Безупречная репутация

Марьяна Брай
Безупречная репутация

Глава 1

Когда я открыла глаза, первой мыслью было, что мой менеджер переборщил с креативом для корпоратива. Над головой распластался потолок такой высоты, что на нем можно было бы разместить наружную рекламу целого жилого комплекса, а вместо привычного минимализма моей спальни я созерцала лепнину с пухлыми купидонами, которые целились в меня из луков с выражением лиц серийных убийц.

— Лизанька! Господи, Лизанька, душенька, приди в себя! Не пугай папеньку! — Голос над ухом вибрировал, как старый холодильник.

Я повернула голову. Над кроватью навис мужчина. Бакенбарды — по три рубля пучок, взгляд — как у побитого спаниеля, и запах… Боже, от него пахло не парфюмом от Tom Ford, а какой-то смесью духов, краски и табака! Чистого табака, запах которого я узнала лишь в поездке на Кубу.

— Так, — сказала я, и мой голос прозвучал как писк потревоженного бурундука. — Очень смешно. Вадик, это ты? Если это розыгрыш на мой юбилей, то предупреждаю: бюджет на твой отдел я сокращу до стоимости пачки сухариков. Вылезайте из-за штор! Где камеры?

Мужчина замер, его лицо вытянулось, став еще более похожим на грустную грушу.

— Дочка… Лизанька… Ка-ме-ры? Какие камеры, ангел мой? Ты о чем шепчешь? Это я, Платон Сергеевич, отец твой!

— Отец мой в Химках на даче огурцы закатывает. Пятьдесят шестую банку! — рявкнула я, пытаясь сесть. — Чья это шутка? Кто спонсор банкета? Если это конкуренты из «Медиа-Стар», то передайте им, что корсет — это уже перебор, это нарушение прав человека и Женевской конвенции! Снимите с меня этот панцирь, я дышать не могу! — Я дернулась, и тут же в комнату, подпрыгивая, как мячик для пинг-понга, влетела девица в чепчике.

Она была такой субтильной и дерганой, словно ее только что достали из розетки.

— Эт-то что за будуар царя Гороха? — хмыкнув, огляделась я.

— Ой, барышня! Ой, Елизавета Платоновна, вы никак бредите! — вскрикнула тощая в чепце, выпучила и без того на выпучку глаза, и выронила медный таз. Звук был такой, будто в моей голове решили устроить репетицию оркестра тяжелого рока.

— Марфутка, тише ты, дура! — прикрикнул на нее «отец».

— Марфутка? Серьезно? — я расхохоталась, но смех перешел в кашель. — Ребята, сценарий — дно. Китч. Лубок. Актерская игра на троечку. Где мой телефон? Мне нужно позвонить адвокату и в службу доставки еды, я от этого вашего «реалити» проголодалась.

В этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее вынесли штурмом. В комнату ввалился молодой человек — холеный, с усиками, которые он, очевидно, подкручивал перед зеркалом, но выглядел вполне себе лампово для сего представления.

Вид у него был такой, словно он только что выиграл в лотерею и сразу же ее пропил.

— Очнулась наша спящая красавица! — провозгласил он, картинно прижимая руку к сердцу. — Лиза, душа моя, ты решила умереть прямо перед моим первым выходом в мужской клуб? Не комильфо, сестрица, совершенно не комильфо!

Я посмотрела на него с нескрываемым презрением. Мой опыт подсказывал, что паренек далеко пойдет, если, конечно, не заплывет жирком.

— Ты еще кто? — буркнула я, решив игнорировать его клоунаду. — Аниматор?

— Я? — он картинно обиделся, вопросительно глянул на остальных актеров, но собрался и продолжил: — Я твой обожаемый брат, Николай! Для друзей — Коко, для тебя — источник всех жизненных мудростей и долгов. Что за дивный вид у тебя сегодня, Лизи? Словно ты увидела привидение или, упаси бог, счет от портнихи.

Я не удостоила его ответом. В голове пульсировала мысль: «Они не раскалываются». Если это розыгрыш, то актеры — просто маньяки системы Станиславского.

— Хватит! — я сорвала с себя тяжелое одеяло. — Шоу окончено. Я ухожу. Где моя одежда? Мое пальто? Мои сапоги?

Я вскочила с кровати, ожидая привычной одышки и тяжелого колыхания своих законных ста двадцати сантиметров в бедрах. Но тело было… странным. Оно было легким. Слишком легким. Я словно не шла, а летела, едва касаясь босыми ногами пушистого ковра с восточными узорами. Мой путь к выходу преградило огромное зеркало в тяжелой золоченой раме. Я остановилась перед ним, собираясь поправить прическу и выдать финальную гневную тираду. Слова застряли в горле. Из зеркала на меня смотрело… существо.

Это была девушка. Лет восемнадцати. Бледная, как свежевыстиранная простыня, с огромными испуганными глазами цвета крепкого чая. У нее были густые каштановые волосы, рассыпанные по плечам, и — о боги! — шея. Настоящая, длинная шея, а не тот переход от головы к плечам, который я привыкла маскировать шарфиками от Hermes.

Я подняла руку. Существо в зеркале повторило движение. Я потрогала свою талию — руки почти сомкнулись. В той, прошлой жизни, я была «женщиной в самом соку», «приятной полноты» и «обладательницей грандиозного харизма-фактора». Здесь же я была тонкой, как тростинка, которую забыли полить.

— Мать твою… — прошептала я. — Это что, фильтр такой? Глубокий ретушь в реальном времени? Я подошла вплотную к стеклу, едва не коснувшись его носом. Никаких пикселей. Никакой сетки. За кожей пульсировала живая жилка.

