Вечер опустился серой шерстяной шалью, пропитанной запахом печного дыма и волглого воздуха. Я допила свой остывший чай, который на вкус напоминал сено, и направилась в библиотеку. Настало время прощупать почву нашего семейного банкротства. Библиотека пахла старой бумагой и воском. В моем детстве так же пахла сельская библиотека, в которой я проводила с мамой почти каждый вечер. Было там что-то волшебное, будто впитывая этот запах, ты начинаешь понимать скрытое.
Я постояла несколько минут незамеченной, закрыв глаза и словно проживая еще раз счастливые минуты детства. Потом прикусила губу, чтобы вернуться в реальность, которая больше походила на сон.
Отец сидел в глубоком кресле, обложенный стопками газет, как инженер на груде чертежей рухнувшего моста. В свете масляной лампы его лицо казалось высеченным из серого камня — каждая морщина глубиной с каньон. Он подпер голову руками, и, казалось, спит.
— Папа, не спишь? — я тихо подошла и заглянула через плечо. Он вздрогнул, но тут же мягко улыбнулся, протягивая мне пожелтевший лист.
— Вот, Лизанька. Смотри. Это наш первый выпуск. Шестьдесят второй год. Какой шрифт, какой набор! Я тогда верил, что мы станем голосом совести Петербурга. Мы освещали открытия, трезвонили о самых ожидаемых в столице балах…
Я взяла в руки «Светский Петербург». С точки зрения современного пиарщика — это была катастрофа. Верстка «вырви глаз», колонки текста длиной с Транссибирскую магистраль и ни одного заголовка, способного заставить читателя хотя бы проснуться, не то, что купить номер.
Но я смотрела на человека, который стал мне отцом, и чувствовала странный укол в груди. Он горел этим. Он был профессионалом-фанатиком, из тех, кто готов сдохнуть на рабочем месте, лишь бы шрифт ложился ровно. Я ведь и сама такая. В той жизни мой телефон не умолкал даже в душе, а стратегия продвижения захудалого бренда была для меня важнее личной жизни, которой, собственно, и не было. Семья? Дети? На эти темы я наложила вето еще в тридцать. Работа была моей единственной истинной религией.
И сейчас, глядя на Платона Сергеевича, я видела свое отражение, только почти три столетия назад, в мужском варианте и с бакенбардами.
— Красиво, пап, — я искренне коснулась его плеча. — Но красотой долги не закроешь. Давай по фактам: сколько мы должны Столпянскому?
Отец поник. Долго откашливался, и я знала, что так он глушит слезы. Но я молча ждала несколько минут, не мешая ему собраться.
— Всё, Лиза. Почти всё. Долг огромен. Если я отдам долю в типографии, это покроет только проценты. Нам придется продать дом, дачу в Павловске… Коко останется без наследства, а ты… — он запнулся. — Контракт со Столпянским истекает в середине января. До января я должен вернуть как минимум шестьдесят процентов суммы. Остальные сорок можно протянуть по договору до апреля. Иначе — опись имущества и… долговая тюрьма.
— Четыре месяца, — я прикинула в уме. Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. — Отец, давай сделку. Ты даешь мне карт-бланш на управление газетой и типографией. На эти четыре месяца. Если к середине января газета не выйдет в плюс, и мы не закроем эти чертовы шестьдесят процентов — я выйду за Аркадия Викторовича. Сама. Без истерик.
Отец посмотрел на меня как на умалишенную.
— Лиза, ты бредишь? Ты — барышня, выпускница пансиона! О каком управлении…
— Пап, — я перебила его своим фирменным «директорским» тоном, от которого у моих сотрудников в Москве подгибались колени. — Хуже уже не будет. Либо я спасаю семью, либо иду под венец исполнять роль трофея. Но иду уже с пониманием, и выбрав этот путь сама. Дай мне шанс.
Он долго молчал, глядя на догорающую свечу, а потом просто махнул рукой — то ли от отчаяния, то ли от проблеска надежды.
— Хорошо. Делай что хочешь. Всё равно мне погибать. Только вот, и Столпянский должен согласиться на твое пребывание в типографии, милая! Он хоть и не понимает в деле ни черта, и газета ему нужна исключительно для того, чтобы продвигать свою мануфактуру, но все же!
— Нет, папенька. Погибших в этой войне не будет. По крайней мере с нашей стороны! А сама решу вопрос с этим павианом, будь спокоен. Сейчас от тебя мне требуется профессиональная поддержка. Скажи, а сотрудники типографии… они ближе к тебе, или к тому, кто им платит?
— Думаю, ты сама ответила на свой вопрос. Я даже не подозревал, что моя дочь обладает таким складом ума! — он обернулся, и посмотрел на меня так, словно заговорил книжный шкаф.
— Ну пара человек, которым можно доверять?
— Скорее, есть пара, которой вовсе нельзя довериться, дорогая моя, — грустно ответил отец.
Я вылетела из библиотеки и направилась в малую гостиную, где Коко меланхолично терзал струны гитары.
— Сдвинься, — я плюхнулась рядом. — Значит так, отдел новостей. Слушай задачу. Я беру газету на себя. Но официально я просто «помогаю папеньке с корректурой». На самом деле мы будем заниматься восстановлением репутации. Коко выронил медиатор.
— Чем? Лиза, ты что? Какая репутация?
