влада хрипло, все так же не поднимая глаз.
- Ступайте. Все.
Соколиная горница оказалась просторной. Широкая кровать под пологом, резной стол, на столе кувшин с водой и блюдо с пирогами, на стене - вытканный ковер с соколиной охотой: всадницы в высоких шапках, соколы на рукавицах, заяц, удирающий по снегу.На окне была решетка, узорная, красивая, и крепкая. Я проверил. Дернул все прутья по очереди, и ни один не шелохнулся.
Я умылся из таза, смыл кровь с лица и засохшую корку под носом, натянул чистую рубаху и лег на кровать поверх покрывала, не раздеваясь. Спать не мог. Под ребрами ныло и тянуло в сторону императорской спальни, как ноет рана перед дождем. Я лежал, стиснув зубы, и слушал, как мое собственное тело скулит по женщине, которую я не хотел.
Бежать. Бежать, пока связей немного. Пока я еще способен различать, где заканчивается мое желание и начинается привязка. Но куда? И как? Я не знал ни города, ни дорог. Я не умел держать меч - Гриша, наверное, умел, но память его приходила обрывками, и где-то там, остался навык охоты с копьем, для бегства из дворцов бесполезный. У меня не было денег, не было друзей, не было оружия.
У меня были сестры. Я перевернулся на спину и начал думать, раскладывая по полочкам. Лада. Старшая, придворная, при печати. Она хочет влияния. Она прекрасно знает, что Императрица только что назначила ее распорядительницей моих ночей, и знает, какие подарки к ней потекут. Такой человек не станет рушить собственную золотую жилу. Если только не найдет чего-то получше.
Влада. Она уже ко мне привязана - я знал это. У нее есть совесть: она единственная в этом мире произнесла, что я человек. У нее есть гордость, и сегодня эту гордость растоптали, заставив смотреть с той скамьи. Я видел ее лицо. Она ненавидела каждую минуту. Совесть и гордость - слабые места у воина. Честолюбие и жадность - у придворной. Я лежал и чувствовал себя последней сволочью, потому что думал о женщине, которая поделилась со мной хлебом и своим телом, как о замке, к которому надо подобрать отмычку. И все равно думал.
За дверью послышались шаги. Кто-то остановился, звякнуло железо о косяк, и тяжело опустилось на лавку. Я знал, кто. Нить под ребрами потеплела. Я поднялся, подошел к двери и прижался к ней лбом.
- Влада, - позвал я вполголоса.
Доски едва слышно скрипнули, будто по ту сторону кто-то привалился к двери.
- Тебе велено спать, северянин, - донесся глухой голос. - А мне велено следить, чтобы ты спал.
- Ты видела все, - проговорил я, не отрываясь от двери. - С самого начала. Я чувствовал тебя там, за портьерой, все время. Как ты там сидела, как…
- Замолчи. - Голос ее сорвался. - Ради всех святых, замолчи, Гриша. Мне приказали. Я служу. Я гвардейка Императрицы с юности, и, если государыня велит мне стоять и смотреть, как… я стою и смотрю. Такова служба, и я ее выбрала сама.
- Ты не выбирала смотреть на то, как меня разливают по кувшинам для Думы.
Молчание по ту сторону стало таким плотным, что я слышал, как где-то в дальнем конце перехода капает вода в бочку.
- Ты ей руку отведешь, - прошептала наконец Влада, и в голосе ее сквозила такая горечь, что у меня сжалось в груди. - Она к тебе прикипела. Я видела ее лицо. Она тебя теперь ни на шаг не отпустит. Никогда. А ты… - Она запнулась. - У тебя шла кровь. Я видела, как тебя трясло, когда ты с нее скатился. Это ведь от дара? Он тебя ест?
- Жрет, как огонь сухую траву, - признался я. - И привязывает. К каждой, с кем это случается. Я теперь чувствую Императрицу, Влада. Здесь, под ребрами. Тянет, как больной зуб. И тебя чувствую. По-другому, теплую. Ее - тяжелую, как цепь.
Долгая пауза. Потом доски снова скрипнули, и голос прозвучал ближе, будто она прижалась к двери щекой.
- Почему ты говоришь мне это? Ты же понимаешь, что я обязана все доложить.
- Знаю. - Я закрыл глаза. - Иди и доложи. Только скажи честно, сотница, ты сможешь стоять за той портьерой каждую ночь, пока меня не выжмут досуха? Пока я не стану тем же, что мужики в Тереме, про которых банщица говорит «квелые, как прошлогодняя репа»?
Молчание длилось так долго, что я решил, будто она ушла. А потом раздался звук, которого я не ожидал: короткий, сдавленный, похожий на всхлип, тут же задушенный.
- Спи, Гриша, - проговорила Влада совсем другим голосом, жестким, по-сотницки ровным. - Утром смена. Не зли меня.