— Лизанька, что с тобой? — Платон Сергеевич подошел сзади, его лицо в зеркале выглядело до ужаса реальным. — Ты словно себя не узнаешь.

До меня начало доходить. Медленно, как осознание того, что ты провалил тендер всей жизни. Все эти сказки про попаданцев, над которыми я подтрунивала, потягивая просекко в офисе… они были не сказками. Они были инструкцией по эксплуатации, которую я не удосужилась прочитать.

— Лизи, ты так смотришь на зеркало, будто ждешь, как оно молвит, что ты на свете всех милее, — подал голос Коко, развалившись в кресле, бесцеремонно вертя в пальцах серебряную щетку для волос.

В этот момент из тени угла вышла еще одна фигура. Девушка, чуть старше той, что отражалась сейчас вместо меня в зеркале, в строгом, почти закрытом платье. У нее было лицо человека, который знает, где зарыты все трупы в этом доме, и лично подписывал счета за лопаты.

— Елизавета Платоновна, вам не стоит так резко вставать, — сказала она холодным, идеально поставленным голосом. Это была не прислуга. Вернее, она играла не прислугу! Это был кто-то рангом выше. — Доктор предупреждал об опасностях приливов крови к голове после обморока.

— А это кто? — я обернулась к отцу, стараясь сохранить остатки своего профессионального самообладания. — Ваша личная нейросеть в юбке?

— Это же Софья, — растерянно моргнул отец. — Софья Дмитриевна, твоя подруга и… ну, ты же сама просила, чтобы она пожила у нас после смерти её родителей. Она же тебе как сестра!

Я посмотрела на Софью. Та ответила взглядом, в котором читался недюжинный интеллект и легкое подозрение. Понятно. Напарница, или как там назывались эти приживалки, с которыми девушки вечно мотались, дабы, упаси Господь, не быть замеченной наедине с мужчиной. Кроме прочего, мне она показалась единственным вменяемым человек в этом дурдоме, кроме меня. Ну… если это Шапито на минималках действительно окажется другим веком.

— Так, — я глубоко вдохнула, стараясь не лопнуть в корсете. — Давайте проведем короткую летучку. Значит, я — Лизавета?

Все кивнули настолько синхронно, что я чуть не заржала в голос.

— Это — мой отец с бакенбардами. Это — брат-паразит Коко. Это — Софья, совесть нашего дома. А там, в дверях, дрожит Марфутка, которая явно ждет, что я сейчас превращусь в оборотня. Правильно?

— Лизи, ты сегодня на редкость… лаконична, — хмыкнул брат. — И где ты набралась этих странных слов? «Летучка», «паразит»… весьма оригинально.

Я заставила себя сесть обратно на кровать. Паника — плохой советчик. Если я действительно в прошлом, в теле восемнадцатилетней дворянки с отрицательным балансом веса и, подозреваю, таким же балансом в банке и правах, то качать эти права сейчас — прямой путь в желтый дом. А там мне мой язык не поможет, там из приятного только смирительная рубашка из натурального хлопка. Нужно разобраться.

— Как меня зовут полностью?

— Елизавета Платоновна Вторая! — со всей серьезностью ответил «батюшка».

— Вторая? — удивилась я, поскольку имя Елизавета я носила все свои почти пятьдесят лет, а вот фамилия моя была «Первая». Да, родители мои – те еще шутники, но в жизни это имя очень помогало, и даже давало понять, что шутки со мною – плохая затея!

— Значит, братец мой – Николай Второй? — внутри меня назревал такой хохот, что сжимавший мое туловище корсет уже не выдерживал.

— Все так, — вставила Софья, все еще присматриваясь ко мне, как к диковинной зверушке, из чего я сделала выводы, что надо сбавить обороты, а то не доживу до полного выяснения вводных – увезут лечить током и ледяной водой. Хотя… тока тут может еще не быть!

— А год сейчас… какой? – спросила я вкрадчиво.

— Одна тысяча восемьсот пятидесятый, — пролепетал «батюшка».

В голове проскакали даты, и я, боясь ошибиться, предположила все же, что время Николая Первого… Значит, семейка тоже с «изюминкой»…

— Через пару Александров, ты, Николашенька, очумеешь от удивления, — прошептала я себе под нос. — Если это, конечно, не сумасшествие, или… кома, в которой нахожусь сейчас под забористыми препаратами.

Я почувствовала, что у меня начали трястись руки...

— Выйдите все, — сказала я тоном, которым обычно закрывала совещания по кризисному пиару. — Марфутка, ты останься. Будешь работать моим поисковиком.

— Кем-кем, барышня?! — пискнула горничная, роняя на пол полотенце.

— Обучать буду на ходу, — отрезала я. — Папенька, Коко, Софья — идите по своим делам. Жива я, и, вроде даже здорова. Помоги корсет снять, Марфа, а то не вдохнуть, как говорится, и не… это.

Отец, выглядящий так, словно его только что помиловали, поспешно потащил Коко за рукав к выходу. Софья задержалась в дверях на секунду, окинула меня долгим взглядом и молча кивнула. Она мне уже нравилась. Редкий тип понимающего зрителя.

Когда за ними закрылась дверь, я повернулась к зеркалу и подмигнула своему новому отражению. — Ну что, Лизавета Вторая, — прошептала я. — Посмотрим, как девятнадцатый век пожуёт и переварит современную акулу.

Глава 2

Весь остаток дня я провела в режиме «энергосбережения», который больше напоминал глубокую депрессию. Я забаррикадировалась в своей комнате, если можно так назвать этот филиал Эрмитажа с запахом нафталина и девичьих грез. Состояние «не в своей тарелке» сменилось состоянием «не в своем теле», и это пугало до икоты.