— Дорогая, мой наивный брат. В этом городе куча людей с деньгами и подмоченным именем. Кого-то застали с чужой женой, кто-то проиграл казенные деньги, кто-то просто неудачно чихнул на балу у Великого князя. Мы будем предлагать им пакет услуг: статья в «Светском Петербурге», правильно поданные слухи через твоих друзей-повес и вуаля — человек снова рукопожатен. И за это они будут платить золотом.
Коко смотрел на меня очумевшими глазами.
— Так вот зачем ты про сплетни спрашивала… Ты… ты гений или дьявол, Лиза?
— Я пиар… я человек, поставленный на край обрыва, Коко. Это нечто среднее, между гением и демоном. И хорошо бы тебе тоже научиться кусаться, или хоть крепко держаться зубами за эту жизнь.
Уже в своей комнате я приказала испуганной Марфетке:
— Завтра утром отправишь записку Столпянскому.
Написала сама: «Елизавета Платовна ждет вас завтра в половине первого в типографии».
— Ой, барышня! Прямо в типографию? Одни? — Марфа задрожала, как осиновый лист.
— Не ори. Пойду с конвоем! С Софьей. Она у нас опытный надзиратель. Работай давай.
Утром я собиралась как на битву при Ватерлоо. Корсет затянули так, что мой голос приобрел приятную хрипотцу роковой женщины. Платье выбрала серое, строгое, но с таким кроем, который подчеркивал, что я хоть и «тонкая как тростинка», но внутри у меня титановый стержень.
Я решила: раз Аркадию нравятся дерзкие штучки, он получит их сполна. Никакой кротости.
Софья всю дорогу в экипаже зудела над ухом, как надоедливый комар. — Лиза, это неприлично! Женщина в типографии! Ты ведешь себя как… как эмансипированная особа! Папенька расстроится! Ты должна быть кроткой, если хочешь, чтобы он смягчился… Я терпела ровно пять минут.
— Софья, а ты ведешь себя, как комар без носа. Жужжишь над ухом, а укусить не можешь, закрой рот, — спокойно сказала я, глядя в окно на проплывающий мимо Невский. — Давай по фактам. Если я не выкручусь, папа разорится. Если он разорится — дома не будет. Мой муж — если я выйду за Столпянского — не обязан тебя кормить и одевать. Ты пойдешь на улицу или в гувернантки к купцам первой гильдии, где тебя заставят учить их недоумков французскому за медные гроши. Тебе оно надо?
Софья подавилась воздухом и икнула.
— В твоих интересах, — продолжала я, — чтобы я замуж НЕ вышла. Чтобы папа остался при деньгах. Так что либо ты играешь за мою команду и изображаешь верную тень, либо проваливай прямо сейчас.
— Лиза… — она смотрела на меня с неподдельным ужасом и… уважением. — Откуда в тебе это?
Софья побледнела. Кажется, до этой «умницы» только сейчас дошел элементарный расклад сил.
— А до самой не доходило? — я усмехнулась. — Или тебе минимальные блага, типа овсянки и пары платьев в год, глаза застили? Включай голову, Соня. Мир меняется. Мы едем на войну за наше будущее.
Я отвернулась к окну. Петербург был прекрасен в своем мрачном величии. Кареты, стук копыт по брусчатке, крики разносчиков… Я видела историю вживую. И внутри меня разгорался такой азарт, какого я не чувствовала со времен своего первого миллионного контракта.
Пока Софья, обалдевшая от моего делового инсайда, переваривала услышанное, я прильнула к окну. Город проносился мимо — величественный, строгий, полный тайн. Я чувствовала, как внутри меня закипает азарт. Репутация — это валюта, которая не обесценится ни при каком царе. И я собиралась стать главным банкиром в этом городе.
«Ну, Аркадий Викторович, — подумала я, поправляя перчатку. — Готовьтесь. Сейчас мы будем обсуждать не кружева, а бизнес».
Глава 6
Сентябрьское солнце светило ярко, но в тенях зданий уже притаился колючий холод Балтики, предвещающий скорые заморозки. Наша карета остановилась в районе Обуховского проспекта. Улица была забита лотками разносчиков, выкрикивающих цены на сбитень и калачи, а воздух пропитался густым коктейлем из запаха конского навоза, речной тины и… типографской краски.
Здание типографии — массивное, трехэтажное, из темного кирпича — смотрелось как суровый надзиратель среди жилых доходных домов. Напротив располагалась лавка колониальных товаров, откуда тянуло пряным ароматом кофе, и булочная, у которой толпились чиновники мелкого пошиба в потертых шинелях. Это меня порадовало, поскольку выпечка и кофе для трудоголиков – основные ингредиенты поддержки жизненных сил.
Люди сновали мимо, сливаясь в пеструю массу: серые сюртуки, яркие платки кухарок, суетливые мальчишки-газетчики.
Аркадий Викторович Столпянский ждал нас на крыльце. Боже, если бы в моем веке он зашел в агентство, я бы продала его лицо любому бренду мужского парфюма за миллионы. Высокий, жилистый, с хищным разворотом плеч и взглядом человека, который привык брать города без боя. Он не был «сладким» красавцем — в его облике сквозила опасная, животная сила. Отец на его фоне выглядел как хрупкий фарфоровый сервиз рядом с чугунным ядром.
Я вышла из кареты, намеренно не торопясь. Медленно оправила юбки, поправила крошечную шляпку и принялась изучать фасад здания с таким видом, будто оценивала его рыночную стоимость в биткоинах. Софья, стоявшая рядом, едва заметно вздрагивала. Она смотрела на меня с нескрываемым ужасом: приличная барышня должна была сразу же потупить взор и присесть в реверансе, а я стояла, заложив руки за спину (насколько позволял корсет), и щурилась на кирпичную кладку.