Шаги. Лязг перевязи. Скрип лавки, на которую она снова опустилась, теперь уже поодаль от двери. Я постоял еще немного, прижимаясь лбом к шершавому дереву, потом вернулся к кровати. «Нет» она так и не произнесла. Это было уже кое-что.
Ужин мне так и не принесли, и пироги с капустой и яйцом, я доел холодными. Когда я поднял кувшин с водой, чтобы запить, из-под глиняного донышка выскользнул сложенный вчетверо клочок бумаги и спланировал на пол. Я поднял его. Развернул у свечи. Бумага была плотная, дорогая, с тисненым краем, а почерк - летящий, с острыми хвостиками у букв, явно привычный к письму. «Когда в часовне пробьют полночь, не зови стражу. Что бы ни услышал. Лада. Кто еще во дворце мог подсунуть записку под кувшин, который поставят на стол по ее же распоряжению? Кто еще заранее знал, в какой горнице меня поселят? Я поднес бумагу к огню, и она занялась с краю, почернела, скорчилась и рассыпалась пеплом в медном подсвечнике.
Колокол в дворцовой часовне ударил, когда я уже почти задремал, привалившись к столбику кровати. Удары я не считал, с последним из них ковер на стене - тот самый, с соколиной охотой, - вдруг вздулся пузырем. Из-под нижнего края по половицам поползла полоска желтого света. Ковер откинулся в сторону. За ним в каменной кладке темнел узкий проем, которого еще минуту назад там не было, и в этом проеме, с масляной лампой в одной руке и связкой ключей в другой, стояла Лада. На ней был простой темный плащ с глубоким капюшоном, накинутый прямо на ночную сорочку, и под тонким полотном у нее вздымалась грудь, будто она бежала. Она поставила лампу на пол, прикрыла за собой ковер, и в ее глазах я разглядел тот же огонек, что горел в них у ложа Императрицы. Только теперь к нему примешивалось что-то лихорадочное.
- Сестра на посту, - прошептала она, не отводя от меня взгляда, и неторопливо потянула завязки плаща. - А значит, до другой смены у нас есть время. Мало, северянин, до обидного мало. Но на то, что я задумала, хватит.
Глава 5
Плащ соскользнул с ее плеч и лег на половицы. Лада перешагнула через него так. Рубашка на ней была из тончайшего полотна, почти прозрачного в свете лампы, стоявшей у ее босых ног, и я видел сквозь ткань все: высокую грудь с затвердевшими от ночного холода сосками, плавный изгиб талии, темную тень внизу живота. Она знала, что я вижу. Она для того и поставила лампу на пол, чтобы свет шел снизу и полотно просвечивало насквозь.
- Ты сжег записку, - проговорила она, скользнув взглядом по медному подсвечнику с горсткой пепла. - Умница. Значит, я в тебе не ошиблась.
- Проще было сжечь, чем объяснять, откуда у пленника дорогая бумага с тисненым краем, - отозвался я, не поднимаясь с кровати.
Лада улыбнулась. У нее была красивая улыбка - ровная, отточенная годами при дворе, из тех, что раздают послам и боярыням, и за ней решительно ничего нельзя было прочесть.
- Сестра за дверью, - она кивнула в сторону входа, понизив голос. - Сидит на лавке и злится. Так что говорить будем тихо, северянин, и недолго. Мне есть что тебе предложить, а тебе, полагаю, есть что дать мне.
Она подошла к кровати и опустилась на край, совсем близко, так что ее бедро прижалось к моему колену сквозь покрывало. От нее тянуло ночным садом - какими-то белыми цветами, названия которых я не знал, и горьковатым дымком, будто она по дороге прошла мимо чьей-то жаровни.
- Я хочу ребенка, - произнесла Лада буднично, как произносят цену на рынке. - И хочу его до того, как понесет государыня.
Я молчал, пытаясь понять, где тут подвох.
- Ты книжник? - вдруг спросила она с легкой усмешкой. - Нет, не отвечай, я сама вижу. Ты смотришь на меня так, будто листаешь летопись и ищешь, на какой странице меня зарежут. Хорошо. Тогда объясню как умному. Если Елизария родит от тебя дочь, у Империи будет наследница с твоей кровью. Если родит сына - чудо, колокола, и сына этого у нее вырвет Дума, чтобы растить в Тереме как производителя, потому что закон о мужском праве не щадит даже императорских детей. Так или иначе, дети от тебя станут самой дорогой вещью в Империи. И у той, которая родит первой, будет в руках то, чего нет ни у одной боярыни. Ни у одной.
- И счастливицей, конечно, окажешься ты.
- Травница посчитала мои дни, - кивнула она спокойно. - Сегодня лучшая ночь на весь месяц. Завтра будет поздно.
- А взамен? - Я приподнялся на локте, глядя на нее в упор. - Ты сама обещала, что тебе есть что предложить.
Лада наклонила голову, и прядь темных волос, выбившаяся из косы, скользнула ей на грудь, прямо по соску, и я поймал себя на том, что слежу за этой прядью, и рассердился на себя.