Единственным источником связи с реальностью — если этот сюрреализм вообще можно называть реальностью — стала Марфутка. Слава богу, девочка оказалась настоящей информационной сокровищницей, из тех, кого в моем агентстве называли «сливными бочками». Стоило мне просто кивнуть, как она включала режим радиовещания без пауз на рекламу.

— Ой, барышня, ну и напугали вы нас! — причитала она, яростно взбивая подушки. — Аккурат на крыльцо вышли, а под утро-то подморозило, гладь как зеркало! Вы только ножку занесли, а юбки-то тяжелые, бархат-с… И как ахнетесь! Затылком прямо о гранит. Папенька ваш аж чашку с чаем выронил, так и стоит теперь в столовой пятно, ничем не вывесть.

Я слушала её, лениво перебирая пальцами кружево на сорочке. Тело ощущалось чужим, как арендованный костюм, который тебе явно мал в плечах, но велик в талии.

— Марфуш, — подала я голос, стараясь попадать в тональность кисейной барышни, — а напомни-ка мне… вот чисто для проверки твоей памяти, как мы тут вообще живем? Кто в доме главный, кто мимо проходит?

Марфутка на секунду замерла с наволочкой в руках, округлив глаза:

— Ой, барышня, неужто всё из головы вылетело?

— Проверяю тебя, говорю же! — отрезала я тоном начальника отдела кадров. — Стану я из-за какого-то льда всё забывать. Давай, не отвлекайся.

Марфутка облегченно выдохнула и застрочила еще быстрее. Из её болтовни я выудила, что мы — дворяне «средней руки с уклоном в левую нижнюю», что матушка скончалась, оставив папеньку с газетой и двумя чадами (мной и этим Коко), и что дела наши, мягко говоря, пахнут керосином.

Когда голова более-менее перестала имитировать колокол, я совершила героический марш-бросок к подошвенному подоконнику. Уселась на него, поджав ноги. Странная, и совершенно неудобная раньше поза стала настолько приятной на деле, что защемило в груди.

Петербург девятнадцатого века выглядел как очень дорогой, но не слишком чистый исторический фильм. Дорога, проходящая от дома метрах в десяти была вымощена камнем, по которому с грохотом проносились кареты и пролетки. Лошади фыркали, извозчики орали что-то нечленораздельное, а прохожие кутались в шинели и пальто. Дом напротив был монументален и мрачен, но на первом его этаже жизнь била ключом. Над дверью красовалась вывеска с золочеными буквами: «Чайная торговля товарищества Высоцкого».

Люди входили туда с постными лицами, а выходили, прижимая к груди заветные свертки, и лица их светлели прямо на глазах.

«Маркетинг работает во все времена», — цинично подумала я. Масштаб массовки впечатлял. Если это розыгрыш, то бюджет у него больше, чем у Олимпиады. Но главное доказательство было не за окном. Оно было здесь, под кружевной сорочкой. Я посмотрела на свой плоский — боже мой, по-настоящему плоский! — живот.

В той жизни я десять лет воевала с каждым лишним эклером, и эклеры обычно побеждали со счетом 5:0. Здесь же я была тонкой, как тростинка, изящной и… пугающе молодой. Кожа светилась так, будто её отфотошопили еще до рождения.

«Ну что ж, Лизавета, — сказала я своему отражению в темном стекле. — Визуальный ряд у нас на пятерку. Осталось разобраться с контентом».

Утро началось с экзекуции. Марфа влетела в комнату с энтузиазмом кавалерийского офицера перед боем. Умывание, причесывание, облачение… Когда она начала затягивать на мне корсет, я поняла, почему женщины того времени постоянно падали в обморок. Это не мода, это пыточный инструмент для подавления политической воли.

— Елизавета Платоновна, к завтраку извольте, — пропела она, втыкая последнюю шпильку мне в затылок. — Папенька и Николай Платонович уже за столом-с. Ждут-с. «Ну, пошли в логово льва», — подумала я, поправляя юбку.

В столовой висела такая тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло где-то в соседнем квартале. Папенька — Платон Сергеевич — сидел во главе стола, печально глядя в тарелку с овсянкой. Коко вяло ковырял вилкой ветчину, выглядя так, будто его только что переехал конный трамвай. При моем появлении оба синхронно вскинули головы. В их глазах читалось ожидание: заору ли я снова про «камеры» и «адвокатов» или просто начну кидаться посудой.

Я мило улыбнулась — так, как улыбалась спонсорам, когда смета увеличивалась втрое.

— Доброе утро. Прошу прощения за вчерашний… перформанс. Головой знатно приложилась, в глазах двоилось, вот и несла чепуху несусветную. Сейчас всё в порядке. Почти.

Папенька выдохнул так громко, что пламя свечи на столе дрогнуло.

— Слава богу! Лизанька, душа моя, мы так испугались. Доктор сказал — сотрясение мозга, покой нужен. Но ты, я вижу, бодришься?

— Бодрюсь, папенька, — я присела за стол, оценивая сервировку. Серебро тусклое, фарфор со сколами. Ясно, финансовая подушка превратилась в половую тряпку.

— Расскажите-ка мне лучше, как у нас дела. А то я из-за этого падения чувствую себя… дезориентированной. Чем живет наше семейное гнездо? Николай, которому действительно, больше подходило дурацкое Коко фыркнул, не поднимая глаз.

— Дебютом твоим оно живет, сестрица. Который, судя по всему, откладывается до морковного заговенья, — малец, по всей видимости, пользовался мягкостью отца, и встревать в разговоры не то что любил – не мог без своих «пяти копеек».

Отец нахмурился и отставил чашку. Он выглядел как человек, который всю жизнь пытался построить храм, а в итоге построил карточный домик, и теперь дует на него, чтобы не рухнул.

