— Всё уже. Отревелась, — безэмоционально бросила я.
— Ну и хорошо. Значит, мозг включился. — Она пошарила в кармане и достала сигарету. Закуривать не стала, просто крутила в пальцах. — Я на тебя третий год смотрю, девка, — протянула тётя Валя. — И всё никак не могу понять, сколько можно утираться соплями? Тебя этот твой хмырь закопал и мать твою бросил. Сам женился и живёт нехеровую жизнь. А ты нюни развесила и в себе роешься. Думаешь, где же накосячила. Угадала?
— Примерно так и есть, — повернулась я к ней.
— Я тебе вот что скажу. — Она наклонилась ближе. — Таких мразей давить надо.
— Давить? — горько усмехнулась я в темноту. — Это ты, тёть Валь, про меня сейчас? Посмотри на меня! Кого я могу задавить?
— Потому и сидишь! — отрезала женщина. — Слушай сюда. Надо делать по-умному, а не в лоб. Думаешь, я предлагаю тебе пойти к нему, пырнуть и снова сесть? Хотя идея неплохая. — Она едва усмехнулась. — Но нет. Надо, чтобы он до последнего не понял, откуда прилетело. Пусть улыбается тебе, а ты уже знаешь его больное место.
— Если б знала, — вздохнула я.
— У каждой гниды есть оно, поверь бабке. Обязательно есть кто-то покрупнее, кто и без тебя рад бы сожрать его. Ты одна ничего не сможешь. Всего лишь бабёнка с судимостью. Нужно найти, кому он встал поперёк горла, и подсунуть что надо. — Тётя Валя сделала жест, будто сворачивает кому-то шею. — И дело с концом, а ты посмотришь на это. Только найти надо беспринципного и того, кто не боится руки марать. Подумай пока над этим.
Она легла на шконку и отвернулась к стене. Уже через пять минут заливисто храпела. А у меня всё не выходили её слова из головы.
С одной стороны, сама мысль казалась абсурдной. Куда мне с трясущимися руками искать рыбу покрупнее? У Артёма вот и деньги, и связи, а у меня лишь судимость.
Но с другой стороны… внутри закипала злоба, она душила каждый раз, когда я сопоставляла всё враньё, которым меня окружали. Раньше во мне не рождалась такая ярость. Сейчас же по венам разливалась тьма.
Меня выпустили по УДО летом на четвёртый год. И это было тоже до безобразия противно, потому что требовалось написать заявление о раскаянии.
Я выполнила всё, что нужно: отработала норму, не нарывалась, получала поощрения и даже прошла психолога. Но вот это…
Моё последнее унижение здесь, и мне надо было взять себя в руки и его пройти.
— Своими словами, Вероника Андреевна, — напутствовала молодая девушка-психолог, смотря на свой аккуратный маникюр. — Что осознали, в чём раскаиваетесь и какие выводы сделали.
Ха! Раскаиваюсь лишь в том, что позволяла вешать лапшу себе на уши. Дуры никогда не переведутся. Быть доброй в наше время опасно: могут сожрать с потрохами.
Но этого, разумеется, я не писала. Наскребла ручкой какую-то ерунду, признавая вину за то, чего не совершала, чтобы меня выпустили в мир, где я буду в полном одиночестве, никому не нужная.
— Замечательно, — протянула психолог, пробежав глазами по строчкам. — Как искренне. Очень хорошо.
На это я даже выдавила из себя какое-то подобие лживой улыбки.
А после прошла комиссию и суд, где мне зачли изолятор, посчитали мои три года и выпустили на все четыре стороны.
На дворе стоял жаркий июль, когда я вышла.
Перед воротами мне выдали пакет с изъятыми при аресте вещами. И так странно было на них смотреть. Будто из какой-то другой жизни, где я ещё во многое верила. Кажется, меня тогда можно было даже убедить, что существуют единороги. Однако эта женщина умерла. И теперь вместо неё родилась другая. Она с какой-то тоской смотрела на эти шмотки и чувствовала расползающуюся пустыню внутри.
Меня тогда привезли зимой, и сейчас передо мной вытряхнули пальто, джинсы и шерстяной свитер. Также в этой куче лежал сдохший телефон и связка ключей от нашей квартиры и от маминой.