- Ты хочешь бежать, - проговорила она тихо. - Я видела твое лицо, когда государыня раздавала тебя Думе. Ты побелел так, словно тебе зачитали смертный приговор. И ты уже начал искать щели. Караулы считаешь, в окно смотришь по полдня, с моей сестрой через дверь шепчешься. Думаешь, ты один такой умный, северянин? Я при дворе с тех пор, как научилась делать реверанс. Я вижу, когда человек примеряется к воротам.
Меня обдало жаром, потом холодом. Она все видела. Весь мой день у окна, всю мою наивную бухгалтерию караульных смен.
- Допустим, - выдавил я. - И что дальше?
- Будет так, как я скажу. - Лада провела пальцем по моему колену, по бедру, неторопливо, ногтем, будто чертила на покрывале карту. - Сначала ты даешь мне то, что мне нужно. Потом мы поговорим о том, что нужно тебе. У меня есть подорожные грамоты, которые подписываю я, есть ключница, которая мне должна, есть ходы в стенах, про которые моя сестра не знает. Но все это - потом. Сегодня мне нужно твое семя, а твой побег подождет.
- А если я откажусь?
- Тогда утром я пойду к государыне и расскажу ей, что пленник замышляет побег и склоняет к измене сотницу гвардии. - Она улыбнулась. - Влада отправится на дальнюю заставу, а ты - в Терем, под замок, с ошейником. Государыня тебя, может, и пожалеет. Мою сестру - вряд ли.
Я смотрел на нее и понимал: она рассчитала все заранее, до последнего слова. И еще я понимал, что другого пути у меня нет. Мне нужна была эта женщина. Ее грамоты, ее ходы. Если ради них требовалось лечь с ней - я сделаю это. Мысль была мерзкой.
- Ладно, - проговорил я глухо. - Твоя взяла.
- Условие у меня есть, - Лада подняла палец. - Твой дар оставь при себе. Я видела, что ты сделал с государыней. Как она ползала под тобой, как плакала. Мне нужен ребенок. Это оставь государыне. Ты будешь делать то, что я скажу, и так, как я скажу. Запомни это.
Она подняла руки, и из кончиков ее пальцев потекли нити.
Я уже слышал про Атрибуты - Влада обмолвилась о них у своего очага, - но видел впервые. Нити были серебристыми, тонкими, как паутина, и светились изнутри неярким лунным светом. Они выползали из-под ее ногтей, свивались между пальцами, покачивались, будто живые, и тянулись ко мне. Лада повела ладонью - и нити обвили мои запястья, одно, потом другое, туго, до легкой боли, и потянули в стороны, к резным столбикам кровати. Я дернулся. Нити держали крепче веревки, которой меня связывали конвойные на тракте.
- Моя бабка звала это Пряжей, - прошептала Лада, наклоняясь ко мне так близко, что ее дыхание коснулось моих губ. - Ею связывают клятвы в Думе. А еще ею связывали мужчин, когда их было много и они не хотели слушаться. Не бойся. Это ненадолго.
Она выпрямилась, стянула с себя сорочку через голову и бросила ее на плащ, к лампе.
Потом взяла со стола огарок свечи, зажгла его от лампы и поставила на изголовье, на резную перекладину. Воск тут же потек по дереву. Лада обмакнула палец в горячий воск и провела им по моей груди - от ключицы к ключице, потом вниз, к животу, - воск обжег кожу и застыл коркой. Она зашептала что-то, едва шевеля губами - я разбирал только слово «род». Обряд.
Она оседлала меня грубо, по-хозяйски. Вцепилась ногтями мне в грудь, прямо поверх застывшего воска, и опустилась на меня резко, до конца, одним рывком, и зашипела сквозь зубы - от боли или от торжества, я так и не понял. Внутри она была горячей и тесной, и двигалась жестко, размеренно. Каждое движение било меня в самое нутро. Нити на моих запястьях натянулись, врезались в кожу. Я не мог коснуться ее, не мог ни ускорить, ни замедлить, я был распят под ней, а она смотрела на меня сверху и в ее глазах виднелся расчет пополам с упрямством.
Дар ворочался во мне, как пес на цепи. Я держал его. Держал честно, потому что мне нужна была ее помощь. Но под ребрами, начало твориться что-то странное. Нить к Владе, тонкая и теплая, вдруг раскалилась - сестра за дверью не спала, сестра чувствовала, может быть, слышала ритмичный скрип кровати, и ее злость, ее боль, ее ревность текли по нити прямо мне в живот и плескались там, как кипяток в котле. А рядом с ней завязывался новый узел - к женщине, которая сейчас сидела на мне верхом. Колючий, как рыболовный крючок.
Я не удержал. Дар выплеснулся из меня толчком, от одного неловкого ее движения, - и Лада замерла посреди рывка, будто ее ударили под дых. Глаза распахнулись. Рот приоткрылся. Нити на моих запястьях дрогнули, ослабли, пошли рябью, и я рванул руки - раз, и еще. Серебро рассыпалось у меня на коже холодными искрами и погасло. Руки были свободны.