— Дела, дочка… — он замялся. — Дела идут своим чередом. Газета наша, «Светский Петербург», всё так же востребована… в определенных кругах.

— В кругах тех, кому нечем растопить камин? — не удержалась я. — Папенька, давайте на чистоту. Я, конечно, «головой ударилась», но не до стадии амнезии базовых инстинктов. Издание убыточно?

Платон Сергеевич вздрогнул и глянул на меня с большим удивлением. Судя по его лицу, слово «убыточно» в этом доме было сродни нецензурному.

— Ну… как тебе сказать. Объявления о продаже подержанных карет и некрологи приносят не так много, как хотелось бы. Но это мое детище! Душа моя! Я ведь каждый номер собственноручно вычитываю…

Я смотрела на него и видела классический тип «клиента-идеалиста». Добрый, образованный, бесконечно наивный человек, который думает, что качество продукта гарантирует продажи. Ага, щас. В 2024-м он бы вел блог про бабочек с тремя подписчиками и искренне удивлялся, почему рекламодатели не стоят в очереди.

— И в чем главная беда? Кроме отсутствия креатива? — спросила я, деловито намазывая масло на булку. Корсет заскрипел, протестуя против углеводов. Я в очередной раз прикусила язык: вот ведь дура, никак не могу следить за ним и не вставлять эти слова из моей привычной жизни.

— Беда в том, Лиза, — подал голос Коко, — что Аркадий Викторович Столпянский, наш дорогой совладелец, больше не хочет быть «совладельцем». Он хочет быть хозяином. Или получить свои деньги назад. А денег, как ты понимаешь, нет. Даже на мои новые перчатки.

— И много мы ему должны? — я подняла бровь. Отец побледнел.

— Всю газету, дом и, боюсь, твое приданое, которого и так… хм… негусто. Он настаивает на возврате долга до конца сезона. Или…

— Или? — я чувствовала, как во мне просыпается азарт. Старая добрая схема: рейдерский захват через долговые обязательства.

— Или свадьба, — тихо закончил Платон Сергеевич. — Он предлагает объединить капиталы и… судьбы. Лиза, он человек почтенный, состоятельный. Немолод, конечно, но…

Я чуть не подавилась булкой. Вот оно что. Классика жанра. Слияние и поглощение в самом буквальном смысле. Но вторым элементом так называемого слияния душ и тел в этой семье могла быть… только я!

«Так, Лизавета Первая-Вторая, — подумала я, глядя на поникшего отца. — Перед тобой совершенно непрактичный мужик, владеющий СМИ в центре культурной столицы, и хищник, который хочет прибрать это СМИ к рукам, прицепом забрав тебя в качестве мебели. Это же золотая жила! Да я из этой газетенки сделаю такой холдинг, что Столпянский сам мне за рекламу приплачивать будет».

— Папенька, — сказала я, вытирая губы салфеткой. — Не надо меня продавать. Считайте, что мой ушиб головы открыл у меня чакру… то есть, дар предвидения и управления массами. Газета не умрет. Мы сделаем из нее «Светский Петербург», который будут читать даже в Зимнем дворце под одеялом.

Отец посмотрел на меня так, будто я предложила ему слетать на Луну на паровозе. Коко прыснул в кулак. А я почувствовала, как внутри меня начинает работать привычный мотор. Пятидесятый год махрового векая? Отлично. Здесь нет интернета, зато полно людей с грязными секретами и потребностью в чистоплотной репутации.

Двери столовой отворились, и в комнату вошла Софья. Если бы в моем времени существовал эталон «строгого завуча в теле молодой аристократки», Софья заняла бы в этой палате мер и весов центральное место. Подтянутая, затянутая в тёмное платье так плотно, что, казалось, она не дышит, а совершает фотосинтез, она несла себя к столу как священный Грааль.

— Доброе утро, — её голос прозвучал как удар серебряной ложечки о хрусталь. Никакой суеты, никакой Марфуткиной прыти. Она присела на край стула, расправила салфетку и внимательно посмотрела на меня. В этом взгляде было больше рентгена, чем в современном томографе.

— Лиза, душенька, — Софья едва заметно улыбнулась одними уголками губ. — Вижу, румянец вернулся. Мы все вчера не находили себе места. Надеюсь, временное помутнение рассудка осталось в той ледяной луже на крыльце?

Я неопределенно хмыкнула, сосредоточенно ковыряя вилкой омлет, который здесь называли как-то иначе, но на вкус он был вполне съедобным.

— Сонечка, я в полном порядке, — ответила я, примеряя на себя амплуа «послушной девочки». Голос всё еще казался мне чужим, но я уже начала к нему привыкать, как к новому интерфейсу в айфоне.

— Это похвально, — кивнула Софья, бросив короткий взгляд на Платона Сергеевича.

— Сейчас не время для девичьих обмороков и капризов. Ты должна послушать отца. Нам всем… — она сделала крошечную паузу, и я кожей почувствовала, как под этой фразой «нам всем» скрывается её личный страх за завтрашний день, — …нам всем будет спокойнее, если ты вникнешь в дела и поможешь сохранить то немногое, что осталось от семейных активов.

Я посмотрела на неё поверх чашки. «Логично, дорогая», — подумала я про себя. Софья была умна. Она прекрасно понимала: если газета «Светский Петербург» окончательно превратится в туалетную бумагу для извозчиков, её собственное положение «подруги-наперсницы» при богатом доме лопнет как мыльный пузырь. А идти в гувернантки к каким-нибудь купцам ей явно не улыбалось. Там масло на хлеб мажут не так густо, да и манеры хромают.