Переодевшись за ширмой в джинсы и свитер, я вышла. Оказалось, что за это время я сильно похудела и штаны почти висели на мне, благо был ремень. Я сразу же запарилась, но ничего другого здесь не водилось.
Я напялила сапоги и подошла к столу.
— Расписывайся, Зорина.
Мне подсунули справку об освобождении и дали немного денег на проезд. В предписании значилось, что я должна явиться в инспекцию по месту жительства. Это, интересно, по какому?
— Встречают? — спросил у ворот дежурный.
— Нет, — качнула я головой.
Он лишь пожал плечами и открыл двери.
Три с половиной года я представляла, как сделаю этот шаг на свободу. И каждый раз мечты менялись. Сперва воображала, как бегу к Артёму, спотыкаясь и падая в его объятия, потом уже там вместо него стояла мама. А теперь я смотрела на пустую и одинокую дорогу, где не было никого.
Сзади лязгнул засов. Что ж, надо куда-то идти. От мамы осталась квартира. Наверное, туда. Не к Артёму же с его женой.
Вдохнув жаркий воздух, я пошла к раскалённой остановке.
Глава 3
Ника
Смешная цена у моей свободы. И я её теперь хорошо знала.
Койка с тонкой фанерной перегородкой, отделяющей меня от остальных жильцов, стоила пятьсот рублей в сутки, и платить за неё надо было на неделю вперёд.
Ещё мне необходимо было поставить отметку в инспекции, потому что за неявку могли вернуть туда, откуда я вышла. Вся моя никчёмная жизнь уместилась в бокс с тремя ящиками. Да и то он не бесконечный, потому что за него оплачено только до тридцать первого июля. А после все вещи, находящиеся в нём, продадут с торгов, как сделали это с маминой квартирой.
Вздохнув, я уныло посмотрела на разложенные купюры. Ровно две тысячи триста. Достаточно, чтобы несколько дней не сдохнуть.
И я почти загипнотизировалась этим видом своей нищеты, но меня вывел из коматоза кашель соседа за стенкой. А ещё дико чесалась нога от клопов.
Эта неделя у меня началась с какими-то надеждами, и там же всё и потонуло почти сразу.
Сев в автобус, что вёз меня от колонии, я откинулась на сиденье и тупо смотрела в окно, стараясь не думать о том, как по спине стекал пот от жаркого свитера. Тётка напротив долго пялилась на мои зимние сапоги, а потом сообразила, что за пассажиры садятся на той остановке, и с презрением отвернулась.
Выйдя из автобуса, я глубоко вдохнула запах моря. Как же по нему скучала. Над крышами торчали портовые краны, и я на какое-то время зависла, рассматривая их. Раньше совсем не замечала, а теперь всё казалось таким большим. Но главное, никто не орал команды.
До маминого дома я прогулялась пешком, изучая, как здесь всё изменилось за эти годы, ещё и на маршрутке сэкономила, что немаловажно в моём положении.
Уже совсем скоро я увидела мамину пятиэтажку с облезлой лавкой. Сбоку всегда росли бархатцы. Их мама сажала, а теперь уже и не знаю кто. Может, соседка?
И вроде всё не так страшно, как казалось на первый взгляд.
Поднявшись на третий этаж, я на несколько секунд замерла, потому что увидела совсем другую дверь. Она была новая и железная. Не мамина.
Но я всё равно, не знаю почему, достала связку ключей и попробовала её открыть. Разумеется, ключ даже наполовину не вошёл.
Немного постояв, я нажала на звонок и тут же услышала топот ног, а за ним плач ребёнка. Мне открыла молодая женщина в халате с малышом на бедре.
— Вам кого? — с явным напряжением в голосе спросила она.
— Здесь жила Зорина Любовь Сергеевна. А я её дочь. Я…
— Мы купили квартиру с торгов, — прервала она меня, а после оглядела с ног до головы. — Всё по закону, и у нас есть документы. Если вы насчёт вещей, то ничего не осталось, банк всё вывез.
— Да я… не по этому вопросу… — заблеяла я, не зная, что дальше сказать.