Столпянский молчал. Он не бросился рассыпаться в комплиментах. Он просто наблюдал. Его молчание было тяжелым, как пресс, но я выдерживала паузу. В пиаре побеждает тот, кто первый заговорит по делу, а не тот, кто громче крикнет.
— Дивные сегодня погоды, Аркадий Викторович, — наконец произнесла я, слегка повернув голову.
— Надолго ли? Петербург — дама капризная. Давайте пройдемся? Мостовая здесь, конечно, оставляет желать лучшего, но воздух… бодрит. — Он едва заметно усмехнулся — одними уголками губ, и подставил мне локоть.
Я сухо поблагодарила и оперлась на него. Рука у него была как стальной рельс. Когда мы пошли вдоль улицы, я почувствовала, как он внутренне подобрался. Шел он уверенно, по-хозяйски прижимая мою руку к своему боку. Я буквально физически ощущала, как из него исходит флюид собственности: «Моё. Куплено. Оплачено».
Я резко остановилась и высвободила руку, делая вид, что хочу получше рассмотреть вывеску напротив. Софья тут же притормозила в паре шагов, нервно терзая кружевной платочек.
— Аркадий Викторович, я тут подумала… — начала я, глядя ему прямо в глаза. — Папенька в порыве чувств разрешил мне немного поиграться в дела. Женская прихоть, знаете ли. Хочу понимать, как рождается газета.
Столпянский замер. Секундная тишина — и вдруг он закинул голову и расхохотался. Это был громкий, искренний смех человека, который услышал прелестную глупость.
— Поиграться? Лизанька, вы прелесть. Типография — это грязь, свинец и пот, а не салонные бирюльки.
— И всё же, — я не улыбнулась. — Будьте любезны, представьте меня сотрудникам. Как нового редактора. Совладельца, так сказать, в юбке.
Смех оборвался. Он прищурился, изучая моё лицо, словно искал трещину в маске. Моя наглость его не разозлила — она его раззадорила. О да, я знала этот тип мужчин: им быстро приедаются покорные овечки, им нужен вызов, чтобы было кого ломать под себя.
— Ну что ж, извольте, — произнес он с опасной вежливостью. — Пойдемте, посмотрим на ваши новые «игрушки».
Внутри типографии пахло так, что у нормальной барышни тысяча восемьсот пятидесятого года случился бы мигренозный приступ. Скрежет станков, гул, запахи олифы и гари. Мы прошли в печатный цех. Здесь стояли огромные машины Кенига и Бауэра — чудовища из железа и пара, которые ритмично выплевывали листы бумаги.
Наборщики — люди с серыми, вымазанными в свинцовой пыли лицами и натруженными руками — работали молча и быстро. Столпянский хлопнул в ладоши, перекрывая гул станков.
— Слушать всем! — рявкнул он. Коротко и доходчиво. — С сегодняшнего дня Елизавета Платоновна будет проводить здесь времени больше, чем положено девице. Она… хм… изволит интересоваться редакционными делами. Распоряжения исполнять, глупых вопросов не задавать.
Сотрудники замерли. Пожилой мастер в кожаном фартуке поправил очки и посмотрел на меня с таким выражением, будто я была инопланетным кораблем, приземлившимся посреди его цеха. Наборщики переглянулись, но под тяжелым взглядом Столпянского быстро уткнулись в кассы.
— Я ни черта не смыслю в буквах, — Столпянский повернулся ко мне, понизив голос до интимного полушепота. — Но как совладелец, я готов передать узды правления в эти… девичьи ручки. Разумеется, под присмотром вашего батюшки. Развлекайтесь, Лиза. Но помните: в январе игрушки кончатся.
Когда мы вышли обратно на свежий воздух к карете, я решила закрепить результат.
— Аркадий Викторович, раз уж я теперь «деловая женщина», — я выделила это слово ироничным тоном, — нам стоит немного оттянуть вопрос о венчании. Думаю, зима — идеальное время. Снег, белое полотно… новая жизнь. А пока я хочу вникнуть в дела. Ведь в будущем, когда мы будем сидеть у камина, я бы хотела обсуждать с вами не только фасоны шляпок, но и ваши успехи в делах.
Столпянский резко подошел ближе. Я увидела, как на его скулах заходили желваки. Атмосфера мгновенно накалилась. Внутри меня боролись ненависть и интерес, потому что именно такие мужчины были интересны мне, как враги: они были мне ровней. И я не сомневалась, что он видит этот мой заинтересованный, хоть и спрятанный за приличием взгляд. Что он думал обо мне я даже боялась представить.
— Думаю, Лиза, вечерами мы будем заниматься чем-то совсем иным, — его голос стал надтреснутым, густым, от него по спине пробежал холодок, который никак не был связан с погодой. Грудь его вздымалась, как меха, и появилось что-то в воздухе между нами, напоминающее запах перед грозой.
Софья громко и демонстративно закашлялась, краснея до корней волос. Тема беседы явно вышла за рамки приличий.
— До встречи, Аркадий Викторович, — отрезала я и шагнула в карету. Когда лошади тронулись, я услышала его негромкий, но отчетливый голос вслед:
— Всё равно ты будешь моей, Лиза. Как бы ты ни оттягивала время. Но знай — каждым таким жестом ты только больше разжигаешь мой аппетит, птичка.