— Я всё выслушаю, Софья. Не беспокойся, — кротко сказала я, стараясь не заржать от собственной праведности. — Папенька как раз собирался ввести меня в курс дела.

Софья удовлетворенно кивнула и принялась за свой тост, а я подумала, что из этой женщины вышел бы отличный финансовый контролер. Жесткий, неподкупный и чертовски мотивированный чужим разорением.

Когда отец, а следом и Софья, воспитанная в уважении к хозяину дома, вышли из-за стола и покинули столовую, я решила взяться за второго по глупости обитателя этого дома. Правда, надежда была, что дело в его возрасте, и со временем этот молодой человек станет умнее, надежнее. Не хотелось стыдиться своего собственного брата, раз уж судьба распорядилась вот так!

— Коко, — я повернулась к брату. — Твои перчатки подождут. После завтрака расскажешь мне всё, что знаешь о Столпянском. В деталях. Его любовницы, его долги, его любимый сорт табака.

— Лиза, ты пугаешь меня. Откуда я это узнаю? В обществе принято говорить только о том, что на виду! — пробормотал Коко.

— Привыкай, братец. Это называется — стратегия захвата рынка. И, коли ты любишь светскую жизнь, то лучше слушать во все уши и смотреть во все глаза, иначе, мир покажется тебе несправедливым и грубым уже скоро.

Я встала из-за стола, ощущая странную легкость. Быть молодой и стройной — это бонус. Быть умной и опытной — это оружие. А быть Елизаветой Второй в городе, который еще не знает, что такое черный пиар — это просто подарок судьбы.

Глава 3

Этот день моей новой жизни начался с того, что я официально объявила войну корсету. Точнее, мы заключили временное перемирие: он не ломает мне ребра, а я не пытаюсь перерезать его кухонным ножом. Поэтому, несколько минут, воющую, как собака Баскервилей Марфу я убеждала не затягивать его до посинения. Она сдалась, когда я намекнула, что и без того голова кружится, и, если умру, виноватой будет она.

Весь день я посвятила промышленному шпионажу в масштабах отдельно взятого частного владения. Если верить выпискам из моей памяти, которые загружались крайне медленно, как через роутер в подвале, наш особняк на Кирочной был вещью статусной, но изрядно поношенной.

Двухэтажная махина с лепниной, которая местами напоминала осыпавшуюся с прыщей пудру на лице стареющей кокетки. Внутри — анфилады комнат, в которых можно было бы разместить три коворкинга и небольшую дизайн-студию, но сейчас здесь гуляли только сквозняки и запах мастики. Ковры были заметно протерты, хоть и чисты, вазы, давно не видевшие цветов, расставлены хаотично, словно только ради того, чтобы не стоять кучей на подоконнике.

Я вышла во двор. Осень начиналась красивая, золотая. Первые морозцы по утрам еще не сделали траву серой и осклизлой, редкое в Петербурге солнце по утрам щедро лило свои лучи до обеда, и этого доставало, чтобы не погрузить конец лета в хтонь и мрак.

За домом обнаружились конюшни. Огромные, добротные, пахнущие сухим сеном и застарелым навозом — ароматом, который, в этом времени, видимо, заменял запах выхлопных газов премиальных авто. Конюшня была рассчитана на добрый десяток лошадей, эдакий подземный паркинг для элиты. Но в стойлах сиротливо переминались с ноги на ногу всего двое: каурая кобыла с грустными глазами и какой-то пегий мерин, который посмотрел на меня с таким сочувствием, будто знал состояние нашего банковского счета.

Конюх с мальчишкой лет десяти, которых я увидела, явно были единственным персоналом в конюшне, и, судя по взгляду на меня, совсем не переживали, что я о них подумаю. Скорее всего, они уже подыскивали местечко понажористее, чем наше семейное гнездышко.

«М-да, автопарк явно поредел», — отметила я про себя, выходя за ворота. Петербург обдал меня сыростью и шумом. Я стояла у кованой ограды, впитывая эпоху, как сухая губка — коньяк. Мимо протарахтела пролетка, извозчик в нахлобученном армяке смачно сплюнул на мостовую.

Поразило меня и то, что некоторые, кажется, совсем незнакомые слова, названия вещей, всплывали в моей голове так скоро. Да, я была серой мышью, «синим чулком» с самого детства – книги меня интересовали куда больше людей, и тем более, развлечений. И это дало мне огромный багаж знаний. Хорошая память и умение разговаривать, в нужном месте вставить нужное слово, а то и шутку, привлекают куда больше. чем накачанные губы, если все, что тебе требуется – сотрудничество, а не брак.

Дамы в необъятных кринолинах плыли по тротуарам, словно парусники, лавирующие между лужами. Это был хаос, лишенный неоновых вывесок, но наполненный живой, грубой энергией.

— Лиза! Ты с ума сошла? — Голос Софьи разрезал воздух, как скальпель. — Без шляпки! Без сопровождения! Прямо у ворот! Ты хочешь, чтобы завтра весь город обсуждал, как дочь Платона Сергеевича окончательно лишилась рассудка после падения?

Я медленно обернулась. Софья стояла за моей спиной, скрестив руки на груди. В её позе было столько властности, что я невольно сделала вывод: прежняя Лизанька была редкостной рохлей, комнатной фиалкой, которой можно было указывать даже направление вдоха.

— Сонечка, — я улыбнулась своей самой «профессиональной» улыбкой, от которой у моих подчиненных в прошлой жизни обычно холодели ладони. — Во-первых, не кричи. У меня всё еще мигрень, а твой ультразвук её не лечит. Во-вторых, не переживай так за мою репутацию. Она — дама капризная, привыкнет.

Софья поперхнулась воздухом. Её идеальные брови взметнулись к челке.