Я схватил ее за бедра и перевернул, опрокинул на спину, прижал к ложу всем весом. Она забилась подо мной, пытаясь вывернуться, ее пальцы снова заискрили серебром, но нити путались и таяли, едва родившись, и тогда она вцепилась мне в волосы и рванула. Я поймал оба ее запястья одной рукой и прижал над ее головой к подушке, как минуту назад она прижимала мои. Ее глаза горели бешенством. Я толкнулся в нее глубоко и сильно, и на этот раз не держал дар совсем.
Ее лицо изменилось. Бешенство смыло, как краску водой. Она закусила губу. Потом поднесла впилась зубами в собственное предплечье, чтобы не закричать, потому что за дверью была сестра, и стража, и весь спящий дворец. Ее бедра мелко затряслись. Дрожь поднималась по ней снизу вверх, от пальцев ног, судорожно поджатых, к коленям, к животу, где мышцы ходили волнами под влажной кожей, к груди, к плечам, и все это время она не издала ни звука, только дышала сквозь стиснутые зубы и смотрела на меня распахнутыми глазами, и в глазах этих стояли слезы. Свеча на изголовье накренилась, воск плеснул мне на плечо, обжег - я даже не вздрогнул. Бесконечная дрожь все шла и шла по ее телу, не отпуская. Внутри она сжимала меня неровно, будто ее тело само не знало, отпустить или удержать, и когда я излился в нее, она наконец выпустила собственную руку изо рта, и на коже остался багровый полукруг от зубов.
Лада лежала неподвижно, глядя куда-то вверх, в темноту полога. Грудь ее вздымалась часто и неровно. Я скатился на бок, и меня тут же прошибло холодным потом. Кровь из носа на этот раз не пошла, зато пальцы опять немели, и под ребрами натянулся новый канат. Колючий, цепкий, с зазубринами.
- Я же просила, - прошептала она. - Я же велела тебе оставить дар при себе.
- Твои нити сами меня отпустили, - ответил я, глядя на ее профиль, на прилипшие к виску пряди. - Он выплеснулся сам, от твоей злости и от злости твоей сестры за дверью. У меня внутри теперь столько чужих чувств, что я не всегда понимаю, где мои.
Лада повернула голову.
- Никто и никогда не рвал мою Пряжу, - проговорила она. - Ни одна боярыня в Думе. Ни одна из мятежных княгинь, которых я вязала клятвой. Даже мать. А ты…
Договорить она не успела. За дверью лязгнуло железо, заскрежетал ключ в замке, и дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену и отскочила обратно. На пороге стояла Влада. Она была в одной рубахе и в штанах, босиком, с распущенным поясом, будто вскочила с лавки на ходу. В правой руке у нее был нож. А на левой ладони, раскрытой, поднятой перед собой, плясал огонь - настоящий, живой, рыжий, как костер на лесной опушке, и в его свете лицо у нее было страшным.
Она увидела все сразу. Смятое покрывало. Свечу на изголовье, оплывшую до основания. Ночную сорочку сестры на полу, поверх плаща. Меня, голого, с восковыми потеками на груди. И Ладу, которая лежала рядом со мной и даже не подумала прикрыться.
- Мне показалось, я слышу мышь в стенах, - выговорила Влада. Голос у нее был ровным, страшно ровным. - Большую мышь. Которая бегает по государыниным ходам и таскает государынины вещи.
- Закрой дверь, дура, - Лада приподнялась на локте, и в ее голосе прорезалась старшая сестра, та, что привыкла командовать младшей с колыбели. - Хочешь, чтобы сюда сбежался весь караул?
Влада пинком захлопнула дверь за спиной. Огонь на ее ладони вспыхнул ярче, лизнул запястье.
- Ты предала государыню, - проговорила она, и нож в ее руке дрогнул. - Она при нас обеих объявила, что он ее. Каждая ночь ее. А ты, стоило ей уснуть, пролезла к нему, как воровка через окно.
- Сестра моя, - Лада засмеялась тихо, коротко и спустила ноги с кровати, нагая, не стыдясь, - а кто первым уложил его на свою лавку? В тот же день, как приняла под охрану? Еще до того, как государыня его увидела?
Влада побелела.
- Откуда ты…
- Я знаю все, что происходит в этом городе, - отрезала Лада. - Это мое ремесло. Твоя соседка по терему, та, рябая, что торгует пряжей на Кожевенной улице, продает мне новости за полушку. Ты думала, никто не слышал, как вы стонали до полуночи? Ты думала, я не догадалась, почему ты в тот вечер открыла гонцу дверь растрепанная?
- Это было мое, слышишь? - Голос Влады сорвался на хрип. - Единственное, что за всю жизнь было моим. Государыня и ты тут ни при чем. Его доверили мне. Ты всегда все забирала - матушкины кольца, лучшую горницу, место при дворе, - все, что тебе нравилось. И теперь ты пришла забрать и это.