Софья тоже слышала его слова. К моему счастью! В карете повисла тяжелая тишина. И через пару минут она уже кипела, как самовар:
— Это… это неслыханно! — взорвалась она. — Как он смеет так говорить? Как ты позволила ему… эти намеки! Лиза, ты понимаешь, что он за человек? Он же хищник! Он тебя в порошок сотрет!
Я откинулась на кожаное сиденье, глядя в окно на проплывающие мимо доходные дома с их бесконечными окнами и тайнами. До меня доходило: этот мужчина не просто хочет жену, он хочет победу. Счастья с ним не будет. Он не партнер, он диктатор. Если я проиграю, он закроет меня в золотой клетке и будет наслаждаться моим сопротивлением до тех пор, пока я не сломаюсь. И это придало мне сил. Внутри зажегся тот самый холодный азарт, который помогал мне выигрывать самые гиблые тендеры.
— Софья, успокойся, — спокойно произнесла я. — Теперь ты понимаешь, о чем я говорила вчера?
Софья вдруг затихла. Она посмотрела на меня долгим, непривычно трезвым взглядом. Все её жеманство и правильность куда-то испарились.
— Да, — прошептала она. — Теперь понимаю. Тебе нельзя быть его женой. Он… он страшен, Лиза. Раньше я видела только его состояние и манеры, а сегодня… сегодня я увидела его зубы.
Я усмехнулась.
— Наконец-то ты прозрела. Или наша вчерашняя беседа только-только дошла до твоего сознания? Решила все риски взвесить?
— Не обижай меня недоверием, — Софья покачала головой, и в её глазах блеснули слезы. — И не обвиняй в том, что я ищу только выгоду. Да, я боялась остаться ни с чем. Но сегодня я посмотрела на него твоими глазами… и мне стало по-настоящему страшно за тебя.
Я вздохнула и взяла её за руку.
— Вот и отлично. Значит, теперь мы в одной лодке. Нам нужно спасать газету. Это наш единственный шанс на свободу.
Софья молчала, переваривая услышанное, а я прильнула к окну. Петербург середины девятнадцатого века проносился мимо. Я видела кареты, слышала крики торговцев и чувствовала, как во мне растет новая Елизавета. Та, что больше не будет рохлей. Та, что заставит этот чопорный город играть по своим правилам. У меня есть четыре месяца. И бог свидетель — я устрою Столпянскому такой эмоциональный террор, что он сам запросит пощады!
Глава 7
Очередной день моей жизни начался с того, что я чуть не придушила Марфутку. Причина была проста: в этом чертовом темном времени «быстро собраться и выбежать по делам» — это квест, сравнимый с подготовкой ракеты к запуску на Байконуре.
Пока меня затягивали, шнуровали, припудривали и навешивали на меня слои шелка и жесткого кринолина, я успела в уме составить три контент-плана и один антикризисный манифест. За завтраком атмосфера напоминала посиделки в холодильнике. Софья ела свой блинчик с таким видом, будто это была подошва старого сапога, а Коко, мой бесценный поставщик сплетен, подозрительно косился на мой дорожный костюм глубокого изумрудного цвета.
— Лиза, ты снова куда-то намылилась? — пробормотал он, отправляя в рот кусок ветчины. — Отец вчера весь вечер сидел сам не свой. Он, кажется, всерьез поверил, что ты в типографии наведешь порядок. Хотя я бы на его месте ставил на то, что ты просто хочешь перекрасить стены в розовый.
Мне нравился его запал, нравилось это подтрунивание друг над другом. Это то, чего мне искренне недоставало, когда погиб мой настоящий брат. Наверное, именно поэтому я умилялась, находясь рядом с Коко, представляя, что на его месте сейчас мой Алексей.
Семья значила для меня много, но лишь та ее форма, которую я знала: я дочь, сестра, сначала в какой-то мере, а потом и полностью – добытчик. И эта знакомая мне модель давала сил. Как только я представляла себя матерью семейства, женой хозяина дома, или доброй и заботливой бабушкой, мне плохело – казалось, я лезу в совершенно незнакомое мне пространство, занимаю чужое место. Я считала себя самозванкой, даже когда представляла себя невестой.
Одарив Николя взглядом императрицы, снизошедшей до ответа холопу, я напомнила ему о том, что теперь и у него есть обязанности:
— Николай, если ты продолжишь упражняться в остроумии вместо того, чтобы отправиться сегодня в этот ваш «Клуб» и узнать, кто именно проиграл состояние в карты на прошлой неделе, я заставлю тебя переписывать колонку объявлений. Стены в типографии останутся кирпичными, а вот репутация нашей семьи скоро приобретет совершенно иной оттенок.
Отец, сидевший во главе стола, молча кивнул мне. В его глазах читалась смесь отчаяния и призрачной надежды. Он сдал мне ключи от своего мира, и я не собиралась возвращать их бесполезными.
— Софья, — обратилась я к подруге, — сегодня мы едем к мадам Жюли на Невский. Мне нужно обновить гардероб, — именно от Марфы я узнала кто шьет мне платья, и самое главное – сколько они стоят.
Нет, одежда у меня была, но теперь я решила и сама заказать то, что хочу, и выйти в свет, чтобы посмотреть на этот «прайд» своими глазами. Мне нужно было хоть какое-то погружение в реальность, ведь сидя на диване ты точно не узнаешь, что в воздухе запахло горячим!
Софья икнула.
— Лиза! У нас долги, о которых знает уже половина города, а ты собралась заказывать новые платья? Это… это пир во время чумы!