В эту секунду я мало что понимала. Лишь то, что теперь мне даже негде жить. Здесь явно что-то произошло, о чём я не знала. Просто так квартиры не продают с торгов. Получается, мама её заложила?
Мысли летали птицами, но никуда не приводили. Только к растерянности и безвыходности.
— Извините, — буркнула женщина и, видя, что я не собираюсь спорить и что-то доказывать, поспешила захлопнуть перед моим носом дверь.
— Ника! Никуша, это ты? — послышался за спиной голос Нины Петровны.
Она жила напротив. За то время, что меня не было, женщина ещё больше постарела и усохла. Из прошлого остался только халат в синих цветах.
Когда Нина обняла меня, я стояла столбом с опущенными руками, потому что уже даже и забыла, как обнимать в ответ.
Не тратя времени, она завела меня к себе. Мы прошли на кухню, и там Нина налила мне чаю. Из сладкого предложила лишь сушки и после уселась напротив меня и по привычке боязливо подняла руку к горлу.
— Выпустили тебя, девочка? — вздохнула она. — А мы и не знали. Сказать-то нам некому.
— Как всё было? — спросила я, опустив взгляд. — Расскажите всё.
Она что-то пробубнила себе под нос, похожее на причитание, и начала.
Чем дольше Нина говорила, тем сильнее я сжимала чашку в руках, борясь со слезами.
Маме стало хуже на вторую зиму, и поскольку лечение было платное, а лекарства дорогие, она заложила квартиру. Знакомые подсказали, как сделать всё быстро. Полученных денег хватило на два курса, но их оказалось недостаточно, и уже совсем скоро она не вставала.
— Я ей уколы, Никуш, делала, ведь тридцать лет медсестрой отработала в госпитале. И мы часто о тебе говорили. Она всё ждала, что ты выйдешь. А когда она умерла, я твоему Артёму позвонила. Узнала номер из записной книжки Любы. Еле дозвонилась.
— И что он? — пробормотала я, уставившись в кружку.
— Да что он? — презрительно фыркнула Нина и смачно по-бабски выругалась, а потом закончила: — Сказал, что вы с ним чужие люди и чтобы я больше не звонила.
У меня в руках задрожала чашка, и я, поставив её на стол, глубоко вдохнула, а после так же медленно выдохнула, пытаясь не давать волю чувствам.
— И вещи твои… — покачала головой старушка. — Он же их тогда сразу привёз, как только тебя забрали, и недели не прошло. Скинул их к подъезду в мешках для мусора и позвонил Любе снизу, чтоб забирала. Даже не удосужился их поднять. Она потом неделю плакала, пока разгребала это всё.
Я вдруг представила, как мама тащит эти тюки на третий этаж, надрывая спину, и стало совсем тошно.
Артём же стёр меня из своей жизни тогда, когда я всё ещё ждала чуда и верила ему.
— Банк же забрал вещи, выкинул, наверное, или продал. Но я с Витей что-то успела вынести. Там какие-то твои и немного Любиных шмоток. Мебель уже и не стали спасать, куда нам. Никита, сын мой, склад нашёл, где сдают боксы, и я заплатила сколько могла.
Поднявшись, Нина подошла к серванту и закопошилась там в поисках нужной бумажки. Через минуту протянула мне квитанцию, где были данные склада, оплаченного до тридцать первого июля.
— Ты уж меня прости, Никуша, я больше не смогла оплатить. Знала, что ты где-то в эти месяцы должна была выйти. Слава богу, что не просчиталась, а то так и не знаю, что стало бы с вещами. Пенсия, сама понимаешь, у меня копеечная.
От стыда я не могла поднять на неё глаза. Нина мне, по сути, никто, а платила из своего кармана за вещи уголовницы, в то время как человек, за которого я села, просто вывалил мусорные пакеты перед подъездом.
— Я верну, — пообещала я, борясь с бурей внутри.
Глаза горели от непролитых слёз, но я не давала им вырваться.
— Да брось ты, — махнула рукой Нина.
Мой взгляд скользнул к настенным часам, и я с тоской позволила себе надежду, что эта старушка предложит остаться хотя бы на одну ночь, ведь идти-то мне было некуда. Нина же искоса поглядывала в сторону двери, за которой шумел телевизор, явно осознавая всю мою ситуацию.