— Не кричать? Лиза, я лишь забочусь о тебе…

— Заботься потише, дорогая. Я просто вышла подышать воздухом. Иди, я скоро вернусь.

Я оставила в состоянии когнитивного диссонанса. Внутри меня ликовал маленький внутренний антагонист: первый раунд за мной. Софья была полезна как контролер, но роль «мамочки» в моем сценарии вакантна не была.

Обед прошел в гробовой тишине. Папенька сосредоточенно изучал газету, а после - тарелку с супом, Софья демонстративно молчала, поджав губы, а Коко… Коко не было. Его стул сиял пустотой, как дыра в нашем семейном бюджете.

Ужин повторил диспозицию, только Платон Сергеевич выглядел еще более помятым и мрачным, а Софья — еще более праведной. Разговора не получилось – все были погружены в свои мысли, отвечали односложно, нехотя, хоть и пытались играть в теплые отношения. Я как никто знал, что количество денег на счете прямо пропорционально атмосфере в доме. Заботы и долги угнетают, а шанс оказаться содержанками унижает сильнее всего. В этом наши взгляды с папенькой совпадали идеально, и теперь я знала куда нажимать и где подкрутить, чтобы он принял правильное решение.

Выходить замуж мне хотелось лет в тридцать, и то, я списывала потом это желание на гормоны, буйно расцветшие в моей голове из-за природного процесса в организме, но присмотревшись к тройке претендентов, на тот момент крутившихся рядом, логически победила природу.

Мне потом говорили, что я не там искала, но даже мой просчитывающий всё и вся мозг не был лишен романтики. Я искренне верила, что браки заключаются на небесах, и нужен тот самый первый взгляд, задержанный вздох, нужно чтобы сердце пропустило удар, когда я увижу того самого, предопределенного мне небом и судьбой.

Поэтому, брак с папенькиным врагом я сейчас рассматривала в самую последнюю очередь.

Я легла спать, но сон не шел. Мне нужен был Николай. В любом бизнесе нужен человек, который знает, где в этом городе подают лучшие сплетни, и кто с кем спит в обход приличий. Мой брат был идеальным кандидатом на роль отдела инсайдов.

Около четырех утра, когда сон, наконец, начал смеживать мои веки, дом вздрогнул. Послышалась возня, приглушенный мат и звук падающей подставки для тростей. Я накинула халат, это чертовски тяжелое, густо испещренное золотой вышивкой сооружение из бархата и вышла в коридор. Коко — или Николай Платонович, если официально — пытался штурмовать лестницу. Его цилиндр съехал на затылок, галстук напоминал побежденную змею, а от амбре, исходившего от него, можно было бы заправить небольшой дирижабль.

— О-о, Лизавета… — он замер, сфокусировав взгляд на мне. — Ты чего… не спишь? Бессонница после … этого… штурма гранит головой?

Я схватила его за локоть и, несмотря на его попытки изобразить вольную перелётную птицу, затащила в свою комнату. Усадила в кресло, где он тут же обмяк.

— Так, Коко, — я присела напротив, проигнорировав правила приличия. — Пьяные нотации читать не буду, это скучно. У меня к тебе деловое предложение.

— Предложение? — он икнул. — Ты хочешь, чтобы я… купил тебе новых лент? Лиза, казна пуста… Я пью, пока мои друзья угощают меня, но скоро это прекратится… к моему ве-ли-ко-му сожалению.

— Забудь про ленты. Мне нужны сплетни. Самые грязные, самые свежие. Кто в Петербурге сейчас на грани позора? У кого из тузов репутация трещит, как корсет после обеда? О ком шепчутся в кулуарах клубов, где ты спускаешь чужие деньги?

Николай внезапно протрезвел — ну, насколько это возможно для человека, наполовину состоящего из шампанского. Он посмотрел на меня как на говорящую собаку.

— Лиза… ты ли это? Какие сплетни? Зачем тебе эта грязь?

— Затем, братец, что твоя веселая жизнь стоит денег. А денег у папеньки осталось только на то, чтобы купить веревку и мыло. Если мы не превратим нашу газету в главный рупор истины… или хотя бы очень правдоподобной лжи, то через месяц ты будешь играть на гармошке у Казанского собора.

Коко почесал переносицу, и в его глазах зажегся огонек азарта.

— Ну… — протянул он. — Есть один полковник… Его жена вчера сбежала с учителем фехтования, но официально «уехала на воды». А еще Шелестов… Евгений Шелестов. О-о, там такая история, Лиза, что твои уши завянут… Чего это я разоткровенничался… с девицей? — Коко вдруг покраснел и уставился на меня виноватым взглядом.

Я вытащила из ящика стола карандаш и клочок бумаги.

— Поверь, я знаю о жизни людей куда больше твоего. Одно дело – молчать о своих знаниях, братец, а совсем другое – использовать их. Нам сейчас не до приличий, знаешь ли. Думаешь, мой муженек станет вас содержать? Да ни за что! Такие акулы умеют считать деньги, и с тобой, как с содержанкой, очень быстро перестанут общаться друзья, а жениться тебе придется на вдовушке с тремя детьми и ее вечной мигренью. Такой жизни хочешь?

— Нет, — совершенно уже трезвым, и вполне оценивающим свои шансы тоном ответил Коко. В его взгляде читалось, что он именно сейчас представляет свою будущую жизнь, и впадает все в большее уныние от таких перспектив. Я порадовалась, что нащупала самую главную мотивацию братика.

— Шелестов? Продолжай, Коко. Считай, что ты только что прошел собеседование на должность главного репортера. Выкладывай всё. Город за окном всё еще спал, но в моей комнате только что зародился первый отдел сбора данных «Петербургского пиар-агентства Лизы Второй». И, судя по загоревшемуся лицу брата, этот кейс обещал быть легендарным.