— Это мои личные хотелки, дорогая, — я отставила чашку. — Мы не можем идти на войну в обносках. Нам нужно выглядеть так, будто мы только что купили этот город, а не заложили его Столпянскому. Собирайся.
Через сорок минут наша карета катила по булыжникам. Петербург в сентябре был суров: ветер с Невы норовил сорвать шляпку, а прохожие кутались в шинели. Ателье мадам Жюли располагалось в престижном месте, но, войдя внутрь, я сразу почувствовала — здесь пахнет не только дорогим парфюмом и французским шелком, но и деньгами.
В торговом зале было пусто. Пара манекенов в готовых платьях и еще пара в брошенных за работой, с недошитым подолом сиротливо стояли в углах. Из-за ширмы доносились приглушенные всхлипывания. Я жестом велела Софье остаться у входа и решительно отодвинула портьеру.
Мадам Жюли — статная женщина с идеальной осанкой сидела на низком пуфике, закрыв лицо руками. На столе перед ней лежали закладные и книга, исписанная нервным почерком, в которой, видимо, велась бухгалтерия.
— Мадам, — мягко произнесла я, — я пришла заказать платье, но, кажется, мне стоит сначала заказать чаю для хозяйки.
Она вскинула голову. Глаза покраснели, тушь (или что они тут используют вместо неё) слегка размазалась по бледным щекам. Она узнала меня — Елизавета была её клиенткой с первого дня своего выхода.
— О, Елизавета Платоновна… Простите… Я… — она судорожно пыталась собрать бумаги со стола. — Дела… просто небольшое недомогание.
Я присела рядом, не дожидаясь приглашения. Окинула взглядом комнату: превосходные ткани, мастерски выполненные лекала, дорогая мебель. Но пыль на полках и отсутствие швей в соседней комнате говорили громче любых слов.
— Мадам Жюли, давайте без прелюдий. Я в этом бизнесе… скажем так, я вижу симптомы. У вас пустой зал, долги по аренде и, судя по вашему лицу, отсутствие заказов на ближайший месяц. Что случилось? Что пошло не так?
Женщина шмыгнула носом, пораженная моей прямотой. Видимо, Лиза-прежняя так не разговаривала.
— Графиня Бельская… — прошептала модистка. — Она заказала платье к последнему балу. Я работала три недели, выписала кружево из Брюсселя. А на балу… она порвала подол. А на следующий день, когда я отказалась признать свою вину, во всеуслышание заявила, что моя работа — «дешевка, которая разваливается на ходу». Теперь, вот уже пару месяцев, ко мне никто не идет. Все боятся гнева графини и её длинного языка. Это конец, Лизавета Платоновна. Через неделю здесь будет лавка старьевщика.
Я улыбнулась. Это был классический кейс черного пиара. Графиня — лидер мнений, модистка — жертва хейта. Нужно было просто перевернуть доску.
— Значит так, Жюли. Вы сейчас вытираете слезы и слушаете внимательно. У меня есть газета. У вас есть талант и, я уверена, то самое «испорченное» платье Бельской. Оно ведь у вас?
— Да… она прислала его назад с лакеем, отказавшись платить, — Жюли вытащила из кучи тряпок изумительное творение из пудрового атласа с разорванным боком.
Я осмотрела разрыв. Опытный глаз видел: это не нитки разошлись. Ткань была вспорота чем-то острым — кольцом или кинжалом, умышленно. Значит, графиня не так уж и богата, или чувствует возбуждение и азарт в момент, когда хоть немного играет в жизнь…
— О-о, это не небрежность, это диверсия, — констатировала я. — Жюли, вы хотите не просто выжить, а стать самой желанной модисткой сезона?
— Я… я не понимаю.
— Слушайте. Мы сделаем следующее. В завтрашнем номере «Светского Петербурга» выйдет статья. Но не о ваших платьях. А о «Загадке разорванного атласа». Мы напишем, что платье графини было настолько великолепно, что вызвало приступ черной зависти у её главной конкурентки — назовем ее Икс. И что эта дама, не выдержав сравнения, умышленно повредила наряд во время мазурки.
Жюли смотрела на меня, открыв рот.
— Но… это же ложь?
— Это интерпретация событий, дорогая. Мы сделаем акцент на том, что ваше мастерство настолько высоко, что платья от мадам Жюли становятся причиной светских дуэлей и интриг. Мы назовем этот стиль «Опасная роскошь». Я пришлю к вам своего брата, Коко, якобы для пошива шарфа, и он пустит слух в клубах, что у Бельской есть завистница, и никто не знает почему между ними такая ненависть. То ли она любовница ее супруга, то ли сама не смогла заказать наряд у тебя, поскольку шила ты для Бельской саморучно, и не могла отвлечься на второе платье.
Я встала и подошла к зеркалу.
— А завтра вечером я поеду в театр в вашем лучшем платье. И Софья тоже. Мы будем живой рекламой. В газете же появится купон — «Только для тех, кто не боится зависти». Бесплатная консультация от мадам Жюли по созданию «неповторимого образа». Мы превратим ваш скандал в элитарность.
Модистка смотрела на меня так, будто я только что превратила воду в вино. Она вдруг выпрямилась.
— Сколько вы хотите за это, Елизавета Платоновна?
— Пятьдесят процентов от прибыли с новых заказов в течение месяца, — отрезала я. — И два платья для меня и Софьи прямо сейчас. Бесплатно. Нам нужно выглядеть сногсшибательно для первого выхода нашего обновленного издания.
Когда мы вышли из ателье, Софья, всё это время подслушивавшая за занавеской, выглядела так, будто её ударило током.