- Он собственность короны, Влада. Никому из нас он не принадлежит.
- Тогда зачем ты здесь?
- Ты у себя в тереме хотела того же, что и я сегодня. - Лада шагнула к сестре, и на кончиках ее пальцев снова зазмеилось серебро. - Только я честнее. Я пришла за ребенком, и я свое получила. А ты что взяла тогда, кроме глупых вздохов у огня?
Огонь на ладони Влады взревел. Он взметнулся вверх длинным языком, и Лада отшатнулась, но пламя все равно лизнуло край ее волос. По комнате поплыла горькая вонь паленого. Серебряные нити хлестнули в ответ, обвили Владе запястье с ножом, рванули вниз, нож звякнул об пол.
Как я успел, не знаю. Я слетел с кровати и встал так, что Лада осталась у меня за спиной, а Влада - спереди. Огонь с ее ладони опалил мне кожу на ребрах, а нити Лады, лопнув, хлестнули меня по плечу, и обе они замерли, потому что попали в меня.
А внутри у меня все взорвалось. Их ярость хлынула в меня по канатам с обеих сторон разом - раскаленная, как лава, от младшей, и колючая, ледяная, от старшей, - и там, в животе, где жил мой дар, столкнулась, завертелась воронкой, и я почувствовал, что дар больше не мой. Он рвался наружу, и я не мог его остановить. Не мог даже попытаться. Меня затрясло. Я схватился за край стола, чтобы не упасть, и дар выплеснулся из меня во все стороны сразу - в Ладу, во Владу, и я услышал, как они обе охнули в одну и ту же секунду.
Огонь на ладони Влады погас, будто его задули. Серебро на пальцах Лады рассыпалось пылью. Влада стояла передо мной, и ее глаза, только что полные бешенства, расширились, зрачки разлились во всю радужку. Она смотрела на мой рот. Я чувствовал спиной, как Лада прижалась ко мне всем телом, как ее дыхание обжигает мне лопатки. Влада первой впилась в мои губы. Грубо, до крови, будто ставила клеймо.
Это была война. Они тянули меня каждая к себе, как тянут добычу две рыси, и я, ослепший от дара, перестал понимать, где кончаются мои руки и начинаются их. Кровать застонала под нашим весом. Влада толкнула меня на спину и оседлала, сорвав с себя рубаху одним движением. Тело у нее было жестким, поджарым, с тугими мышцами на животе, и горячим, по-настоящему горячим. Она опустилась на меня и замерла на миг с приоткрытым ртом, а потом начала двигаться - яростно, резко.
Лада не уступила. Она опустилась на колени у изголовья, рядом с моим лицом, взяла мою руку, и потянула ее к себе, между своих бедер, где было мокро от недавнего. Прижала мою ладонь, и держала ее там своей рукой, направляя, требуя. Другой рукой она запрокинула мне голову и прижала мой рот к своей груди. Я ловил губами ее сосок, я двигал пальцами в ней, а на мне, двигалась ее сестра.
Дар лился из меня рекой. Я уже не отмерял его, не держал, не прятал - он хлестал в обе стороны, в каждую ровно столько, сколько она могла вместить. Я чувствовал, как во мне вьются канаты, свиваются в узел. Свечи в горнице качнулись все разом, огоньки наклонились к кровати, будто их потянуло сквозняком.
Влада дошла до края первой. Ее ладони, упертые мне в грудь, вдруг раскалились, как печные заслонки, и кожу обожгло. Ее скручивало изнутри, она упала вперед, уперлась ладонями в подушку по обе стороны от моей головы, и я услышал, как шипит и потрескивает полотно наволочки под ее пальцами. Все ее тело сотрясали толчки, короткие, частые, и с каждым толчком она глухо вскрикивала сквозь зубы, а внутри сжимала меня горячо, нестерпимо горячо, до боли. Крохотное рыжее пламя заплясало на краю подушки и тут же погасло.
Лада догнала ее, прямо под моей ладонью. Ее бедра стиснули мою руку, как тисками, она уронила голову мне на плечо, и ее темные волосы упали мне на лицо. Теперь я ничего не видел, только чувствовал, как с ее пальцев, вцепившихся в мое плечо, сыплются серебряные искры, щекочут кожу и гаснут, и как долго, прерывисто, рывками уходит из нее дыхание, будто она раз за разом пытается набрать его полной грудью и не может.
Меня вывело к пику последним. Будто кто-то схватил изнутри за все канаты разом и дернул. Я излился в Владу со стоном, перед глазами поплыли рыжие и серебряные пятна. Мне на мгновение показалось, что я падаю в колодец, у которого нет дна
Когда я снова начал различать горницу, сестры уже сидели порознь. Лада - у изголовья, натянув на колени край покрывала, и расплетала пальцами опаленную прядь, морщась, как от зубной боли. Влада - на самом краю кровати, спиной к нам обоим, сгорбившись, и на ее лопатках блестел пот. На подушке рядом с моей головой темнели два коричневых отпечатка ладоней, прожженных сквозь наволочку насквозь.