— Не обижайся, деточка, — выдавила она наконец и замялась. — Никита дома, а люди, знаешь, всякое говорят. Да и работа у него, рано вставать.
— Не надо оправдываться, я всё понимаю, — оборвала я её, чтобы нам обеим не было неловко.
Ночевать мошенницу никто не пустит, и это ясно как божий день. Мало ли чего сопрёт, да и мама пересказывала Нине всё. Значит, она знает, что я виновна.
Тем не менее старушка взяла квитанцию и что-то начеркала на ней кривым почерком. Когда я взглянула на бумажку, то увидела адрес, где можно снять комнату. Хозяйку звали Роза.
— Она ничего спрашивать не будет, — потыкала Нина пальцем в квитанцию.
Затем она сказала, как найти на кладбище маму.
Туда я сразу же и поехала, потому что в голове пока шумело и идей, что делать дальше, не было.
У ворот я купила две гвоздики, отсчитав сто рублей, и пошла искать.
Уже совсем скоро я увидела голый участок. Ни одного деревца вокруг. И жара так шпарила, что я вся была мокрой.
Но я этого не замечала, шла и высматривала нужную мне могилу.
В конце концов вдалеке показался холмик с висевшей на штыре табличкой, где значилось имя моей мамы.
Положив гвоздики на сухую землю, я плюхнулась рядом.
Мне хотелось ей рассказать всё, и я даже в тюрьме придумывала длинную речь, которую так и не успела произнести. А сейчас уже и говорить нечего. Что она услышит?
— Мам, это я, — единственное, что вылетело из меня.
А после опустила голову между колен и смотрела, как прозрачные слёзы стекают на выжженную землю.
Не знаю, сколько просидела так, мысленно общаясь с мамой. Плакать уже перестала, а когда подняла голову, поняла, что начало темнеть.
Я встала и поехала искать ту комнату, о которой говорила Нина.
Она оказалась очень маленькой, и сбоку стояла фанера, отгораживающая от всего остального. В этом крохотном пространстве помещались лишь кровать и тумбочка. На стене висел крючок. Хозяйка Роза забрала деньги за неделю вперёд, как и говорила Нина, ничего не спросила, даже паспорт.
И в первую же ночь меня сожрали клопы. В колонии их хотя бы травили.
Я долго не могла уснуть и всё думала о том, куда теперь идти. Так ничего и не пришло в голову.
На следующий день я пошла в инспекцию. В кабинете, за столом, сидела женщина примерно моих лет и устало листала моё дело.
— Адрес проживания, — буркнула она, даже не взглянув на меня.
Я назвала место своего нового клоповника.
— Регистрация есть?
— Нет.
Инспекторша что-то черканула сбоку и продолжила:
— Порядок такой, Зорина. Вам надо отмечаться раз в месяц. Есть комендантский час. С десяти вечера до шести утра вы должны находиться по месту проживания. Всегда могут прийти и проверить, а ещё мы опрашиваем хозяев, и они докладывают, если вы опоздали. Сейчас даёте подписку о невыезде. В течение месяца трудоустраиваетесь и приносите мне справку с места работы. Если что-то из этого нарушите, я буду писать представление, и тогда вы досиживаете ваш срок. Вопросы?
Она наконец посмотрела на меня безразличным взглядом и ждала ответа. А я всё думала, что снова попала в клетку, только теперь величиной с город. УДО — это свобода под надзором, почти видимость. И за мной будут тщательно наблюдать.
Мне оставалось лишь кивнуть и в очередной раз подписать нужные бумаги.
Всё воспринималось как-то странно. Вроде бы и вышла, только куда? И как эту самую работу искать? Кто возьмёт?
Утром следующего дня я собралась на склад. Я искренне надеялась, что там есть моя летняя одежда, ведь зимняя совсем не подходила, а купить новую было не на что. Вероятно, там можно будет что-то найти, что можно продать.
Серые ангары располагались в промзоне, и я долго смотрела на одинаковые оранжевые двери, пытаясь понять, где моя. Хорошо, что помог охранник: он пропустил меня по коду.