— Лиза… ты… ты же просто выдумала историю с завистницей!
— Соня, запомни: факты — это скучно. Люди покупают не платье, они покупают историю, статус и желание быть лучше соседа. Бельская хотела уничтожить Жюли? Отлично, она просто подарила нам инфоповод. Теперь полгорода захочет проверить — действительно ли эти платья так хороши, что из-за них рвут атлас.
Я села в карету, чувствуя прилив адреналина. Первый кейс был запущен. Теперь оставалось только надеяться, что Коко не завалит свою партию «отдела сбора и распространения слухов».
— Домой, — велела я кучеру. — Завтра у нас великий день. Мы начинаем печатать правду, которая выгодна нам.
В глубине души я знала: Столпянский будет в ярости, когда поймет, что его «птичка» вместо того, чтобы вить гнездо, начала строить медиаимперию. Хорошо, что он не интересуется газетой. А новость в колонке мы представим как заказную. И денег, что отец выделил мне на платье вполне хватит, чтобы ее заказать. Комар носу не поточит – все будет шито и крыто. В общем, как всегда!
Пока женщины были лишь украшением гостиных, но не подозревали, что каждая из них может быть главной героиней. Я же собиралась стать режиссером этого Шапито!
Глава 8
С чего я начала свою деятельность, так это с официального объявления войны высокопарному слогу и дворянской скуке. Если продолжать выпускать «Светский Петербург» в том виде, в каком его лелеял папенька, то к январю на его страницах можно будет разве что выращивать мох или заворачивать в них селедку на Сенном рынке.
Утро моего первого рабочего дня выдалось на редкость паскудным: мелкая изморось сеялась с серого неба, превращая петербургский гранит в каток, а мои мысли — в колючий комок из дедлайнов и стратегий. За завтраком атмосфера напоминала поминки. Софья демонстративно громко размешивала сахар в чашке, а Коко, мой бесценный «отдел полевых исследований», пытался разлепить веки после очередного ночного рейда по злачным местам.
— Папенька, — я отставила в сторону нетронутую кашу, которая надоела за мое короткое пребывание здесь до чертиков. — С сегодняшнего номера я забираю себе две полосы. Ту, что с «Некрологами и Постной пищей», и ту, где вы печатаете переводы сонетов Ронсара.
Платон Сергеевич, собиравшийся откусить кусок калача, замер. Калач сиротливо повис в воздухе.
— Лизанька, душа моя… Но некрологи — это же костяк газеты! Это стабильность! А сонеты… это же изящество, это дух просвещения! Кто мы без Ронсара?
— Мы — банкроты без пяти минут, папа, — отрезала я, стараясь, чтобы мой голос звучал не как приговор, а как руководство к действию. — Ронсар не платит по счетам Столпянского. А некрологи… ну, те, кому они посвящены, всё равно их не купят. Мне нужны эти полосы под «Письма благодарных читателей» и «Городские происшествия».
— Но у нас нет писем читателей, — подала голос Софья, прищурившись. — Нам пишут только с жалобами на опечатки в церковном календаре.
— Будут, Сонечка. Будут таки-ие письма, что Петербург начнет скупать тираж еще до того, как краска высохнет.
Я не стала уточнять, что «читателей» я буду генерировать сама, сидя по ночам в библиотеке с гусиным пером наперевес. В моем веке это называлось нативной рекламой и созданием управляемого инфоповода. Здесь же это выглядело как форменное безумие, но у меня не было времени на объяснение теории коммуникаций.
Через час я уже входила в здание типографии. Естественно, с Софьей. Запах свинца, подогретого масла и старой бумаги ударил в нос, вызвав странный прилив энергии — так пахнет настоящий бизнес, без вай-фая, но со вкусом крови и пота. Семь типичных представителей печатного дела середины XIX века — мужики в засаленных фартуках, с черными от графита руками — смотрели на меня как на экзотическую птицу, случайно залетевшую в кузницу.
Старший наборщик, Фомич — человек-гора с бородой, в которой, кажется, можно было спрятать пару запасных литер и чекушку водки, — демонстративно сплюнул в опилки.
— Барышня Елизавета Платоновна… Вы бы шли… того… вон в кондитерскую на углу. Тут дело мужское, грубое. Марашки, шпации, пресс тяжелый. Неровен час, кружева в механизм затянет — и поминай как звали.
Я подошла к нему вплотную. Мой корсет скрипнул, как мачта фрегата «Паллада» в десятибалльный шторм, но я не отвела взгляда. Я знала этот тип мужчин: они уважают только силу и тех, кто понимает в их «железе».
— Фомич, — я понизила голос до доверительного, но стального регистра. — Кружева я поберегу. А вот ты побереги свои руки. Потому что если через четыре месяца наше заведение закроет Столпянский, ты пойдешь милостыню просить у Казанского собора. Или думаешь, Аркадию Викторовичу нужны твои услуги? Ему нужна земля под этим зданием и наши долги. Мужики притихли. Аргумент про безработицу в пятидесятом году, о котором утром рассуждали отец с Софьей работал так же безотказно, как и в любом другом веке.
— Слушать мою команду, — я обвела их взглядом. — С сегодняшнего дня мы меняем сетку. Кегль в основных заголовках — увеличить вдвое. Чтобы буквы кричали! Между колонками — больше пространства, не лепите текст как кильки в бочке. И самое главное: заголовок первой полосы должен быть таким, чтобы извозчик на козлах выронил вожжи от любопытства.