Обе молчали. Не смотрели ни на меня, ни друг на друга. Они выглядели так, как выглядят люди, очнувшиеся после пьяной драки в чужом доме, - пристыженные, злые, испуганные тем, что сделали, и тем, что им это понравилось.
Мне было страшно тоже. Я лежал, раскинув руки, и слушал, как под ребрами гудят канаты, и понимал, что они переплелись. Теперь, думая о Владе, я чувствовал и Ладу. Обе сестры сидели у меня внутри одним горячим колючим клубком, и я не знал, развяжется ли этот клубок когда-нибудь.
- Утром… - начала Лада и откашлялась. - Утром наволочку надо сжечь. И простыню. Я пришлю служанку, которая мне обязана, она поменяет белье до того, как проснется ключница.
- Ты опять распоряжаешься, - глухо бросила Влада через плечо, не оборачиваясь. - Даже сейчас.
- Кто-то же должен. Или ты предпочитаешь, чтобы государыня увидела на его подушке твои ладони?
Влада дернулась, и я понял, что сейчас начнется все сначала. Я приподнялся. Голова кружилась, по груди стекал пот, смешанный с воском, обожженные места горели, но я заставил себя заговорить - негромко, раздельно, чтобы каждое слово было услышаною
- Я не хочу быть вашей вещью.
Они обе замерли.
- Ни одной из вас. И государыне я не принадлежу, как бы она ни считала. - Голос у меня дрожал, но я не останавливался. - Вы только что дрались за меня, как за соболью шубу на торгу. Вы говорите «мое», «я свое получила», «он собственность короны», а я сидел между вами и слушал, как меня делят. Я живой, у меня есть имя. И если вы обе думаете, что после этой ночи будете решать за меня - вы ошибаетесь.
Ни одна из них ничего не ответила. А потом канат, тянувшийся к императорской спальне, дернулся. Рванул меня изнутри так, что я задохнулся и согнулся пополам. Где-то там, за стенами, за переходами, в широкой постели под шелковым пологом проснулась Елизария - я почувствовал это так же ясно, как чувствуют удар. Проснулась с ощущением, что у нее что-то украли. Ее тревога, ее подозрение, ее злость потекли по толстому канату прямо в меня, навстречу злости сестер, и внутри опять поднялась круговерть, и в носу стало горячо и мокро. Я поднес ладонь к лицу. Кровь. она текла по губам, по подбородку, капала на покрывало.
- Гриша, держись, слышишь меня? - Влада метнулась ко мне, подхватила за плечи.
Горница накренилась. Свечи поплыли в сторону, превращаясь в длинные рыжие полосы. Я еще успел увидеть лицо Лады - белое, как полотно, с широко распахнутыми глазами - и услышать ее голос, долетевший откуда-то издалека, сквозь нарастающий звон в ушах.
- Она проснулась. Ты чувствуешь? Он связан с ней. Если он умрет в эту ночь в этой горнице, с нами обеими в постели, Влада, нас не спасет даже Бог…
Дальше была только темнота.
Глава 6
Первым, что я почувствовал, была горечь - густая, травяная, от которой сводило язык и щипало небо. Кто-то держал мою голову и настойчиво вливал в меня эту дрянь с деревянной ложки, а я глотал, давился и снова глотал, потому что сопротивляться не было сил.
- Пей, пей, дурень, - ворчал над ухом знакомый сиплый голос. - Ишь, нос воротит. Кто ночью сам себе кровь пускал, тот утром горькое пьет без капризов.
Я разлепил веки. Надо мной нависало морщинистое лицо Добронеги, ее светло-голубые глаза, неправдоподобно ясные для такой древней старухи, и серебряная пластина с гербом, качавшаяся на цепочке прямо у моего носа. За ее плечом в окно лился утренний свет, пробиваясь сквозь узорную решетку. Я скосил глаза на подушку - наволочка свежая, хрустящая, отдающая щелоком и речной водой. Ни пятнышка крови, ни следов опаленных ладоней. Лада сдержала слово: ее служанка успела поменять белье до того, как проснулась ключница.
- Который час? - прохрипел я.
- Полдень скоро, - Добронега отставила кружку на столик и вытерла ложку о передник. - Сотница твоя подняла меня среди ночи, прибежала в одной рубахе, волосы дыбом. Думала, помираешь. А ты и помирал, милок, если хочешь знать. Кровь у тебя шла так, что я уж хотела к батюшке в монастырь посылать.
Влада стояла у двери, привалившись плечом к косяку, в полном гвардейском облачении - кольчуга поверх стеганки, перевязь с мечом, волосы прибраны. Лицо у нее было серым от бессонницы, под глазами залегли тени. Она поймала мой взгляд и тут же отвела свой, будто обожглась.