Внутри берегли электричество, поэтому лампы загорались лишь в той части, по которой я шла. Мой бокс находился в самом конце.
Откатив дверь, я уставилась на картонные ящики. Их было всего три. Негусто. Но ладно, сколько есть.
Не тратя времени, я стала разбираться и тут же нашла в первом ящике скомканную летнюю одежду. Всё мятое, но уже без разницы. И я быстро переоделась, наслаждаясь тем, что не надо ходить в проклятых сапогах.
Немного передохнув, я зарылась в остальные коробки. Там ничего особенно не лежало: какие-то кружки, мой старый ноутбук без зарядки, документы и диплом, которым сейчас стоило подтереться, потому что о хороших работах можно забыть.
А ещё я откопала мамины очки в старом футляре. Одна дужка была обмотана изолентой. Она их так и не починила. Что-то в груди сжалось. Их можно уже и выкинуть, но внутри всё этому противилось. Хотелось оставить хоть что-то от мамы, поэтому я бережно положила их назад.
С собой я прихватила ноутбук, думая, что за него в ломбарде что-то дадут. Но когда оказалась на рынке, меня тут же расстроили:
— С такой дохлой батареей не берём, да и это старьё. Его никто не купит.
Зато я смогла продать бежевое кашемировое пальто, выручив за него восемьсот рублей.
Ноутбук же отвезла обратно и сунула его в ящик. Не выкидывать же. Может, смогу найти новую батарейку. Чем чёрт не шутит.
Остаток недели я занималась поиском работы.
Сперва пошла в центр занятости, где меня сразу же поставили на учёт и пообещали пособие, но такое мизерное, что и говорить смешно, да и первую выплату сделают лишь через месяц, поэтому на эти деньги не стоило рассчитывать.
А дальше я пыталась сама походить по округе и поискать, куда приткнуться. Я обошла все самые простые места, даже не бизнес-центры, всего лишь рынки. Была в столовой при автовокзале, на шиномонтаже, где требовалась уборщица, в пекарнях, но везде, как только слышали про мою судимость, разговор заканчивался одинаково. Нет, мне никто не хамил, просто брать бывшую уголовницу не хотели.
Когда я зашла в пельменную и спросила о вакансии посудомойщицы, грузная хозяйка сначала обрадовалась, потому что её нанятая девчонка накануне сбежала, но потом пошли вопросы.
— Судимость есть? — спросила она, мешая в кастрюле пельмени.
Можно было бы и соврать, но правда ведь всё равно вылезет, когда инспекция попросит справку с работы.
— Есть, — кивнула я.
— По какой статье?
У меня их было несколько, но я назвала главную:
— Сто пятьдесят девятой. Мошенничество.
Взгляд женщины тут же непроизвольно метнулся на кассу, а потом вернулся ко мне.
— Не, девочка. Иди с богом, — похлопала она меня по плечу, видя мой растерянный взгляд.
Когда я оказалась на улице, то из меня вылетел нервный смех. Это же уму непостижимо! Меня только что не взяли мыть дурацкие тарелки, а в это время тот самый мошенник, за которого я отбывала свой срок, наверное, отдыхал в ресторане с видом на море и ел лобстеров.
И вот я сидела на Розиной койке со своими копейками и думала, как выжить на них, потому что за следующую неделю за этот клоповник надо отдать три с половиной тысячи, а это всё, что у меня есть. Тогда не на что будет покупать еду. Ещё за бокс надо заплатить, иначе все вещи пустят с молотка или вообще выкинут.
Справку они с работы хотят. Какую? Где мне её достать, если никуда не берут?
А у Артёма наша квартира в собственности. Мы её купили за год до моего ареста. Мама тогда, чтобы нам как-то помочь, продала свою дачу в шесть соток, потому что нам немного не хватало. Там, помню, росли красивые яблони, и ей нравилось копаться в грядках летом. В воспоминаниях всплыло её счастливое лицо, когда она подписывала документы у нотариуса. И всё ради того, чтобы у нас с ним было своё гнездо.
Теперь там жил Артём с женой.
Лёжа на постели, я вспоминала слова тёти Вали. Но никак не понимала, как мне давить всех? Я умела, не глядя, подписывать документы и ждать звонка, как дура, а вот этого навыка у меня не было.