Глава 4

Утро в Петербурге — это всегда соревнование между сыростью, серостью и запахом свежевыпеченных калачей из лавки на углу. Последний, к слову, проигрывал. Я сидела за столом в столовой, стараясь сохранять осанку, подобающую дворянке, и одновременно не заснуть прямо в тарелке с овсянкой. Напротив меня устроился Коко. Вид у него был такой, будто его всю ночь жевали, но так и не решились проглотить. Глаза припухли, галстук был завязан с грацией человека, пережившего кораблекрушение.

Он смотрел на меня поверх кофейной чашки — долго, не мигая, с таким выражением, будто пытался разглядеть в привычном интерфейсе сестры вредоносное программное обеспечение.

— Лиза, ты вчера… хм… была весьма конкретна под утро, — наконец прошептал он, наклонившись, пока отец с Софьей обсуждали погоду и, почему-то цены на недвижимость. — Ты всегда так крепко хватаешь людей за лацканы, когда хочешь поговорить о светских сплетнях?

Я мило улыбнулась, откусывая кусочек поджаренного хлеба.

— Привыкай, Коко. Жизнь — субстанция переменчивая. Чтобы в ней закрепиться, нужна твердая рука. Ты со мной? – по-свойски поинтересовалась я. Мне сейчас верный помощник был нужен сильнее, чем воздух, и я боялась, что протрезвев, Коко отступит, сдаст позиции.

— Еще бы! Я даже не страдал головными болями сегодня, поскольку протрезвел от нашей беседы, сестрица. И как такое могло прийти в твою светлую голову… ах, точно, это твое падение. Вероятно, чтобы и мне начать видеть жизнь иначе, надобно приложиться к порогу. Наверное, этим я и займусь сразу после обеда, — настроение у Николая было отменное, и самое главное – он не передумал. Это было единственным, что меня сейчас радовало. Если не считать наличие талии и шеи в моем новом теле.

Отец, сидевший во главе стола, объяснял Софье, что переезд в Москву, возможно, был бы полезен всем нам. Платон Сергеевич за последние сутки словно уменьшился в размерах. Он как-то весь «скукожился» — идеальное слово из моего лексикона XXI века, которое здесь еще не изобрели, но явление уже вовсю процветало. Он был замкнут, как сейф со сломанным кодом, и излучал такую меланхолию, что даже сливки в кувшине, казалось, вот-вот прокиснут.

Софья же, напротив, была наэлектризована. Она сидела по левую руку от отца, прямая, как инквизиторский столб, и её безмолвное неодобрение в мою сторону ощущалось кожей.

— Я считаю, нам нужно бороться, а не искать пути к отходу. К слову, я понимаю, пути к отходу у вас готовятся без меня? Сразу после того, как мной рассчитаются за долги? – не смогла помолчать, и сразу пожалела, потому что отец глянул на меня с такой горечью, что захотелось встать и извинившись, обнять мужчину.

— Лизанька, — прошипела Софья тем самым тоном, которым обычно зачитывают смертные приговоры или сообщают об отсутствии скидок в «Глобус Гурмэ», — мне кажется, твоё падение… хм… высвободило в тебе некие черты, которые раньше ты благоразумно держала при себе. Твоё самовольство вчера и сегодня… оно расстраивает папеньку. Ты стала резка, ты позволяешь себе суждения, не подобающие твоему возрасту.

Я почувствовала, как под столом Софья нашла мою коленку и выразительно на неё надавила. Видимо, это был сигнал «Заткнись и сиди ровно». Но я никогда не ждала смены погоды. В моем характере было если не разогнать облака, то уехать туда, где солнечно и сухо.

— Папенька, — я игнорировала Софью, глядя прямо в усталые глаза отца. — О чем ты так сильно переживаешь? Давай без экивоков. Мы же семья.

Отец вздрогнул. Его серебряная ложечка с мелодичным звоном упала на скатерть. Он посмотрел на меня с таким искренним сожалением, что мне на секунду стало стыдно за свой напор.

— Лиза… деточка, — он тяжело вздохнул. — Как бы мы ни притворялись, в нашей жизни грядут перемены. И боюсь, не те, о которых пишут в модных романах. Он замолчал, и тишина в столовой стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

Софья икнула — деликатно, почти аристократично, — но взгляд её не оторвался от моего лица. Я читала мысли отца как открытый пресс-релиз: он видел только один выход. Продать меня подороже, чтобы спасти газету, дом и Коко от публичного позора. В его мире женщина была активом. В моем — она была тем, кто эти активы перераспределяет.

«Спокойно, Лиза. Только не сорвись на лекцию о феминизме, тебя здесь не поймут», — приказала я себе. Я уже почти созрела для своего предложения, но тут Марфутка, влетевшая в столовую с видом человека, увидевшего конец света, пролепетала:

— Аркадий Викторович Столпянский! С визитом!

Без дальнейшего расшаркивания, и приглашения, правил которых я не знала, но все равно, чувствовала, что они имеют место быть, в комнату вошел хищник.

Если бы в этом году в мире выпускался культовый журнал для мужчин, Аркадий Викторович красовался бы на обложке под заголовком «Как сожрать конкурента и не испортить маникюр». Высокий, с безупречно подстриженной темной бородкой и глазами цвета холодного кофе, он нес в себе ту пугающую уверенность, которую дают только очень большие деньги и абсолютное отсутствие совести. Отец тут же «скукожился» до состояния изюминки. Он встал, рука его заметно дрожала, когда он указывал гостю на кресло.