Добронега тем временем расстегнула ворот моей рубахи и распахнула ее на груди. Я вспомнил, что там, и дернулся, но было поздно. Старуха уставилась на мою кожу. На ребрах, слева и справа от грудины, краснели два ожога - ровные, четкие, в форме растопыренных ладоней. Волдыри уже подсохли, но отпечатки были такими ясными, что по ним можно было, наверное, опознать руку. Добронега подняла глаза на Владу у двери. Влада смотрела в стену.
- Грелку, видать, неловко приложили, - проговорила старуха ровным голосом. - Бывает. Гусиным жиром смажу, через пару дней сойдет. - Она достала из своей котомки глиняную баночку, зачерпнула пальцем что-то желтое, отдающее хвоей, и принялась втирать мне в ожоги. - Государыне я про грелку так и скажу.
Влада у двери выдохнула - коротко, почти неслышно.
- Ты знаешь, отчего у тебя кровь пошла? - спросила Добронега, не прекращая растирать жир по моей коже.
- Догадываюсь, - ответил я. - Дар забирает силы. Когда отдаешь его много, он берет взамен.
- Дар жжет тебя изнутри, как свечу, которую запалили с двух концов, - старуха покачала головой. - Одной женщине отдаешь - тает с одного конца. Двоим разом - с обоих. Спящие сказания про это тоже писаны, если хочешь знать. Про то, что разбудивший не может принадлежать одной, потому что будить ему назначено многих, и про то, что многие его и сожгут, если он не выучится меру держать. - Она закрыла баночку и заглянула мне в лицо. - Еще одна такая ночь, и я тебя не откачаю. Уразумел?
- Куда уж яснее, - отозвался я тихо.
- Вот и умница. - Добронега поднялась, опираясь на клюку, и заковыляла к двери. На пороге она обернулась. - А ты, сотница, в следующий раз, как понадобится грелку прикладывать, рукавицы надевай. Говорю, потому что сама молодой была. Давно, правда.
Дверь за ней закрылась. Влада осталась стоять у косяка, и ее щеки постепенно заливались краской - от шеи вверх, к скулам, до самых корней светлых волос.
Императрица пришла сама. Я узнал о ее приближении задолго до того, как в переходе раздались шаги: связь под ребрами натянулась и загудела, как струна, по которой провели пальцем, и в груди тяжело заворочались чужая подозрительность и чужой гнев, еще не нашедший, на кого обрушиться. Я запахнул рубаху и затянуть шнурок у ворота. Влада успела отлепиться от косяка и вытянуться, положив руку на рукоять меча.
Дверь распахнулась. Елизария вошла стремительно, в сопровождении рослой гвардейки с бляхой старшей стражи на груди - широкоплечей, с тяжелой челюстью и равнодушными глазами. Императрица была бледной, и под глазами у нее лежали тени. Она явно не спала.
- Мне доложили, что ночью бегали за лекаркой, - проговорила она с порога, не здороваясь. - Что у тебя шла кровь. Много крови.
- Еще немного, и Добронега позвала бы священника, Ваше Величество, - ответил я, приподнимаясь на подушках.
- И отчего же она шла?
- От вашей ночи. Вы получили все, что я мог дать, и еще немного сверху. Тело не выдержало.
Елизария прищурилась. Прошла через горницу, остановилась у кровати. Ее ладонь легла мне на лоб - проверяя жар.
- Я проснулась среди ночи, - произнесла она тихо, не убирая руки. - Проснулась, будто меня толкнули. Мне приснилось, что в моей сокровищнице хозяйничают воры. Что они уносят мои вещи, одну за другой, а я стою и смотрю и не могу пошевелиться. - Ее пальцы на моем лбу чуть сжались. - Я лежала до утра с открытыми глазами и чувствовала… тебя. Как ты мечешься. Как тебе плохо. И как что-то тянет тебя в стороны, будто растаскивают собаки.
Я молчал. Сердце колотилось так, что она наверняка ощущала его ладонью.
- Сотница, - Елизария повернула голову к Владе, не снимая руки с моего лба. - Что здесь было ночью?
Я видел, как Влада сглотнула. Как на мгновение побелели ее пальцы на рукояти меча. А потом она подняла подбородок и ответила ровно, по-уставному, тем голосом, каким, наверное, докладывала о смене караулов с юности:
- После полуночи я услышала шум, государыня. Он кричал во сне. Я вошла, как положено по уставу, чтобы проверить, не случилось ли чего. У него шла кровь носом, он был в беспамятстве, бредил, метался. Я отправила девчонку-посыльную за сестрой, потому что сестра знает, где ночует Добронега. Сестра привела лекарку. Добронега поила его отварами до рассвета. Больше в горнице никого не было.
Она солгала. Солгала глядя в глаза своей государыне, которой служила всю жизнь, - и голос у нее ни разу не дрогнул. Я видел только, как на шее у нее дергается жилка под воротом стеганки.