С другой стороны… От внезапно вспыхнувшей мысли я даже приподнялась на локтях.
Артём может и не любить меня. Пусть женится на ком хочет, но мамины деньги он обязан вернуть. Это ведь справедливо?
Почему-то я верила в то, что бывший жених хотя бы здесь не будет мудаком.
Горбатого могила исправит, Ника. И это про тебя.
Я снова рухнула на постель и повернулась. Взгляд упёрся в связку, где болтался и ключ от нашей с ним квартиры. Завтра всё проверю, а теперь спать.
Глава 4
Ника
Я смотрела на новую дверь и долго не решалась позвонить. Артём не поскупился и выбрал дорогую на замену. Ещё и камеру поставил над звонком, отчего я поёжилась.
Раньше это было моим домом, и я летела сюда на крыльях, как оказалось, гнилой любви. А теперь стояла и пыталась собрать себя по кусочкам.
Что ж, Зорина, надо просто войти в это, как в холодную воду.
Пригладив волосы, я быстро осмотрела себя. Вроде выглядела нормально. Сегодня надела голубой сарафан. До всех этих событий он был мне впору, а сейчас висел, как на вешалке.
И снова воспоминания накрыли волной. В памяти мелькнули картинки, где я ещё купалась в наивном счастье. Мы только приобрели эту квартиру, и Артём водил меня по комнатам, показывая всё. Четырнадцатый этаж. Отсюда видно всё, включая бухту. Тогда ещё она стояла без ремонта, но мы уже планировали, где будет кабинет, а где детская и наша спальня. Последняя комната осталась про запас. Их было четыре, и тогда мне казалось, что это много. Сейчас же мне до этого больше не добраться никогда. Я даже сегодня, как последний воришка, пробралась в подъезд вместе с курьером. Пулей промчалась мимо консьержки, только бы она не увидела. Докатилась, конечно.
Я тогда у него спросила:
— Тём, откуда столько денег? Разве мы можем себе такое позволить?
— Контракт удачный подписали, а партнёры помогли с кредитом. Не забивай голову, Ник.
Ха, какой же непроходимой идиоткой я была. Контракт, значит. Просто очередным моим приговором купили это. Я всё думала, что мамина дача внесла большую лепту. Там же целый миллион. Боже, да его даже на прихожую не хватит. А я, лопоухая, поверила, что действительно помогла с первым взносом. Скорее мой будущий тюремный срок помог.
Тем не менее сейчас этот миллион будет мне как нельзя кстати. Да и деньги — это мамины.
И, набрав побольше воздуха в лёгкие, я нажала на звонок.
Через несколько секунд дверь открылась и на пороге появилась Кристина. Да-да, та самая секретарша. Она за это время посветлела, и волосы стали получше. Видимо, денег на новую жену Артём не жалел, оплачивая ей дорогой уход.
На девушке был шёлковый домашний костюм, и она держала маленькую девочку в руках.
Кристина смотрела на меня какое-то время, а потом я увидела в глазах проблеск. Она меня вспомнила. Просто её сбила причёска.
Кажется, я её напугала, потому что она отступила.
— Вы… Артём! Иди сюда! Артём!
— Привет, Кристина, — чуть склонила я голову набок.
Надо же, сколько паники у неё. Будто не бывшая пришла, а маньяк, который сейчас резать будет всю семью.
Девочка выпустила воротник мамы изо рта и повернулась ко мне. У неё были мамины ярко-синие глаза.
Буквально через секунду за спиной Кристины выросла знакомая фигура.
Артём за то время, пока я его не видела, поправился. Приобрёл ровненький загар. Явно много отдыхал. И одеваться стал по-другому. Сейчас на нём было белое поло и льняные шорты, как на обложке журнала. Прямо идеальная семья. Не то что наша.
От увиденного в сердце царапнуло болью. Но хватит с меня сегодня лирики. Я тут не за этим.
— Ника? — удивлённо выдохнул он. — Не ожидал тебя увидеть.
— Я не займу много времени, — буркнула я, пряча в складках обкусанные ногти.
Артём метнул быстрый взгляд на соседскую дверь, а затем мягко утолкал жену в другую комнату со словами:
— Всё нормально, Крис. Я тут сам разберусь.