— Так неприлично же, барышня… — пробормотал один из подмастерьев. — Мы же «Светский Петербург», а не листок для кухарок.
— Прилично будет, когда у нас в карманах будет звенеть золото, а не дыры, — отрезала я. — Работаем!
Первым моим «проектом» было спасение мадам Жюли. Я знала: прямая реклама в этом чопорном обществе — это моветон. Нужно было действовать тоньше, бить по самым чувствительным точкам светских львиц: по зависти и страху оказаться «не в тренде». Вернувшись в редакцию, я выгнала всех и заперлась. Передо мной лежал чистый лист бумаги и чернильница. Я закрыла глаза, вызывая в памяти приемы из своей практики. Нативная реклама — это искусство рассказать историю так, чтобы человек захотел купить, думая, что это его собственная идея.
«Милостивый государь редактор! — начала я, ломая привычный каллиграфический почерк на изящную, чуть небрежную женскую вязь. — Спешу поделиться своим негодованием, коего не в силах более сдерживать. Была я вчера на рауте у княгини О., и представьте мой ужас: три — подчеркиваю, три! — высокопоставленные дамы явились в абсолютно идентичных платьях от известной мастерской, что на Большой Морской! О, какой конфуз, какой удар по самолюбию! Все они выглядели как почетный караул в одинаковых мундирах. Какое счастье, что я, по совету моей конфидентки, обратилась в ателье мадам Жюли, чей крой и парижские секреты позволяют мне оставаться единственной в своем роде...»
Я перечитала. Неплохо. Немного яда, капля превосходства — идеальный коктейль для сплетни. Второе письмо я написала от лица «анонимного кавалера»: «Видел вчера ангела в изумрудном бархате на прогулке у Летнего сада. Сердце мое замерло. Узнал через доверенных лиц, что такой невероятный лиф, подчеркивающий все достоинства фигуры, шьют только у некоей мадам Жюли. Теперь не сплю, ищу обладательницу этого платья...»
— Гениально, Лиза, — прошептала я сама себе. — Ты создаешь дефицит и эксклюзивность там, где еще вчера была пыль и слезы. Но эти объявления появятся чуть позже, через день или пару дней после основного «блюда». Начнем мы с нашей выдуманной истории.
И я принялась описывать ситуацию, сложившуюся на балу с Бельской от некоей мадам Х, от которой и было, якобы, получено письмо. В итоге получилось, что графиня приврала о качестве работы Жюли, и тем самым попыталась скрыть конфуз с этой самой Х. Я знала, что эта новость, если ее увидят женщины, всколыхнет весь бабий цвет Петербурга. Для меня – это первый заработок и внимание к газете, для модистки – восстановление репутации, или как принято здесь было говорить: реноме!
А еще я знала, что нам стоит на днях встречать тут эту самую Бельскую, грозящую, что пух и перья полетят от нашей газеты. И к этому я была тоже готова. Даже надеялась, что она не задержится на долго.
Нужен был «крючок» на первой полосе. Нечто такое, что заставит мужскую часть населения — тех, кто реально держит кошельки, — выхватывать номер из рук газетчиков. Я вспомнила вчерашнюю болтовню Коко.
Граф Х. проиграл в карты не просто деньги, а фамильный перстень с алмазом, который, по слухам, принадлежал еще фаворитам Екатерины. В свете об этом шептались, но открыто писать? Во времена, в которые мне приходится начинать вторую жизнь, пресса выглядела вежливой и скучной, как проповедь в сельском приходе.
— Фомич! — крикнула я, выбегая в цех. — Ставь в набор аршинными буквами: «ТАЙНА ИСЧЕЗНУВШЕГО АЛМАЗА ГРАФА Х.: КАРТОЧНЫЙ ДОЛГ ИЛИ ЛЮБОВНАЯ ДРАМА?»
Фомич перекрестился.
— Барышня, да нас же сотрут в порошок! Граф — человек влиятельный!
— Не сотрут, — я хищно улыбнулась. — Мы же не утверждаем. Мы спрашиваем.
«Тайный информированный источник сообщил нашей редакции…» — это универсальная формула бессмертия для журналиста.
Параллельно с этим я начала перестраивать логистику. В типографии царил хаос: одни и те же люди то мешали краску, то развозили тираж.
— Так, ты, — я ткнула пальцем в самого шустрого мальчишку-рассыльного. — Твоя задача теперь не просто стоять на углу. Ты должен вбегать в кофейни и кричать: «Ох, что деется! Про графа Х. всё написали!». Создавай ажиотаж. Понял? За каждый проданный сверх нормы экземпляр — копейка сверху.
Мальчишка просиял и прекрасно понял, что теперь «волка кормят ноги». Система мотивации, господа, работает в любые времена. Вечером, когда я, совершенно измотанная, вернулась домой, Софья вошла следом и упала на диван.
— Лиза, так жить - очень странно. Мы пропадаем в этой… саже. Пахнем не цветами, а гарью. Отец в восторге, но он не понимает, что ты ломаешь все приличия. Что скажет Столпянский, когда узнает, что его невеста командует мужиками в типографии?
Я устало опустилась в кресло и начала расшнуровывать ботинки, наплевав на этикет. Пятки гудели.
— Соня, во-первых, мне плевать, что он скажет, а во-вторых, Столпянский любит победу. А моя работа — это и есть победа. А что касается запаха гари… Это запах перемен, дорогая. Привыкай. Скоро мадам Жюли пришлет тебе новое платье. И поверь, ты будешь носить его с гордостью, потому что половина Петербурга будет кусать локти от зависти.