Елизария изучала ее долго. Потом перевела взгляд на меня.
- Почему ты кричал?
- Не помню, - соврал я. - Помню только, что внутри горело. Будто меня самого подожгли.
- Хм. - Императрица наконец убрала ладонь с моего лба. - Добронега говорит то же самое. Ладно. Сегодня ты отдыхаешь. Ешь, спи, пей свои горькие отвары. А завтра вечером я жду тебя у себя.
- Не пойду я к вам завтра, Ваше Величество, - выдохнул я.
Слова повисли в горнице, тяжелые, как брошенная на стол подкова. Рослая гвардейка за спиной Императрицы шевельнулась. Влада замерла. Елизария повернулась ко мне всем телом, будто не расслышала.
- Повтори, северянин. Мне почудилось.
- Вам не почудилось. - Я заставил себя смотреть ей в глаза, хотя канат под ребрами натянулся так, что заныло все нутро. - Добронега объяснила ясно: еще одна такая ночь, и она меня не откачает. Вы хотите наследника. Мертвый я вам его не дам. Мне нужно время.
- И сколько же тебе нужно?
- Пока я не перестану истекать кровью после каждой ночи. Неделю, может, больше.
- Целую седмицу? - Она произнесла это так, будто пробовала на вкус что-то прокисшее. - Всемила Ростиславна ждать не станет, северянин. И я сама не могу, после того как… - Она осеклась и сжала губы в тонкую линию.
- Тогда ждите мертвеца, - ответил я тихо. - Мне все равно. Больше мне терять нечего.
Это было вранье. Мне было что терять - жизнь, как минимум, и нити, тянувшиеся к сестрам. Но она не должна была этого знать. Елизария наклонилась ко мне так близко, что я различил золотистые крапинки в ее карих глазах.
- Ты забываешься, - проговорила она очень тихо. - Ты мой. Ты вещь короны. И если вещь начинает перечить хозяйке, ее чинят. Или выбрасывают. У Добронеги есть отвар из смирной травы. Мужчины в Теремах пьют его каждое утро. От него становятся послушными, как телята, и ни о чем не думают, кроме того, что им велят. Кровь от него не идет, сила не убывает. Правда, и дар, говорят, тускнеет. Но немного дара лучше, чем никакого.
У меня похолодели руки.
- Даю тебе сегодняшний день и завтрашнюю ночь, - продолжила Императрица, выпрямляясь. - Отлежишься. А послезавтра утром Добронега принесет тебе первую чашку. И ты либо выпьешь ее добровольно, либо тебя будут держать, пока не выпьешь. Выбирай.
- Пить я не стану.
- Ратмира. - Елизария, не оборачиваясь, щелкнула пальцами.
Рослая гвардейка шагнула к кровати. Ее тяжелая рука легла мне на плечо, и пальцы впились в мышцу, как клещи, пока только предупреждающе, и потянули вниз, вдавливая в подушки. Я дернулся. И тут между нами оказалась Влада. Я видел по ее лицу, что она сама не поняла, как это сделала. Просто в одно мгновение стояла у двери, а в следующее уже стояла у кровати, и ее ладонь лежала поверх руки Ратмиры, сжимая ее запястье.
- Не трогай, - произнесла Влада негромко. - Ему нельзя. Лекарка запретила. У него внутри все горит, ты его убьешь.
Ратмира перевела на нее равнодушный взгляд.
- Отпусти мою руку, сотница.
- Сначала ты убери свою от него.
Елизария смотрела на Владу, и в ее глазах разгоралось что-то нехорошее - понимание, которое она пока не могла облечь в слова.
- Ратмира, отпусти, - проговорила Императрица наконец. Гвардейка убрала руку. Влада - тоже, и отступила на шаг, вытянувшись, будто ничего не случилось. Щеки у нее горели.
- Сотница, - голос Елизарии стал вкрадчивым, почти ласковым. - Ты сотница гвардии или нянька при пленнике?
- Я отвечаю за него головой, государыня. Вы сами приказали. Если Ратмира его убьет, спросите с меня.
- Верно. - Императрица кивнула, будто соглашаясь, но взгляд ее не смягчился ни на волос. - Так и будет, сотница, можешь не сомневаться. - Она повернулась к двери. - Послезавтра утром, северянин. Подумай хорошенько, что тебе дороже - твоя гордость или твоя голова. Ратмира, идем.
Дверь закрылась. Шаги затихли в переходе. Канат под ребрами ослаб, продолжая ныть глухо, как старый ушиб. Влада стояла посреди горницы, глядя на свою ладонь, ту самую, которой только что сжимала запястье Ратмиры. Потом сжала ее в кулак так, что проступили жилы на тыльной стороне.
- Зачем я это сделала? - прошептала она, не мне, себе. - Зачем, во имя всех святых?
- Спасибо тебе, - проговорил я.
Влада подняла на меня глаза, полные злости - на меня, на себя, на весь этот дворец.