Она попыталась возразить, но не получилось. Эта овечка тоже попала под его чары, ему достаточно было просто назвать её зайкой и клюнуть в макушку.
— Заходи, — распахнул Артём дверь. — Не будем выносить сор из избы.
Я прекрасно поняла, почему он меня впустил: не хотел устраивать драму при соседях, чтобы потом не сплетничали. Ведь вряд ли приход бывшей — хороший повод расслабиться.
Зайдя внутрь, я сразу же окинула взглядом прихожую. В животе всё сжалось от осознания того, что она по размерам больше, чем моя нынешняя комната. Подо мной блестел пол, сделанный под мрамор, а может, это и был мрамор, я не знала, сколько Тёма наворовал. Одна стена целиком зеркальная, сбоку разместился шкаф-купе. В глубине квартиры я увидела за большими окнами кусок моря и бухту. Помню, Артём обнимал меня со спины и расписывал нашу будущую прекрасную жизнь, глядя вдаль.
— Разуйся, пожалуйста, — попросил Артём. — У нас ребёнок, сама понимаешь.
Да-да. У нас тоже мог быть ребёнок. Но теперь он у другой.
Я расстегнула сандалии и встала на холодный пол. Тапок мне не предложили, поскольку здесь гостей не ждали.
Мы отражались в зеркале, но туда я смотреть не желала, потому что мельком увидела, как мы с ним отличаемся. Он, такой холёный и весь брендовый, и я — с торчащими ключицами и в застиранном сарафане.
— Ну? — сложил на груди руки Артём, привалившись плечом к шкафу. — Вышла, как вижу. По УДО, что ли?
— Да.
Я отвечала односложно, а сама формулировала в голове то, что планировала сказать. Хотелось от нервов грызть ногти, но я не позволяла это себе, поэтому руки спрятала за спину.
— Молодец, — протянул Артём. — Выглядишь… — Он окинул меня взглядом и задумался, подбирая комплимент. В итоге не нашёл и бросил: — Живая, главное, и хорошо.
Меня не звали ни на кухню, ни в гостиную, потому что таких, как я, держат, как собак, на пороге.
— Мама умерла, — вырвалось у меня само.
Не знаю, зачем я это сказала. Наверное, хотела посмотреть в его глаза.
— Я в курсе. — Артём сделал грустное лицо. Как же у него это выходило? Всегда подстраиваться под собеседника. — Я, правда соболезную, Ник. Но ты же понимаешь, что я тогда не мог за ней присматривать. У меня проверки шли чередой, было не до этого. Я думал, там соседи помогают.
Очередная виртуозная ложь. Как же это в его духе. До последнего будет ужом выкручиваться, даже передо мной. От этого в горле образовался тошнотворный комок, который я быстро сглотнула.
— Соседи её похоронили, — глухо произнесла я.
— Как видишь, справились без меня.
Боже, и в этого человека я когда-то была влюблена?
Нет, злость во мне не вскипела, но внутри будто всё вымыло. Да и не ругаться я сюда пришла.
— Я по делу, Артём, — пробормотала я.
Момент настал. Надо просто вдохнуть и сделать этот шаг.
— Слушаю.
Мне надо с ним говорить без упрёков, как со взрослым человеком. И это несложно. Мы ведь такие.
— Мамину квартиру забрал банк, — начала я. — Она заложила её, чтобы лечиться, а у меня ничего не осталось, и на работу никто не берёт. В общем, я это к чему? — Я судорожно вздохнула, уткнувшись взглядом в пол. — Половину этой квартиры я у тебя не прошу, потому что прекрасно понимаю, что тут в основном твои деньги. Мне нужна лишь мамина часть. Тот миллион. Я даже согласна, чтобы ты отдал мне его частями, если тебе так будет удобно. Просто мне надо на что-то жить, пока я…
Он прыснул, и я замолчала. А после расхохотался, запрокинув голову, да так, что стукнулся затылком о шкаф. И даже это не остановило этот тошнотворный смех.
— Ника, ты серьёзно? — произнёс он, отсмеявшись. — Ты правда притащилась сюда за деньгами?