На следующее утро вышел первый «обновленный» номер. Я стояла у окна в типографии, наблюдая, как первые экземпляры расходятся по рукам. Сердце колотилось в ритме печатного пресса. Через пару часов, когда мы с Софьей приехали домой на обед, в передней раздался шум.
Мадам Жюли не пришла — она прилетела. Она была так возбуждена, что забыла про свой французский прононс.
— Лизавета Платоновна! Боже мой! У меня в дверях очередь! Три кареты! Дамы шепчутся об этом письме в «Светском Петербурге»! Они требуют «то самое платье»!
— Верите мне, мадам? — с Ильичёвским прищуром спросила я.
— Верю! — выпалила модистка и судя по выражению лица, вот-вот готова была бухнуться мне в ноги и целовать обувь.
— Поднимайте цены, мадам, в два раза поднимайте!
Я улыбнулась, глядя, как Софья медленно откладывает свое шитье. Первый кейс был закрыт. Но я знала: это только начало. Теперь я ожидала в гости ту самую графиню, испортившую платье.
Столпянский еще не понимал, какого зверя он разбудил в своей тихой невесте, а Петербург еще не знал, что одна из самых неприметных Петербургских газет скоро станет самой читаемой в девичьих руках.
— Ну что, Коко? — спросила я зашедшего в комнату брата. — Кто там сегодня в клубе самый обсуждаемый персонаж?
— Графиня, о которой ты написала и, конечно, граф с его алмазом, — Коко смотрел на меня с нескрываемым восхищением и опаской. — Все говорят, что этой осенью в обществе, по всей видимости, происходит нечто совершенно новое. Но граф Х. в ярости. Он требует встречи с редактором.
— Прекрасно, — я поправила прическу перед зеркалом. — Значит, тираж продан. Назначь ему встречу на завтра. Скажи, что редактор занят — он принимает новых клиентов.
Я понимала, что иду по тонкому льду. Четыре месяца до января. Долг в шестьдесят процентов. И целый город, который я собиралась влюбить в свои скандалы, чтобы спасти свою свободу. Корсет всё еще давил, но я уже научилась дышать в нем полной грудью.
Глава 9
Очередное утро моей новой петербургской жизни началась с грохота, который мог бы разбудить даже вечного жильца Петропавловской крепости. Бельская оправдала мои самые смелые ожидания профессионального пиарщика: она явилась в контору до десяти утра, когда туман еще лениво лизал булыжники Обуховского проспекта.
Крик на первом этаже легко перекрывал мерный гул печатных станов. Мои ребята-наборщики работали всю ночь, увеличивая тираж — впервые за последние десять лет издание вибрировало от реальной жизни, а не от сквозняков.
Слава богу, я догадалась с вечера проинструктировать Николая. Мой бесценный Коко получил задание: занять отца дома любой ценой. Свежие сплетни о закупке новых лошадей в императорские конюшни или обсуждение тонкостей последней охоты — мне было плевать, на что он купит внимание Платона Сергеевича, лишь бы тот не видел этого левиафана в кринолине раньше времени. Мой папа был слишком хрупким для таких «производственных конфликтов».
Скандалы — это топливо для газеты, но для нежного сердца моего отца они были чистым ядом. Графиня Татьяна Борисовна Бельская была великолепна в своем гневе. Представьте себе фурию в атласе цвета «испуганной нимфы», чьи ноздри раздувались так энергично, что казалось, она сейчас всосет весь кислород в радиусе квартала.
— Где этот пасквилянт?! Где этот ирод, посмевший напечатать про моё платье?! — ее голос вибрировал на высоких нотах, от которых в буфете жалобно звенела посуда.
Я спустилась по лестнице медленно, придерживая юбки, с лицом абсолютно безмятежным, как у оператора техподдержки, принимающего сотый звонок за час.
— Графиня, душа моя, тише, прошу вас. Вы же не хотите, чтобы рабочие подумали, будто эта нелепая статья задела вас за живое? — я лучезарно улыбнулась и сделала приглашающий жест в сторону своего кабинета.
Бельская ошарашенно уставилась на меня. Она явно ожидала увидеть перепуганного корректора в нарукавниках или старого редактора с извинениями, а не молодую девицу с манерами хозяйки салона.
— Лизавета Платоновна! — представилась я и она запнулась.
— Что вы здесь…
— В таком тонком деле, как женское платье и светская репутация, лучше общаться женщинам, не находите? — я мягко взяла ее под локоть, игнорируя попытку вырваться. — Папенька совершенно расстроен этим недоразумением и просил меня лично разобраться. Прошу, пройдемте.
Кабинет я подготовила заранее. По моему приказу из дома привезли тяжелое, обтянутое бархатом кресло — в казенных стульях клиент чувствует себя просителем, а в домашнем кресле — инвестором. Бельская сначала было присела, но потом подскочила и минуты три продолжала топать из угла в угол, шурша юбками, как рассерженная кобра.
— Выдать мне эту мадам Х! Немедленно! Кто посмел писать про прореху? Кто пустил этот слух про любовницу графа?! — она била сложенным веером по ладони, и я видела, что про модистку мадам Жюли она даже не вспомнила. Это был мой первый профессиональный триумф в XIX веке. В этом мире сословных границ люди даже представить себе не могли, что какая-то швея, которой задолжали пару сотен рублей, может организовать медиа-кампанию против целой графини. Для Бельской «мадам Х» была призраком из высшего общества, опасной соперницей, но никак не женщиной с иголкой и ниткой.