— Аркадий Викторович… какая неожиданность. Мы как раз…

— Оставьте формальности, Платон Сергеевич, чай не чужие люди, у нас с вами столько общего, не один пуд соли, так сказать…— голос Столпянского был густым и маслянистым, как дорогой португальский портвейн. — Я зашел засвидетельствовать почтение Елизавете Платоновне. Слышал о досадном происшествии на крыльце.

Он повернулся ко мне, и я ощутила физический толчок. Он смотрел на меня не как на «милую Лизаньку», а с вполне отчетливым, неприкрытым вожделением коллекционера, который нашел на аукционе редкий, хоть и немного пыльный экземпляр.

— Ну как вы, душа моя? — он бесцеремонно взял мою руку и запечатлел на ней поцелуй, который длился на полторы секунды дольше приличия.

— Жива, как видите, — ответила я, не отнимая руки, но и не отвечая на пожатие. — Голова гудит, но мысли, к удивлению многих, стали удивительно четкими.

Он уселся рядом со мной, прислуга моментально организовала для него столовые приборы и горячий чай, вокруг него засуетились отец и Софья.

— Скажите, Аркадий Викторович, а какие у вас еще интересы, помимо нашей многострадальной газеты? Есть ли у вас… как бы это сказать… более прибыльные активы? — спросила я, не дождавшись, когда он прожует. Нравилось мне заставлять вот таких гиен показать свою суть. А в этом очень помогали вопросы не вовремя.

Отец поперхнулся чаем. Коко замер с куском булки во рту. Софья, отодвинутая от меня, больше не могла под столом выстукивать на моем колене морзянку, но взгляд ее максимально качественно передавал сообщение: «Прекрати немедленно, идиотка!».

Столпянский приподнял бровь. Мой вопрос о бабках явно не вписывался в его концепцию «беседы с невинной девой». Но шок быстро сменился азартным блеском в глазах.

— О, вы интересуетесь коммерцией? Неожиданно. Полагал, ваш круг интересов — это новые фасоны шляпок и… благотворительность.

— Деньги — это самая честная благотворительность, — парировала я, глядя ему прямо в зрачки. — Они позволяют помогать людям, не тратя время на фальшивые улыбки. Так что там с бизнесом?

— У меня есть хлопковые мануфактуры и кое-какое участие в железнодорожном строительстве, — он усмехнулся, присаживаясь напротив. — Вам это что-то говорит?

— Говорит о том, что у вас хороший инвестиционный портфель, — кивнула я, окончательно добивая окружающих использованием терминологии будущего. — Это внушает уважение.

Аркадий Викторович выглядел так, будто ему в чай внезапно добавили острый перец. Он был шокирован, но, черт возьми, ему это нравилось! Решив выбить его из колеи, я только усилила его интерес к себе. Это говорило о нашем госте только одно – он не гиена, он лев!

— Елизавета Платоновна, вы само очарование в своем новом амплуа, — он перевел взгляд на отца. — Платон Сергеевич, я полагаю, нам не стоит затягивать. Зачем ждать? Свадьба в начале зимы была бы прекрасным решением всех… наших общих затруднений.

— Аркадий Викторович, — вкрадчиво начала я, подавшись вперед так, что наши лица оказались совсем рядом. — Зима — это так… суетно. Холода, метели, гости замерзнут. Мы ведь почти не знаем друг друга. Вы же не покупаете акции… простите, долю в деле, не изучив отчетность? Давайте не будем торопиться.

Отец, почувствовал в моем голосе не страх, а какую-то новую, непонятную ему силу, робко вставил:

— Возможно… возможно, Елизавета права. До весны…

— А лучше до лета, — добавила я, ослепительно улыбаясь. — Летом в Петербурге такая чудесная обстановка!

Столпянский резко поставил чашку на блюдце. Весь его лоск мгновенно испарился, обнажив сталь.

— Лето — это слишком долго, — отрезал он, и от его голоса по комнате прошел холодок. — Платон Сергеевич, вы ведь понимаете ситуацию. Векселя не ждут оттепели и приятной обстановки. Срок истекает. Либо свадьба в январе, либо к февралю вы будете искать жилье на окраинах, а ваша типография отойдет мне за бесценок. Это мой ультиматум.

Он встал, поправил манжеты и посмотрел на меня. В его взгляде теперь было не только вожделение. Лев понял, что перед ним, если не достойный противник, то прекрасная, сильная жертва, которая не сдастся в первую минуту, а заставит его размяться, разогреть кровь, почувствовать себя охотником в полной мере. Я сама ошиблась в тактике. Стоило разыграть чахоточную и припадочную, склонную к болезням и депрессии инфанту, и тогда, возможно, ссылаясь на здоровье, оттягивала бы на нужное время эту чертову свадьбу. Сама виновата!

— Даю вам неделю на осознание неизбежного счастья рядом со мной, дорогая Елизавета, — бросил он с уверенностью, поклонился отцу и вышел, не прощаясь. В столовой воцарилась тишина.

Отец закрыл лицо руками. Я понимала, что он сейчас чувствует: бессилие свое и унижение за то, что не может обезопасить нас всех. И я его совсем не винила.

— Папенька, вы не отчаивайтесь. Есть у меня кое-какие идеи. И если они окажутся утопическими, или не смогу их реализовать, то я соглашусь на брак. Не такой он уж и плохой человек, — чтобы подбодрить отца, соврала я. Несчастных нам в этом доме не нужно, и, если у меня есть хоть какие-то возможности успокоить близких, я это сделаю. Как делала всегда, потому что люди, которые нас любят, не заслуживают боли.

Софья подвинулась гневно засопела мне в ухо. А я сидела и думала: «Неделя. Семь дней на то, чтобы запустить в этом городе репутационную революцию. Вызов принят, господин мануфактурщик».

Глава 5